Призраки прошлого

      

Браавос. 285 год от завоевания Эйгона.

      Солнце клонилось к закату, и город, наконец, накрыла желанная прохлада. Сир Виллем Дарри тяжело вздохнул и платком утер со лба капельки пота. Ему было то жарко, то холодно, еще и боли в коленях значительно усилились. Он старел, его лучшие годы остались позади; меч, который прославил его как рыцаря, становился слишком тяжелым для его рук. Но Виллем, с присущим ему упрямством, цеплялся за жизнь, заставлял себя по утрам вставать с кровати, игнорируя боль. Ему все еще было ради чего жить. Ради кого.       Вот и теперь первая причина жить, его король, юный Визерис, пытался научиться метать кинжал в мишень, прикрепленную к палке, вбитой в землю. А вторая причина сидела на руках у няньки и ела пирожные в тени раскидистого лимонного дерева.       Королю Визерису было десять лет, он значительно вырос за два года, но, увы, нрав его становился все более непредсказуемым и скверным. Визерис был похож на покойного отца, но оставался в глазах Виллема Дарри невинным ребенком.       Когда кинжал снова отскочил от мишени и упал на пыльную землю, Визерис топнул ногой и, зарычав, хотел уйти прочь.        — Неужели вы сдались? — спросил сир Виллем, опираясь о деревянную трость, купленную служанкой на местном рынке. Ноги его распухли и болели, ходить самостоятельно, без поддержки, он уже не мог.       Ответом ему послужил взбешенный взгляд фиалковых глаз. Юный король скрестил руки на груди и насупился.       — У меня не получается, я тренируюсь уже месяц! — вскрикнул он, тряхнув головой. Сир Виллем до сих пор выкрашивал волосы брата и сестры в темный цвет, страшась разоблачения. Визерису это не нравилось, но он пока терпел неудобства. Гиены Роберта Баратеона рыскали совсем рядом, сир Виллем их чувствовал нутром.       — Значит, нужно тренироваться два, — ответил старый рыцарь, улыбаясь королю. — Ваш брат никогда не сдавался.       — Он умел метать кинжалы? — спросил с удивлением Визерис. Сир Виллем довольно усмехнулся. Если что-то и вдохновляло Визериса, то только истории о старшем брате. Он очень любил покойного Рейгара.       — Да, — кивнул сир Виллем, наблюдая за тем, как Визерис подходит к мишени и поднимает с земли кинжал, подаренный ему отцом. — Вот увидите, терпение и труд способны на многое, — подбодрил мальчика рыцарь.       Он прошёл к дереву и осторожно сел рядом с Дейнерис, которая играла с куклой, купленной им на рынке. У девочки, в конце концов, должно быть детство и игрушки. Дейнерис улыбнулась сиру Виллему, к которому была привязана всем сердцем. Она даже пыталась называть его отцом, что Визерис пресёк тут же. Сир Дарри понимал реакцию юного короля, который знал и любил лишь одного отца. Но тем не менее в глазах малышки Дени, как её ласково называл Визерис, сир Виллем был родным и близким человеком.       — Получилось! — вдруг закричал Визерис, и Дейнерис уронила пирожное и землю, втянув голову в плечи. Она тихо пискнула, протянув в сторону сира Виллема пухленькие ручонки. Девочка боялась резких и громких звуков, и брат часто пугал её своими возгласами.       Сир Виллем обнял рукой принцессу, а сам ободряюще посмотрел на неприлично счастливого короля, который с гордостью указал на мишень, из которой торчал кинжал.       — Вы делаете успехи, — склонил в почтении голову сир Виллем. — Однажды вы станете великим воином, как ваш брат.       — Вот только, чтобы победить узурпатора и его псов, я должен стать сильнее и лучше Рейгара, — вдруг мрачно отозвался Визерис и глубоко задумался.       «Вы станете, я постараюсь сделать всё для этого», — подумал сир Виллем. Он уже сделал немало. Около года назад был заключён союз с Мартеллами. Они для вида преклонили колени перед Узурпатором, и по тайному соглашению между Мартеллами и Таргариенами в назначенный час Дейнерис станет женой сына Дорана Мартелла, Квентина.       Виллем Дарри желал склонить на сторону Таргариенов и Тиреллов, которые во время восстания до конца оставались верны Дому дракона. У Мейса Тирелла не так давно родилась дочь, Маргери, если верить донесениям из Вестероса. Она могла бы стать женой Визериса, и тогда на их стороне окажутся богатство и мощь Хайгардена.       Вот только во всём этом плане были дыры. Тиреллы и Мартеллы друг друга, мягко говоря, не жаловали. Смогут ли они объединить силы во имя будущего? В конце концов, враг моего врага — мне друг.       Оставалось надеяться, что кровь узурпатора не приживётся на троне Семи королевств. У короля Роберта I всё ещё не было законных детей, и Виллем Дарри подозревал, что это Дорн постарался. Знал он одного человека, который любил использовать различные отвары и снадобья в своих тёмных делах...       «Справедливость восторжествует. Дракон снова вернётся на Железный Трон, а вместе с ним вернутся все, кто был низвергнут и унижен», — подумал Виллем Дарри, вспомнив хищный и жаждущий мести взгляд Оберина Мартелла, который казался непривычно серьёзным и собранным. Он даже не отпускал шуточек и не ехидничал в своей излюбленной манере.       «Дорн подчинится узурпатору, мы готовы подождать с местью. В конце концов, месть — блюдо, которое подают холодным», — сказал тогда Оберин Мартелл. И Виллем Дарри вздохнул с облегчением. Союз с одним королевством был заключён успешно. Как переманить на свою сторону остальные?       Штормовой Предел будет стоять за Баратеонов до конца. Север тоже отпадал: Эддард Старк никогда не поддержит Таргариенов, помня об участи отца, брата и сестры. Север помнит. Долина тоже останется верна узурпатору, который воспитывался в этом королевстве. Запад связан с узурпатором через Серсею Ланнистер, оставалось уповать, что она не родит сына. Слишком много королевств будет им противостоять. Или, быть может, получится разрушить их союзы?       «Разделяй и властвуй», — подумал Виллем Дарри, глядя на то, как Визерис продолжает тренировку с гораздо большим энтузиазмом, чем прежде.

Дорн. 285 год от завоевания Эйгона.

      Он вошёл в солярий брата и напрягся. Доран сидел в деревянном кресле с высокой спинкой и искусно вырезанными подлокотниками и глядел на карту всего известного мира, расстеленную на полу. В руках он держал трость, которой задумчиво водил по начерченным границам, разделяющим земли.       — Ты звал меня, брат? — сказал Оберин, который не так давно вернулся из путешествия в Эссос. Из Эссоса он привёз союз, необходимый Дорну, и дочь, Сареллу, которую обманом увёз у матери, куртизанки с Летних островов.       Оберин подумывал отправиться в Старомест: его давно волновало, какие тайны скрывает Цитадель... Будет хоть какое-то развлечение, он хотя бы отвлечётся от жажды мести. О, как велик был соблазн отправить подарок узурпатору Роберту в виде отравленного вина! Вот только слишком опасно. Не станет Роберта — будет Станнис, не станет Станниса... Его сменит сопляк Ренли. Да и за спиной узурпатора мощь Севера, Запада, Долины и Речных земель. Значит, план с отравлением короля отпадал. Пока отпадал.       — Да, — кивнул Доран, нахмурив тёмные брови. Он поднял взор от карты и поджал губы. — Кое-что случилось.       