Маленький американец

Всю ночь в Париже шел дождь. Небо затянули серые облака, густая пелена тумана расползлась над землей, лишая видимости водителей автомобилей и извозчиков на телегах, запряженных лошадьми. Бедняки кутались в ошметки одежд, слетевших с веревок достопочтенных граждан, имеющих свой маленький балкончик; в старые одеяла, выданные им неравнодушными монахами в местной католической церкви; старались скрыться от холодного, пронизывающего до самых костей ветра в проемах между бетонных стен домов, за бочками с водой, покрывшейся тонким слоем льда, старыми телегами, груженными мусором, и коробками, куда владелец ресторанчика на перекрестке выбрасывал гниющие овощи и заветревшуюся выпечку. Бродяги делили свои лежанки и тепло человеческого тела со снующими по улицам собаками. Квартиры в богатом доме посреди Парижа отапливались газом. Несмотря на весенний месяц, Париж не прощался с зимними морозами, и затяжные дожди, волнующие Сену, делали воздух холодным, наполненным запахами рыбы и сырой земли. В одной из таких квартир, где проживал бывший военный аристократ, сорокасемилетний балетмейстер Чонгук Лакруа де Голль, прославившийся своей величественной, но недолгой карьерой в балете, от выкрученного газа воздух стоял сухой и жаркий. Пламя свечей не колыхалось и мерно тлело, устремляя вверх тоненькие ниточки сизого дыма, заполняя квартиру густым запахом жженного сала и травы. В квартире было четыре комнаты: хозяйская спальня, две гостевых, одна из которых отдана на проживание домашней челяди, и зал со стоящим посреди него пианино. Однако обжита из них, не считая той, где прислуга отдыхала, была одна: спальня маркиза Лакруа де Голля не пустовала около месяца. Человеком, делящим с аристократом его личное время и постель, был молодой, подающий надежды, не лишенный таланта, но далекий от совершенства малютка Тэхен Гувер. Двадцатилетний протеже господина Лакруа проживал в квартирке в центре Парижа и не смел жаловаться на жару. Молоденький иммигрант, полгода снимавший квартиру в бедном квартале, где из окон дул холодный ветер и каждая ночь, казалось, приближала здоровое тело к скоропостижной смерти от застывшей крови, высоко ценил тепло, яства и расположение господина де Голля. Пара, чей удивительно скандальный союз, стремительно переходящий в виде слухов из уст в уста, в табачной дымке кабаре обрастая новыми пикантными подробностями, отнюдь не испытывала друг к другу шекспировской любви. Да будет пристыженно высшее французское общество: молодую душку и солидного возрастного мужчину, по-прежнему не лишенного привлекательности и силы мужского естества, связывал интим. Каждая разделенная ночь с маркизом Лакруа де Голлем приближала малютку Гувера к славе в балетной труппе «Черный Лебедь». Малютка Гувер сидел на банкетке подле окна, прибитый к нему удрученным настроением. Мягкие светлые пряди, познавшие на себе уход дорогого средства и заботливые руки прислуги в большой железной ванне и горячей воде, ниспадали на лоб. Омега перевел взгляд небесно-голубых глаз на золотую клетку, стоящую на низком столике на расстоянии вытянутой руки. В клетке, издавая приглушенные, забавно-раскатистые звуки, металась белая голубка, подаренная омеге Лакруа несколько месяцев назад. Малютка Гувер, к собственному удивлению, внезапно испытал столь сильную печаль, охватившую его душу, что, не сдержавшись, отворил клетку и, легко поймав привыкшую к рукам птицу, вытащил ее. Прижав белого голубя к ткани белого легкого платья, Гувер отворил окно, завешанное кисейными занавесками, впустив в спальню сырой холодный воздух. Тэхен чуть подбросил голубку в надежде, что та вылетит из квартирки господина Лакруа де Голля и устремится в небо, к птицам, густо населявшим Париж еще до республиканских времен, навсегда забыв сюда дорогу. Однако голубка, вскинув крылья, грузно упала на деревянный скос, едва не выпав из окна в гущу грязи и заполненные мутной водой лошадиные следы, скрытые молочным туманом. Гувер поймал голубку и прислонил к часто вздымающейся грудке. Его загнанное дыхание звучало громче воркования птицы. Птица не могла летать — большую часть времени та проводила в роскошной золотой клетке, выполненной лучшим мастером в Париже, и, стремясь заполучить свободу, беспрестанно билась о решетку. Голубка, так и не получившая имени, сломала крыло. Гувер приподнялся на банкетке, уперевшись в нее острыми коленками, и затворил окно, задернув занавеску. Голубка тем временем сновала по круглому столику из красного дерева, подергивая маленькой круглой головкой и стуча когтями по лакированной поверхности. За спиной молоденького иммигранта раздались приглушенные шаги, сопровождающиеся привычным методичным стуком трости о пол. Зрелый мужчина с поседевшими висками, но сохранившей юношескую черноту макушкой, ознаменовал свое присутствие не только ударами наконечника трости о паркет, но и густым шлейфом