Призраки прошлого

      286 год от Завоевания Эйгона. Королевская гавань.               Ей, как обычно, повезло, если можно так выразиться. Видимо, османские лекарши мало знали о женском теле, раз сразу после родов наложницам перевязывали груди и запрещали кормить новорождённое дитя, чтобы тело поскорее восстановилось и было готово к новой беременности. Или же законы нового мира работали как-то иначе. Существовали же когда-то драконы, магия, жрецы Риглора?       Хюррем кормила сына самостоятельно, Эд редко брал грудь у других женщин. По всему, что ей было известно о беременности и родах, а видит Аллах, знала она немало, всё-таки родила в той жизни шестерых детей, она не должна была понести так скоро. Лунная кровь вернулась к ней спустя два месяца после родов, кормление служило лучшим средством защиты. Да и Эда она смогла понести только спустя два года после свадьбы. Нет, такого просто не могло произойти…       Но произошло. Видимо, ведьма Малора переборщила с колдовством. Хюррем понесла во второй раз в дни турнира в честь рождения первенца, Эддарда Баратеона.       Поскольку она ещё не до конца оправилась от первых родов, новая беременность несла угрозу её жизни. Поэтому молодая королева по настоянию мейстера Пицеля коротала дни в своих покоях. Радовало только то, что вынужденное заточение с ней делила и жена десницы, Лиза Аррен, общество которой Хюррем уже откровенно раздражало. Лиза была завистлива, плаксива и истерична. Она постоянно жаловалась на жизнь, хотя, в отличие от Хюррем, третью беременность переносила значительно лучше. Хюррем-то мутило так, что она едва могла соображать, а от слабости существовала большая вероятность, что она лишится сознания и её не успеют подхватить. Дитя под сердцем Хюррем было хрупким и слабым. Да и она сама была недостаточно крепкой. Пицель рекомендовал не покидать постель, и Хюррем повиновалась, считая, что носит под сердцем свою Михримах. В том, что и Абдулла вернётся к ней вместе с луноликой султаншей, она сомневалась. Само по себе зачатие двойни — чудо, а зачать двойню во второй раз — это уже слишком.       Но проблема была в другом… Разница в возрасте между Мехмедом и близнецами, Михримах и Абдуллой, составляла 14 лун. Здесь же она в лучшем случае, если Михримах родится в срок, будет 12 лун. Опасно ли это? Чем это грозит?       В тревоге Хюррем велела Джейме провести во дворец Малору, к кому ей ещё обратиться за помощью? Уж больно велик её страх. Джейме идея не понравилась, он пытался её переубедить, но Хюррем осталась непреклонна.       Еще больше ее волновало состояние новорожденного сына, маленького Эда. После известия о беременности она перестала его кормить. Мальчику уже было шесть лун, он окреп достаточно, чтобы его начали кормить с общего стола, но ночами он все-таки сосал ее грудь. Эду отлучение не понравилось, слабый здоровьем ребенок захворал. Даже кормилица не могла помочь.       — Ваша милость, — в опочивальню забежала Альберта Блэквуд, ее юная фрейлина, которая торопливо ей поклонилась. Хюррем взглянула на нее поверх книги, которую читала, силясь скоротать время.       Заметив, что фрейлина бледна, Хюррем встревожилась и отложила книгу на кровать, поверх покрывала с коронованным оленем Баратеонов.       — Что стряслось, Альберта? — спросила Хюррем строго, глядя в темные глаза юной фрейлины.       — Милорд Тирион заметил у принца сыпь, — дрогнувшим голосом сказала Блэквуд, и у Хюррем похолодело в груди. Сыпь? Почему?       — Позовите мейстера, — велела Хюррем, стараясь унять дрожь в голосе. Нет, только не это! Ее Мехмед прожил двадцать два года, значит ли это, что и в настоящем он проживет столько же? Королева не смогла сдержать волнения и поспешила покинуть постель.       — Ваша милость, вам нужен покой, — испуганно вскрикнула Блэквуд.       — Не сейчас, — отмахнулась Хюррем, старательно пряча тревогу и страх за маской спокойствия. Она хотела говорить спокойно, но голос ее дрогнул.       Хюррем в сопровождении фрейлины покинула королевские покои. Барристан Селми, дежуривший у дверей в опочивальню, учтиво склонил седовласую голову, но Хюррем даже не взглянула на него.       Сыпь? Почему сыпь? Откуда она взялась? Неужели Эддард заразился какой-то болезнью, вроде оспы, которая в прошлой жизни Хюррем унесла жизнь маленького Абдуллы?       Оспа существовала и в этом мире, как и болезни, о которых Хюррем прежде и не слышала, будучи женой султана Сулеймана. Одна серая хворь чего стоила! Подумать только: человек превращался в камень! До чего же ужасно.       До детской, расположенной неподалеку от ее покоев, они дошли быстро. Хюррем с трудом давила желание побежать, сохраняя остатки достоинства.       Войдя в детскую, королева застала там младшего брата, который склонился над колыбелью принца, встав на маленькую табуретку. Тирион держал Эда за руку и что-то ему рассказывал.       — У него жар, — сказал Тирион, подняв взгляд разномастных глаз от колыбели. — Я случайно заметил. Пришел проведать племянника, почитать ему о драконах. — Тирион в смятении посмотрел на тумбу, на которой Хюррем заметила увесистый фолиант, взятый, очевидно, в королевской библиотеке. — Сперва я увидел сыпь, а когда дотронулся до его лба, понял, что у принца жар.       — Проклятье! — в сердцах вскрикнула Хюррем, не помня себя от тревоги.       Она спешно подошла к колыбели и заглянула в нее, страшась увидеть своего ребенка бездыханным. Но Эд, к счастью, был жив. Он лежал на расшитых золотом пеленках и смотрел на игрушки, прикрепленные к изголовью колыбели. Глаза принца, наконец, утратили мутный оттенок, присущий новорожденным детям, и теперь напоминали небосвод, но были более бледными, чем у короля или же принца Станниса. Волосы у Эда были светлыми, золотистыми, если точнее. Мальчик больше походил в родню матери, впрочем, это было и не так важно. Хюррем все равно его любила всем сердцем.       Единственное, что ее постоянно беспокоило, — это слабое здоровье сына. Эд плохо набирал в весе, часто страдал от болей в животе, отчего мало ел. После отлучения от материнского молока он и вовсе скинул вес, что очень напугало Хюррем.       Тирион держал племянника за руку, поглаживая пальцами нежную кожу ребенка. Эду, кажется, нравилось общество дяди. Еще бы: Тирион почти не отходил от колыбели, прерывался только на сон, трапезу или визит в библиотеку.       Двери в опочивальню отворились, и в покои вошел мейстер Пицель, который передвигался удивительно проворно для своих лет.       — Короля известили? — спросила Хюррем строго у фрейлины. Альберта потупила взор.       — Его милость уединился с леди Лорен, — ответила юная Блэквуд, в волнении кусая губы. Хюррем услышала, как Тирион презрительно хмыкнул.       — Похоже, нам стоит ожидать ещё одного бастарда от девицы Хайтауэр, — сказал Тирион с усмешкой.       Великий мейстер тем временем склонился над колыбелью и развязал завязочки на одеждах принца. Мальчик начал жалобно хныкать, и Хюррем осторожно погладила его по золотистым волосам.       — Тише, мой львёнок, — шептала она с любовью. Страх пронзил её сердце, когда она увидела, что живот и грудь её ребёнка покрыты мелкой сыпью. — Что с ним? — спросила Хюррем у мейстера слишком резко.       — Терпение, моя королева, — сказал учёный муж, и Хюррем мысленно досчитала до десяти, вдохнула и выдохнула. Тревога никуда не ушла, но желание ударить по голове мейстера притупилось.       — Возможно, это какая-то лихорадка, — покачал головой Пицель.       — Это может быть оспа или ещё что-то подобное? — спросила Хюррем, молясь об обратном. Подобные болезни для столь маленьких детей смертельны. Да, бывали исключения, но они лишь подтверждали правила.       — Я могу сбить жар, — сказал мейстер. — Если это что-то опасное для окружающих, то от кого мог заразиться принц? Король редко посещает его, братья короля — тем более, — рассуждал Пицель, осматривая ребёнка, который зашёлся в рыданиях. Личико его покраснело.       — Мне нужно осмотреть вас, моя королева, ваших братьев, ваших фрейлин… — перечислял мейстер, но его вдруг перебил Тирион.       — И кормилицу, — сказал он. — Кормилица могла что-то принести Эду, — пояснил Тирион, глядя на Хюррем с волнением.       — Он прав, — сказала королева.       — Моя королева, я не рекомендую вам находиться возле сына, — замявшись, сказал Пицель, выразительно взглянув на живот Хюррем, пока ещё незаметный под тканью платья. — Если это что-то опасное для окружающих, вы можете пострадать.       — Он мой сын, — возразила Хюррем, но в глубине души с ужасом поняла, что Пицель прав.       — Я за ним присмотрю, сестра, — сказал Тирион с уверенностью в голосе. Хюррем в который раз за минувшие недели подумала, что не зря попросила лорда Тайвина позволить младшему брату остаться при дворе. Пожалуй, компания Тириона нравилась Хюррем. Он был умён не по годам и имел своеобразное чувство юмора, бьющее кружащих подобно кнуту. Да и приятно было иметь перед глазами частичку своего прошлого, частичку второго детства. Хюррем вернулась в свои покои. Её осмотрел мейстер, но отклонений не выявил. Весь вечер королева провела, накручивая себя и сходя с ума в буквальном смысле этого слова.       «О Всевышний, прошу, не дай беде случиться! Спаси моего Мехмеда, он же еще так мал», — мысленно шептала она, жалея, что не может регулярно совершать намаз. Вокруг постоянно было слишком много людей. Даже ночью она была окружена слугами.       — Моя королева, — Элионор Костейн, вторая фрейлина Хюррем, явилась в ее покои поздним вечером. — Кормилица принца найдена мертвой. Ее отравили.       Сердце Хюррем замерло и, по ощущениям, рухнуло вниз. Она вспомнила императорский гарем султана Сулеймана, вспомнила, на что шли султанши ради своих сыновей. Кто-то, когда Хюррем носила под сердцем Мехмеда, сказал ей, что можно отравить молоко кормящей женщины. При этом сама женщина останется живой, а ребенок, вкусивший отравленное молоко, захворает и умрет.       «Как я могла забыть про этот путь?!» — в панике подумала Хюррем.       — Мне нужно увидеть великого мейстера! — вскрикнула она, вставая с постели. У нее начало слегка тянуть живот, но в волнении за ребенка Хюррем не придала этому значения.