Взгляд Дорана заставил сердце Оберина тревожно сжаться. Он помнил, как два года назад брат так же позвал его в солярий и сообщил об убийстве бедняжки Элии и детей, их племянников. Оберин тогда думал, что боль потери его убьёт, ярость была так велика, что он начал писать письма, желая поднять все мечи Дорна на войну возмездия. Но Доран терпеливо объяснил ему, что этот путь ведёт в никуда. Дорн был слаб, как никогда, лучшие из людей ушли сражаться за Таргариенов под командованием Ливена Мартелла и пали на берегу Трезубца вместе со своим командующим. Мстить было нечем, как бы скверно это ни звучало.       — Что-то с детьми? — спросил Оберин тревожно.       Доран указал на свободное кресло, стоящее напротив него. Оберин прошествовал к нему и сел, расставив ноги; ладони его сжали подлокотники кресла. Дети — это слабость Оберина, дочери и племянники имели для него большое значение. Эллария чуть больше года назад подарила ему дочь, которую он велел назвать Элией, в честь сестры. Сейчас она снова была в тягости и мечтала родить сына, но Оберин желал дочь. Дочь, которая никогда не бросит тень на власть кузенов, законных сыновей и дочери Дорана.       — Пришло письмо, — промолвил Доран. Тревога Оберина усилилась. Была у брата отвратительная черта — ходить вокруг да около и подбирать слова, нет бы сразу по делу говорить, что толку? — Не знаю, правдиво ли оно.       — Чёрные вести? — спросил Оберин, облизнув губы, пересохшие от волнения.       — Это как посмотреть, зависит от того, правда в письме или ложь, способная уничтожить весь наш план, — нахмурился Доран, после чего достал из-под себя сложенный пергамент.       Оберин вскинул брови. Странная привычка прятать письма под собой.       — Прочитай…       Оберин развернул послание и, скользнув взором по строкам, нахмурился. Он узнал почерк. Почерк Элии, его милой сестры, но это еще не всё… Язык, на котором писалось письмо, был их языком. Много лет назад, когда они втроём были еще детьми, они придумали тайный язык, понятный лишь им троим. Это была смесь общего языка, валирийского и дотракийского, разбавленная придуманными ими элементами в виде знаков препинания и букв.       Еще тревожнее Оберину стало от того, что именно было написано в этом послании.       «Мои дорогие братья, Оберин и Доран! Если вы читаете это письмо, значит, меня, скорее всего, уже нет в живых. Я написала два письма: первое — если я смогу спастись из Королевской Гавани вместе с детьми, второе — если будут вывезены только мои дети. Это — второе письмо. Мне жаль.       После того, как вести о поражении моего возлюбленного Рейгара, да упокоят боги его душу, дошли до столицы, король Эйрис велел королеве и принцу Визерису тайно покинуть город. Меня и моих детей он оставил в Красном Замке. Мы были не членами королевской семьи, мы были заложниками… Я была в отчаянии, но однажды сир Джейме привёл ко мне Вариса, мастера над шептунами. Я не знаю, кому верен этот человек, который годами нашёптывал королю о том, что мой Рейгар опасен, но он пообещал кое-что мне: спасение для моих детей.       Мы нашли мальчика, похожего на моего Эйгона, и девочку, похожую на малютку Рейнис. Если подмена удастся, мои дети будут спасены, и я прошу вас, моих братьев, найти их и достойно воспитать. Прошу вас, не нужно мстить. Месть рождает лишь месть, насилие — лишь насилие. Возмездие - это путь ведущий в никуда. А я хочу, чтобы мои дети жили счастливо и свободно, как и вы, мои дорогие братья.       Не забывайте меня. Ваш Лучик».       Оберин, ощутив, как его пронзила дрожь, снова торопливо скользнул взглядом по написанным строчкам и в самом низу пергамента заметил какие-то цифры, выведенные желтовато-коричневыми чернилами, почти сливающимися с цветом пергамента. Эти цифры были видны только под определенным углом взгляда. Координаты?       