горького одеколона и табака. Запах сигарет, вечно наполнявший Париж так же, как воды судоходной Сены в сезон дождей, задержался на лацканах чужого пиджака, сшитого по статной фигуре альфы, и на накрахмаленных рукавах белой рубашки с поблескивающими в тусклом электрическом свете лампы над головой малютки Гувера запонками. Тэхен, словно отсутствие света приносило ему страдания, несмотря на постоянно горящие свечи, так быстро сгорающие, что партию новых свечей привозили каждую среду, испытывал безумную любовь к неживым лучам электрической лампочки. Не страдавший жадностью Лакруа, когда речь шла о прихотях его очаровательных протеже, находил эту привычку малютки Гувера забавной. Взгляд черных, будто вороньих глаз скользнул по тонкой спинке, ничем не прикрытой — пошлое короткое белое платье из воздушного хлопка с кружевной, едва ощутимой каемкой из тончайших шелковых нитей, имело открытую спину со шнуровкой, которую омега повязал самостоятельно, а потому узелок вышел неуклюже-косым, спущенным под острыми лопатками, придав виду малютки Гувера еще большей умилительной небрежности. Его круглые худые плечи подрагивали в порыве тихих слез, крупная светловолосая головка упала на руки, отчего вид Тэхена предстал перед мужчиной в самом печальном виде. Однако эмоция терпеливой сдержанности на лице Лакруа де Голля сменила пошлая усмешка, тронувшая уголок маленьких острых губ, сухих и вечно поджатых в гневном недовольстве. Маркиз Лакруа снял с аристократической руки черную перчатку из тонкой бархатной ткани и коснулся холодными пальцами теплого хребта омеги, скользнул средним и безымянным вдоль плавной линии позвоночника, вынудив того нетерпеливо вздрогнуть — белесый пушок на руках Тэхена, за ушками и на загривке встрепенулся, а кожа стала неровной от холода. Золотистые пряди на его макушке колыхнулись, длинная челка прилипла ко лбу, и Гувер поднял голову, воззрев небесно-голубыми глазами, посветлевшими от слез, на француза. Пушистые, настолько светлые, что казались белыми, ресницы слиплись, в уголках глаз собрались густые блестящие капельки, попеременно стремящиеся к забавно покрасневшему носу с прелестно-круглым кончиком, очерченным маленькой родинкой, такой же крошечной и темной, как и любимые точки Лакруа на нижнем веке правого глаза и на нижней пухлой губке, влажной от слюны, что жгла крошечные ранки. Лакруа перевел тяжелый нечитаемый взгляд на птицу со сломанным крылом. Подставил свою крупную ладонь под тонкие когтистые лапки, подхватил голубку и, приоткрыв дверцу золотой клетки, поместил ее за решетку с затейливым узором в виде бутонов роз и длинных раскидистых лиан. — Здесь ей самое место, — грубый, такой же сухой, как и воздух в жарко прогретой комнатке голос прозвучал над светлой головкой молодого омеги. — Господин Лакруа, — жалобный, чуть низкий тон Тэхена звучал, вторя воркованию птицы — столь же жалобно, навязчиво и абсолютно беззащитно, — сделайте что-нибудь… — молодой американец в эту минуту больше всего на свете желал, чтобы голубка могла летать. — Уже сделал, — отрезал мужчина, и тонкий звон опущенного длинного крючка с едва заметной защелкой, превращавшей узорчатую клетку, слишком маленькую для голубки, в золотую тюрьму, эхом пронесся по спальне. Тэхен опустил слезный взгляд в пол, скользнув по высоте черных брюк, доходящих до пятки, и остановился на блестящей поверхности кожаных ботинок с острыми носками. Через мгновение омега с неудовольствием повел плечом, стоило жестким пальцам господина Лакруа де Голля коснуться бледной нежной кожи, давно потерявшей золотистый загар североамериканского солнца. В Париже Тэхен побледнел и ничем более не отличался от раненной белой голубки, доверчиво ютящейся в золотой клетке. Своим прикосновением француз оправил тонкую ткань, закрыв ею плечо, но кружево вновь небрежно спало к сгибу локтя, оголив молодую грудку. Господин Лакруа вернул на руки черные бархатные перчатки и, бросив омеге: «Будь благоразумен. Когда я вернусь, мы займемся балетом», покинул спальню. Гувер поджал дрожащие губы, но из мыслей его выбил глухой стук и шелест жестких крыльев, доносящихся из-за окна с деревянной рамой. Омега обернулся на звук и увидел, как на выступе для ухода дождевой воды уселся огромный черный ворон с опущенной густой бородкой и грозным видом маленьких черных глаз, напомнив Тэхену об еще не остывших прикосновениях зрелого аристократа. Ворон глядел на ничего не подозревающую голубку, увлеченную горсткой зерен, любезно подкинутой маленькой тонкой ручонкой Гувера по утру. Крупным острым клювом ворон стукнул по стеклу и, встретив препятствие, вновь ударил, но уже в другом месте, словно пытался найти слабое место в столь незначительной преграде, чтобы загубить слабого. Тэхен, обозлившись, махнул рукой, спугнув птицу. Ворон взмахнул крыльями и улетел, издав напоследок громкий раскатистый крик, затерявшийся в густом тумане.

✧✦✧

Туман густой дымкой окутывал дороги, отчего кучеры, с большим трудом управлявшие лошадьми, и водители на автомобилях постоянно сталкивались. Дороги после сильного ливня совсем размыло, и смешанная с мелким щебнем и застоялой водой, беспрестанно льющейся с труб, черная земля превратилась в грязь, комья которой то и дело попадали под колеса, вынуждая пассажиров трястись в мягких салонах автомобилей, извозчиков притормаживать лошадей в лондонских кэбах и французских фиакрах, редко проезжавших по улочкам Парижа в силу выходящей из моды конной тяги, а груженые телеги подскакивать на них вместе с товаром. Маркиз Лакруа де Голль в своем новом «делоне-бельвиле» потребовал водителя — старого лакея Фьючера — коренного немца, прибывшего во Францию в прошлом столетии — остановиться подле решетчатых ворот детского дома, существующего лишь за счет финансовой поддержки Лафарга де Локронана — тезки Лакруа, с которым они не спешили вести дружбу. Гостем единственного в Париже детского дома этим днем был не только Лакруа, но и пресловутый Лафарг, по обыкновению бывавший здесь во вторую среду каждого месяца. Чонгук Лафарг, являющийся основателем модного дома «Золотая река», приносящего ему солидные деньги после войны, и до нее не славящегося серьезными убытками, был бездетным. За его спиной два развода, ни один из которых не принес ему наследника, отчего за Лафаргом тянулось бремя импотента, любезно распространяемое шаловливыми речами возрастных омег в тени кабаре и коридорах поместий во время светских вечеров, а также не без помощи его главного врага, «вечно второго» Люсьена Франсуа де О’бинье. По крайней мере в ненависти к старому хряку из рода Франсуа, который жил здесь еще до появления на свет Лафарга, Лакруа и прочих его конкурентов, Чонгук де Голль с Локронаном был солидарен. Из-за отсутствия наследников и по простоте собственной души Лафарг спонсировал детский дом, открыл школу для бедняков в деревушке Локронан, поддерживал уличных художников, отремонтировал местную католическую церквушку, ныне снабжающую нуждающихся теплой одеждой и тряпками, и в целом заимел славу «святого». Лафарга благодарные служители и старики, посещавшие церковь каждое воскресенье, даже хотели возвести в число святых при жизни, но Локронан отказался. Лакруа тогда нашел это забавным и около месяца потешался над ним. Чонгук Лафарг, как он считал, проводил время с пользой: организовывал досуг для обступивших его детей. Альфа не любил проводить время в душном помещении, считая, что детям стоит закаляться. Сиротки на здоровье не жаловались, будучи крепкими и независимыми по случаю рождения. Возрастной омега-воспитатель стоял в отдалении и с мягкой, материнской улыбкой наблюдал за тем, как Лафарг рассказывает детям выдуманную им сказку. Сказки Лафарга ничем не превосходили сказки воспитателей, но, видя в модельере отеческую заботу, дети к нему тянулись, а редкие встречи с господином-аристократом придавали их времяпровождению особого трепета, подпитанного детскими мечтаниями. Из салона черного «делоне-бельвиля» вышел мужчина, держащий в левой руке трость с посеребренной рукоятью в виде ворона. Лафарг оборвал свой рассказ и посмотрел вдаль, на решетчатый забор и вытоптанную дорогу, которую модельер хотел превратить в аккуратную парковую дорожку и посадить по периметру молоденькие липовые деревья. По ней, неспешно, с аристократичной плавностью и гордой прямотой, чуть подтаскивая правую ногу, шел Чонгук де Голль. Лакруа был мрачнее обычного — подметил Лафарг. Нередко казалось, что такого человека, как маркиз, не развеселит даже новость о рождении собственного сына. Лафарга обступило около десятка сироток, одетых в то, что сшили им служители церкви, и в то, что жертвовали местные на нужды детского дома. Дети, завидев человека, как две капли воды схожего с их горячо любимым «господином Ла», изумленно уставились широко раскрытыми глазами на приближавшегося к скамье Лакруа. Та же чернота волос, тот же вороний цвет глаз, те же острые скулы и выпирающий, по-юношески закругленный подбородок, тот же нос с круглым кончиком и маленькой родинкой, та же огрубевшая кожа на щеках, потерявшая свою упругость по прошествию молодости. Однако мужчины не поддавались омежьей истерии, когда их «юношеская» красота увядала и на ее место приходили огрубевшие черты, старые шрамы от частого бритья и мимические морщины в уголках глаз и губ, а потому даже в возрасте не переставали привлекать слабый пол. И таким, как Лакруа де Голль, не было дела до появившихся морщин в уголках вечно искривленных в недовольстве губ, поседевших висков и поредевшей густоты волос, потерявших прежний молодежный шик. Его волновал