Вновь перечитав письмо, Оберин ощутил ком в горле. Элия была убита Горой в Королевской Гавани, как и её бедные дети. Но это письмо — надежда на то, что племянники Оберина живы. В письме не говорилось, что детей удалось вывести из города, но то, что письмо всё-таки пришло, говорило о том, что существовала такая вероятность. Еще и эти цифры координаты. Оберин нахмурился, он понял, почему Доран сидел, разглядывая карту мира.       — Ложная надежда убивает не хуже яда, брат, — сухо промолвил Доран.       Оберин вскинулся и впился в брата гневным взглядом, он вцепился руками в подлокотники резного деревянного кресла и пытался вернуть самообладание. Он уже почти смирился с ее смертью, со смертью их Лучика, как они с братом ласково величали Элию.       — Я понимаю, как ты хочешь, чтобы это послание было правдой… Я сам жажду этого, но мы должны исключить вероятность ошибки.       – Нужно всё проверить, – хрипло сказал Оберин. – Подумать только, где-то далеко, в неизвестном месте, могут биться сердца наших племянников. Эйгон и Рейнис – продолжение Элии, в них течет половина крови Мартеллов, нашей крови. – Кто принес письмо?       – Торговец из Пентоса, я не сразу заметил цифры внизу письма, они написаны чужой рукой, их писала не Элия, – объяснил принц Дорна, откидываясь на спинку кресла. По взгляду брата Оберин понял, чего он от него хочет. – Я тебе полностью доверяю.       – Я отправлюсь в путь через неделю, – решил Оберин Мартелл, потерев высокий лоб, на котором то ли от новостей, то ли от духоты, царящей в Солнечном Копье, выступил пот.       Королевская Гавань. 285 год от Завоевания Эйгона.       – Она очаровательна, – с улыбкой промолвила королева Серсея, склонившись над колыбелью, стоящей возле большой кровати с резными столбиками и тяжёлым пологом, на которой возлежала все еще не оправившаяся от родов молодая мать.       – Благодарю, моя королева, – улыбнулась Лиза Аррен, отведля от лица сальные светлые волосы. Она попыталась сесть поудобнее, но тут же поморщилась. Ребенок был слишком крупным и, по ощущениям, разорвал ей все внутренности. Роды выдались тяжёлыми, в какой-то момент леди Аррен думала, что не справится с задачей, что проиграет битву за ребенка и повторит участь покойной матушки, которая скончалась, давая жизнь брату Лизы, который умер вместе с матерью, застряв в родовых путях.       Сперва Лиза радовалась, что ей удалось родить живое, дышащего дитя, но радость ее улетучилась, когда она услышала шепот фрейлин королевы Серсеи.       «Девочка, конечно, очаровательна, но лучше бы это был мальчик. Лорду-деснице нужен сын», — шептались дамы.       «Да, похоже, леди Аррен менее удачлива, чем леди Старк», — говорили они, и Лиза впадала в уныние. Королева Серсея, услышав, о чем болтают ее дамы, пригрозила, что отошлет болтушек прочь из столицы, и зловредный шепот, разбивающий сердце леди Аррен, прекратился, или просто стал тише. Но сути это не меняло, Лизе было обидно и горько.        Кэт жила на своем холодном и нищем севере, пока Лиза блистала при дворе. Вот только Кэт, ее красота, ум, а теперь и материнство, преследовали Лизу день и ночь. Она полнилась обидой и завистью. Кэт всегда была лучше. В глазах отца она была первенцем, любимой дочерью, в то время как Лиза — лишь ненужной второй девочкой. После рождения Эдмара о второй дочери и вовсе все забыли. Зачем, когда есть прекрасная Кейтилин и Эдмар, наследник Риверрана?       «У Кэт три сына и ни одного выкидыша», — думала с завистью Лиза, и сердце ее полнилось горечью. Она все еще оплакивала ребенка от любимого мужчины, которого потеряла по вине отца и сестры. Она доверила сестре тайну своего сердца, а та донесла отцу... Лиза доверяла Кэт, а та сама дала ей этот проклятый лунный чай. Кэт, после выкидыша сестры, говорила, что не знала, что это за чай, но Лиза ей не верила... И без того холодные отношения сестер охладели окончательно.       — Как вы ее назвали? — спросила королева Серсея, облачённая в сдержанное платье из фиолетового шелка, как всегда, наглухо закрытое. Королева была бледна, а под глазами ее залегли тени.       — Мы назвали ее Сарой, — ответила Лиза сдержанно. Девчока оставалась безымянной несколько дней, существовала вероятность, что она умрёт. Джон Аррен долго подбирал имя.       Лиза Аррен питала к ее милости чувство привязанности. Королева хорошо относилась к ней, была добра и вежлива, заботилась о ней, как о дочери, что казалось странным, ведь они же почти ровесницы. Но тем не менее королева больше напоминала Лизе почти забытый образ матери.       — Прекрасное имя, — улыбнулась королева. Новорожденная тонко запищала, и ее милость бережно подняла ребёнка на руки. Причём действовала она без сомнений: видимо, Серсея часто возилась с младшим братом, Тирионом, в отличие от Лизы. Маленький Эдмар ее скорее раздражал постоянным плачем, в отличие от Кэт Лиза мало возилась с братом. — Девочка чудо как хороша, Лиза. Она совершенство. Хотела бы и я иметь дочь.       — Уверена, боги одарят вас множеством сыновей и дочерей, — поспешила сказать Лиза, зная, как королеву тревожит отсутствие беременности. Два года прошло со свадьбы, королева ни разу не понесла, в то время как король Роберт оставлял бастардов чуть ли не в каждом борделе.       Королева Серсея относилась к похождениям мужа спокойно, сносила их с ледяным достоинством. Да она даже о Мие Стоун, о побочной дочери короля от простолюдинки, заботилась и, кажется, искренне ее любила. Лиза сомневалась, что смогла бы так же на месте королевы. Кэт, во всяком случае, не смогла.       Мысли о бастарде Нэда Старка, о Джоне Сноу, который воспитывался под одной сенью с сыновьями Кэт, всегда доставляли Лизе радость. Мрачное злорадство наполняло ее сердце, когда представляла, как злилась ее великолепная во всем сестра.       — Надеюсь, так и случится, — сказала королева, укачивая младенца. Вдруг она запела на языке, который Лиза не узнала. Впрочем, неудивительно: королева была очень образованной женщиной. Она знала историю Вестероса, владела несколькими языками и учила новые с мейстером Пицелем, занималась благотворительностью, пыталась улучшить жизнь простого народа, к которому Лиза относилась с оттенком презрения. Еще королева вела переписку с жёнами государственных деятелей из-за моря.       — Что это за язык, моя королева? — спросила Лиза, когда ее милость закончила песню.       — Язык древней Гиссарской Империи, — ответила королева Серсея. — Меня научил ему мейстер Утеса Кастерли.       — Очень красивый язык и песня, — искренне улыбнулась Лиза. Королева положила маленькую Сару Аррен в колыбель, украшенную соколами и рыбками.       — Я выучила ее для того, чтобы петь на ночь своей дочери, — немного мечтательно улыбнулась королева Серсея, что ей несказанно шло. Изумрудные глаза ее вспыхивали ярче тысяч солнц... Жаль, что искренняя улыбка редко касалась губ ее милости. Она всегда была сдержанной, спокойной, скупой на эмоции, глаза ее часто были холодными, а губы поджатыми, что некоторые принимали за высокомерие. Но королева Серсея была добрейшим человеком из всех, кого знала Лиза.       Лиза подумала, что будущей дочери королевы, маленькой принцессе, очень повезёт с матерью. Оставалось молиться, чтобы девочка родилась. Лиза не понаслышке знала, как опасны беременность и роды. Она потеряла двоих детей, а третий едва не убил её саму.