лишь балет. Именно это стало главным вопросом: неужто Лакруа возжелал поговорить о балете в антураже сиротского дома? Чонгук Лакруа, в шерстяном пальто, под которым виднелась жесткая ткань черного костюма, с таким же подвязанным под лацканы шарфиком с маленьким галстучным узелком, но, в отличие от одежды Лафарга, имевшего ставший привычным для Лакруа траурный цвет, потеснил тезку на скамье и нервным жестом отогнал детей, велев тем не греть уши. «Белый тоже траур», — любил повторять зрелый балетмейстер, когда Лафарг начинал говорить о моде. Чонгук Лафарг де Локронан досадливым взглядом проводил разочарованных сироток. — Не имею ни малейшего понятия о том, чего столь увлекательного ты нашел в таком месте, — Лакруа обратился к Лафаргу, отринув всякий фарс, не удостоив того даже взглядом и не пожав приветственно руку. — Какой ты благочестивый. — И я тебя приветствую, — с легкой беззлобной насмешкой отозвался граф-модельер, — меня больше волнует вопрос, что ты забыл здесь, Лакруа. Чонгук Лакруа де Голль — сорокасемилетний маркиз-балетмейстер, хозяин балетной труппы «Черный лебедь», честолюбивый меценат родом из Шербура, был удивительно схож внешне с сорокасемилетним графом-модельером Чонгуком Лафаргом де Локронаном, основателем модного дома «Золотая река», высокодуховным филантропом, и единственное их различие в лицах было то, что Лакруа всегда выражал злобу, и в уголках его губ пролегли мимические морщины, словно этот человек вовсе не умел улыбаться. Будучи тезками, двое мужчин получили разные травмы на одну и ту же правую ногу и с тех пор осели в Париже ради работы. И их внешнее сходство, вынуждающее неосведомленных людей называть их братьями, не было случайным. В середине прошлого столетия Ноэль Лакруа женился на Адели Лафарг — прекрасном золотоволосом юноше с истинно аристократичной красотой. У Ноэля и Адели родилось двое сыновей, старшим из которых был Эдгар Лакруа — отец Чонгука Лакруа. Адель Лакруа, тем временем, имел старшего брата Жана Лафарга, чьими сыновьями являлись Огюст и Оливье. Огюст Лафарг, в свою очередь, женился на молодом омеге Женевьеве из рода Бенуа — в браке родился единственный сын Чонгук Лафарг де Локронан. Однако, несмотря на кровную связь, Чонгук Лафарг де Локронан и Чонгук Лакруа де Голль не спешили водить дружбу. В том числе не связывая друг друга ненужными обязательствами из чувства долга. История связи двух родов не получила громкой огласки, благодаря чему альфам удавалось не привлекать внимание общественности. Лишь единицы, встретившие глубокую старость и помнящие старые порядки, были осведомлены о том крошечном узле связи между родами Лафаргов и Лакруа, но и те один за другим уходили в небытие. Де Голль, одарив модельера коротким взглядом, перевел взор на резвящихся сироток и брошенок, которые топтали еще влажную, в некоторых местах еще желтую траву, мешая ту с грязью на своей расхлябанной обуви. Чонгук Лакруа помедлил с ответом, сосредоточив свое внимание на ребенке, сидящем на траве с куклой из сена и деревянной полуразрушенной машинкой без колес, некогда раскрашенной в красные и желтые цвета. Мальчонка лет четырех держался в стороне от разновозрастной толпы и не поддерживал их буйные детские шалости. Ребенок выглядел раздраженным, и на попытки склонившемся над ним воспитателя привлечь его к остальным, реагировал резко и агрессивно, отмахиваясь от омеги бальзаковского возраста маленькой ручонкой. — У меня к тебе дело, — с присущей ему лаконичной сухостью, но не скрывая привычной озлобленной насмешки, начал Лакруа, — я знаю, что ты каждую вторую среду каждого месяца посещаешь это пристанище сирот. Нетрудно догадаться, где тебя можно найти до полудня в этот день — вторую среду нового месяца. Лафарг мягко улыбнулся замечанию Лакруа и коротко выдохнул через нос, сосредоточив внимание на чужих острых чертах, подобных его собственным. — Нужно, чтобы ты сшил платье для молодого омеги. Белое, воздушное, выше колена, — перечислял Лакруа, в задумчивости нахмурив густые черные брови, будто каждое озвученное им требование обязывалось удостоиться особого внимания, — чтобы подчеркивало невинность. Граф недолго думал. — Я так понимаю, платье для балета? — Да, — отстраненно ответил Лакруа, задержав нечитаемый взгляд на черноволосом ребенке, продолжавшем играть в стороне, — для балета.

Личные дневниковые записи г-на Ч. Лафарга:

Посетил детский дом. Встретился с тезкой Лакруа. Он был не в настроении, иногда мне думается, что «Балетную пачку» ничего не в силах развеселить. Однако я, напротив, необыкновенно весел — сегодня я навещу очаровательную душку! И даже кислое лицо Лакруа не в силах испортить мне мою маленькую радость.

✧✦✧

Время близилось к обеду, а следовательно — и к пробуждению маленького американца Тэхена Диллинджера. Вспоминая сонное личико омеги в их недавнюю встречу Лафарг не переставал улыбаться своим мыслям и в глубине души радовался наступившему дню. Эти три дня показались мужчине вечностью, еще более суровой, чем та, с которой альфа в силу возраста сталкивался ежедневно. Черный лимузин остановился на том же самом месте, что и в первый раз — колеса глубоко увязли в образовавшейся после ночного ливня грязи. Последнюю неделю Париж зачастил с дождем. Стараясь не испачкать туфли, Лафарг тростью пробовал землю, после чего ступал на место, где та была менее скользкой, вскоре добравшись до деревянной двери со слезшим лаком, ведущей в общежитие. Сняв белую перчатку, Чонгук постучался. Лафарг ушел незадолго после состоявшегося между ним и молоденьким иммигрантом разговора, условившись вернуться через три дня, таким образом дав омеге подумать и принять взвешенное решение. Мужчина, думалось Диллинджеру, не спешил давить на него с ответом, однако, признаться, Тэхен не знал, сколько времени обычно дают французы на «принятие решений». Американец думал недолго. Сомнения и страх малознакомого человека клокотали в груди неутихающим маршем и возродились наутро, когда омега встал раньше обычного на три часа, не в силах уснуть. Тем не менее, упущенная возможность виделась Тэхену настолько удручающей, что он, позабыв о некогда интересовавшем его Люсьене Франсуа, до глубины души жаждал попасть под крыло господина Лафарга. Диллинджеру удалось обмолвиться с Лоренцо, сыном собственницы дома, возрастного омеги Агнес, о навещавшем его госте. Лоренцо также испытывал нездоровый интерес к связи Тэхена со столь почтенным мужчиной и кроме завистливого восхищения, в день, когда Лафарг покинул общежитие, проявил особое несдержанное раздражение, бесстыже разворотив постель омеги в поисках следов порочной связи. Тэхен задумал принять предложение господина Лафарга о переезде в более уютный и просторный дом, с небольшим нюансом в виде совместного проживания — мужчина божился, что ночевать они будут в разных спальнях и встречаться лишь во время обеда, и то по желанию самого омеги. Кроме того, в доме снимал комнату зрелый венгр, играющий комедийные роли в «Комеди Франсез». Хозяйке омега заплатил за месяц вперед, однако в гневе Лоренцо переплюнул Агнес — зрелый омега с редкой сединой в волосах, еще не настолько старый, чтобы ставить крест на личном счастье, поскольку родил Лоренцо, как только ему исполнилось пятнадцать, но и недостаточно молодой, чтобы не завидовать цветущей юности других, обещался заселить в комнату человека в ближайшие дни. Молодой иммигрант ожидал Лафарга с готовой сумкой и, несмотря на желание проявить терпимость и не ронять собственное достоинство, как только знакомый лимузин остановился напротив входа в общежитие, сорвался вниз сразу с вещами. Тэхен, чуть лохматый, с оживленными глазами и пролегшими под нижними веками серо-красными пятнами, оттеняемыми нездоровой бледнотой щек, встретил господина Лафарга де Локронана на пороге дома, отворив дверь вместо Агнес. Хозяйка дома причитал об абсолютной дерзости, но, завидев блаженную улыбку известного модельера и заслышав его вежливое приветствие, почему-то сразу умолк. Лоренцо выглядывал из-за плеча папы с голодным любопытством, нервно зажевав пухлую нижнюю губу. Он чувствовал себя не менее достойным внимания почтенного француза, чем молодой бедный иммигрант, умеющий завлекать мужчин лишь своим смазливым личиком. — Я готов, — поспешил сообщить Тэхен, тотчас устыдившись собственной нетерпеливости, однако Локронана словно очаровывала его вот эта поспешность… А приятная, теплая улыбка, коснувшаяся уголков маленьких сухих губ зрелого модельера, толкнула молодого американца на мысль о том, что мужчина не менее жадно ждал этой встречи. Лафарг оглядел омегу, задержав взгляд на взъерошенной макушке, выбившихся золотистых прядках на висках, задорно и нетерпеливо блестящих глазах и чуть приоткрытых, нервно искусанных губах, налившихся в рассеивающейся молочной дымке тумана мягким алым цветом. Тэхен укутал плечи в старый шерстяной платок, коим согревал себя долгие холодные ночи все эти месяцы, на самом омеге была надета мужская кофта из войлока с чрезмерно длинными для маленького американца рукавами. Судя по всему, это была одежда старшего брата или же отца омеги, поскольку ноги он скрывал вульгарными для французских нравов штанами, допустимых в носке лишь мужчинами. Штаны эти тоже были ему велики, из-за чего омега, несмотря на свой средний рост, казался меньше обычного. В руках молодой иммигрант держал тканную сумку, больше схожую с походным узелком, нежели с багажом. Чонгук де Локронан, глядя на это, вмиг ощутил муки сердца — ему вдруг стало так жалко это невинное существо, глядящее на него с детской наивностью и столь же беспомощным, беспочвенным доверием, подпитанным верой в лучшую жизнь, что мужчина, позабывший о собственной радости от согласия омеги (Лафарг ожидал услышать вполне разумный отказ), поспешил пригласить Тэхена проследовать за ним в машину. Лафарг галантно придержал дверь молодому омеге, за чью судьбу он теперь в ответе, вместо лакея. Тэхен замялся, явно ожидая, что мужчина пожелает постелить для него какую-нибудь тряпку, дабы не испачкать салон, но Чонгук, слегка коснувшись спины омеги через ткань одежды, убедил омегу в необходимости отбросить умилительную стыдливость. Тэхен, как только занял место в салоне, постарался занять как можно меньше пространства, сведя вместе колени и прижав к груди свой узелок с вещами. Лафарг же, обойдя автомобиль, занял место по правую руку от омеги — ему придержал дверь возрастной водитель с седыми бакенбардами. Чонгук развернул плотное одеяло из овечьей шерсти, которым накрывал ноги — погода была не жаркая. Альфа предложил омеге накрыть колени одной половиной, и Тэхен, не в силах противостоять терпеливому натиску аристократа, принял предложение. Одеяло, сохранившее запах горького одеколона мужчины, мгновенно согрело омежьи бедра. Чонгук накрыл колени второй половиной и поставил трость около себя. — Что насчет обеда? Я угощаю, сегодня важный день, а ты мой гость, — предложил мягким бархатным голосом граф. Омега питался скудно, судя по его болезненному виду — холодные ночи и изматывающая юный организм работа пагубно сказывались на распускающейся красоте молодого иммигранта. Лимузин покинул улочки бедного квартала и двинулся в центр Парижа. Автомобиль заехал на рыночную площадь, расположенную не так далеко от густозаселенного квартала простого люда, и по требованию Лафарга остановился около одного из жилых домов, там, где ожидал кучера лондонский кэб и вместе с ним красный автомобиль с откидной крышей. Чонгук де Локронан, не спеша стыдить омегу в ресторане, куда принято носить роскошные платья, отдал предпочтение хорошему заведению, куда по молодости заезжал обедать, когда решил обосноваться в Париже после войны за колонии в Африке. Отец графа — маркиз Огюст Лафарг, проживал в Бретани вместе со своим родным братом, поскольку получил титул маркиза за службу Республике, и детство Чонгука прошло в этой коммуне. Однако, когда в двадцать пять лет альфа получил ранение и ушел в отставку, Огюст Лафарг лишил единственного сына наследства. Деревенька Локронан перешла во владение Чонгука Лафарга по инициативе и доброте душевной его дяди — Оливье Лафарга, горячо любящего своего племянника. Отец Лафарга умер незадолго до начала войны четырнадцатого года, папа умер с наступлением нового века. Из близких родственников был жив лишь дядя — Оливье Лафарг, проводивший спокойную старость в Бретани. До ресторанчика «У Луи», продолжавшего нести добротную славу благодаря томленой говядине и неплохим, пусть и далеким от совершенства, десертам, было необходимо немного пройтись — около ресторанчика не нашлось места для парковки. Миновать угловую часть оживленной площади и чуть свернуть налево, где виднелась боковая стена дома с лепниной из позеленевшего гипса. Аристократ предложил омеге взять себя за локоть и, неспешно переставляя трость, а с ней и больную ногу, чуть покачиваясь, но не теряя воинской выправки, направился по оживленной дороге. Мимо то и дело проезжали популярные «делоне-бельвили» с яркими расцветками, еще обещавшие пожить незабытые французские фиакры, запряженные лошадьми с замыленными боками и, средь оживленного колесного движения и бензиновых двигателей, со всех сторон зрелого модельера, одетого с иголочки во фланелевый костюм с заправленным под лацканы белым шарфиком и черном фетровом котелке, и его бедно одетого спутника в фермерских штанах, окружали люди. Однако рынок близ бедного квартала находил образ мужчины более диким, чем внешний вид омеги, и Лафарг с уверенностью и без страха собирал косые взгляды на себе. У Чонгука не нашлось желания пристыдить себя — его волновал лишь маленький американец, который, не чувствуя на себе осуждения, с живым любопытством разглядывал площадь. Взгляд Тэхена задержался на старом фонтане — омега с голым изящным телом и протертыми до серых пятен интимными местами, держал на плече кувшин, с которого лилась вода. Несколько струек били и вокруг фигуры, и из-за плохой кладки вода из фонтана выливалась за его пределы. Посредине площади, зазывая громкими криками, сновал мальчонка-газетчик в теплой куртке, что была ему велика, и отцовском берете, надвинутом на лоб, предлагавший прохожим свежую прессу. «В Париже орудует лондонский Критик! Лондонский Критик теперь в Париже!», — кричал тот, надрывая голос, его круглые щеки порозовели, а живые круглые глаза маленьким зверьком высматривали в толпе заинтересованные лица. «Лондонский Критик» и правда пробуждал у людей интерес, и парень распродавал газеты с завидным успехом. Такую популярность новостной колонке придавало не только содержание, но и говорящее название, содержащее историю, бывшую на ушах у всей Англии сороколетие назад. В Лондоне, с тысяча восемьсот восемьдесят шестого по девяностые годы промышлял серийный убийца, прозванный Скотленд-Ярдом «Критик» за череду нападений на людей исключительно творческого круга — от писателей до танцоров балета. Подросток-газетчик, завидев в толпе хорошо одетого человека, поспешил поравняться с ним и предложить свежий выпуск. Чонгук остановился, как только мальчонка подбежал к ним и, вынув из кожаного бумажника немного мелочи, вручил ту бедному сыну почтальона. Тот сначала хотел вернуть достопочтенному господину, пусть и с тяжестью на сердце, лишние монеты, но, получив в ответ добродушную улыбку и скорое прощание, не стал испытывать судьбу и, горячо поблагодарив мужчину и поцеловав тыльную сторону ладони его молодому спутнику, убежал продавать газеты. Ресторан «У Луи» встретил возрастного француза и молодого американца хорошо прогретым помещением и оживленным лицом самого Луи — наполовину итальянца, француза по матери, который поспешил крепко обнять старого друга и пожать ему руку. Завидев, что мужчина был не один, а в сопровождении утонченного существа, пусть и одетого не по законам мира моды, а по здешним нравам, Луи предложил им столик в углу у окна, откуда открывался вид на Альму, виднеющуюся вдалеке также отдаленно, как и вершина Эйфелевой башни. Тэхен затруднился выбрать блюдо в меню, написанном по-французски. Несмотря на полгода проживания в Париже, омега плохо читал и успешно работал лишь потому, что соотносил знакомые буквы с непонятным смыслом, которые они образовывали, с блюдом или напитком, приготовленным для гостей. Кроме того, в кабаре меню было скудным, а названия — короткими. Чонгук предложил омеге здешнюю говядину — Луи божился, что не растерял навыки кулинарии, — и сосиски с горчицей. Также заказал для омеги малиновый десерт с песочной корзинкой. Себе Чонгук заказал кофе и утиную ножку, жареную в жире — он плотно позавтракал и предпочитал обедать позже, однако смущать омегу своим пристальным взглядом или ненужными разговорами (Тэхен ни черта не говорил по-французски и за все время лишь слушал мужчину вполуха, похлопывая очаровательными ресницами, не забывая повторять: «Я не понимать», а в случае, если омега считал неуместным говорить об этом вслух, отвечал привычное: «Я знать», даже на слова о том, что в проехавшем мимо автомобиле сидел министр образования Эмиль де Курье), не хотел. Горячие блюда подали практически без ожидания — ресторанчик в это время еще пустовал: по словам болтливого Луи, к нему чаще заходили после полудня. Омега приступил к еде, не забыв неуклюже поблагодарить мужчину словами: «Спасибо мне, mon homme Лафарг!», и по мере того, как омега насыщался, лицо его приобретало здоровый вид. Щеки порозовели от тепла и горячей еды — Тэхен старался есть медленнее, но поскольку Лафарг, увлеченный чтением газеты, расправился с небольшой утиной ножкой, голод взял над молодым иммигрантом верх. Диллинджер собрал кусочком хлеба остатки жира и соуса от сочной томленой говядины и приступил к десерту. Все это время взгляд омеги был прикован к тому, что творится на торговой улице Парижа, в частности к Эйфелевой башне, виднеющейся сквозь рассасывающийся туман. Первые лучи солнца уже заплывали в окна, отчего золотистые сухие прядки волос омеги будто начинали светиться. Лафарг мерно потягивал кофе, сваренный скверно — повар в доме, в котором он обосновался, варил кофе в разы лучше здешнего, но мужчина не был охотлив до скандалов и не славился придирчивостью к еде. Военная выслуга научила его утолять голод всем, что может переварить желудок, и он много лет прожил без запеченного картофеля с мясом, сочной утки или кремовых десертов с сахарной пудрой. Свежую статью в газете, посвященную новостям об убийстве молодого омеги-проститута на улице Парижа в одном из бедных кварталов, Лафарг посчитал пресной. Более того — само ее содержание вызвало у мужчины внутренний спор, и не привыкший к обществу столь прелестных существ, как молоденький североамериканец, Чонгук де Локронан вслух возмутился: — После смерти Мора статьи на редкость паршивые! Лафарг встретился глазами с изумленным небесным взглядом маленького американца и тотчас ощутил легкую неловкость. Тэхен глядел на него, замерев с разваливающейся корзинкой в руке, в попытке откусить ее так, чтобы захватить крем и при этом не разломать весь десерт, который от попыток расправиться с ним ножом и вилкой превратился в сплошные крошки. Аристократ, широко улыбнувшись, поспешно извинился перед омегой за свое «ворчание», свойственное людям его круга и возраста. Тэхен же, устыдившись, вновь постарался одолеть десерт, на этот раз забирая побольше крема малюсенькой ложкой, но Лафарг посоветовал расправиться с ним как прежде, чтобы не оставлять большую часть белкового крема на тарелке. В голове француза промелькнула мысль, что Тэхену нужен будет не только учитель французского, но и педагог по этикету. Гнев Лафарга на свежую колонку был оправдан. Он застал время, когда в Лондоне получил широкое распространение творческо-новостной журнал «Черный Лебедь», принадлежащий англичанину Чонгуку Мору, также на протяжении нескольких десятилетий выпускавшего еженедельную газету. Мор славился тем, что вокруг его протеже закрутилась история с пресловутым преступником «Критиком», однако, если отринуть кровавую славу, журналист взаимодействовал с писателями, чьи книги выпустили в печать и принесли авторам небывалую славу и имя, которое будет помнить история. Несмотря на то, что «Черный Лебедь» выпускался в Англии, Мор также имел агентов и тесные связи с французскими редакциями. Очерки и главы будущих книг успешно переводили на французский в журнале «Французская рапсодия», принадлежавшему старому другу англичанина Мора. Однако у журнала, около пяти лет назад, появился новый владелец, и «Французская рапсодия» превратилась в «Парижское утро», принадлежащее отныне закрепившемуся в столице иностранцу Джорджу Биллю — пятидесятитрехлетнему американцу из Вашингтона с круглым лицом, серо-черными бакенбардами и густыми усами над верхней губой некогда заседавшему в Парламенте и выступавшему за развитие американского севера. Непримиримое французское общество было возмущено тем, что «иностранец отвечает за прессу!», и Лафарг глубоко разделял это мнение. Однако Джорджу Биллю удалось избежать гнева консерваторов, будучи католиком, приносящим ежегодные щедрые пожертвования в церкви. Тэхен, тем временем, расправился с малиновым десертом.

✧✦✧

Туман практически рассеялся, и яркие солнечные лучи коснулись крыш домов, играя в лужах яркими отблесками, заплыли в окна и осветили скудную мебель маленьких парижских квартирок в бедном квартале и убранство больших комнат поместий аристократов. Мастерская господина Лафарга находилась в том же доме, в котором он проживал, занимая отдельное просторное помещение, ранее используемое в качестве зала для приема гостей. Тэхен следовал за графом, не без любопытства осматривая коридор первого этажа: темный и сырой, тот казался не обжитым. Но так часто бывало, поскольку жилые комнаты в таких богатых домах располагали не ниже второго этажа. Судя по запаху сладкой выпечки — недалеко отсюда находилась кухня, а также подсобные помещения и комнаты для персонала. Они прошли совсем немного и тотчас наткнулись на лестницу с одним пролетом и крупным поворотом, деревянные ступеньки которой накрывал старый протоптанный ковер некогда ярко-бордового цвета, ныне посеревшего и местами позеленевшего от времени. Чонгук де Локронан пропустил омегу вперед, и Тэхен с легкостью и детской резвостью взбежал наверх. Молодой американец хотел было уточнить в какой стороне находится сама мастерская, но, обернувшись, завидел, как зрелый француз, неспешно переставляя ноги, поднимался по лестнице, держась за перила и подтаскивая за собой правое больное колено. Устыдившись, Диллинджер отвернулся, посчитав, что столь пристальное внимание к недугу достопочтенный француз сочтет оскорбительным. Как только Лафарг поравнялся с омегой, он, отшутившись на тему прожитых им лет, любезно проводил его вглубь коридора на три длинных шага, где их встретила деревянная дверь со стеклянными вставками сверху, изображающими витражную арку. Мужчина отворил дверь ключом и, придержав ту, пропустил внутрь омегу. Тэхен несмело переступил порог и с искренним изумлением воззрел на место, где создавалось искусство. Множество прямоугольных окон высились от высоких подоконников практически до самого потолка, сталкиваясь с многоуровневыми глиняными оттисками в виде цветов роз, папоротниковых листьев и лиан, с рельефными вставками, напоминающими увеличенные изображения на камеях, и пропускали в помещение обилие света, словно это была картинная галерея. Однако, несмотря на столь богатый декор под потолком, стены в мастерской были голыми, покрытыми штукатуркой; выдавая некогда пышное убранство зала красовались по западной и восточной стене помещения алебастровые пилястры — такие же Тэхен заметил на внешних углах здания, когда лимузин припарковался у главного входа. Молодой американец прошелся по паркету, не забывая смотреть по сторонам: каждый угол был забит метровыми бумагами, скрученными в рулоны чертежами, толстыми драпировками, как свернутыми, так и подвешенными на прибитые в стены гвозди, что придавало помещению подобие хаоса, но вместе с тем творческого изобилия. Под окном стоял длинный стол, наглухо забитый материалами для шитья, швейными инструментами. Посредине стола расположилась американская швейная машинка на толстой деревянной подложке, отлитая из черного металла с золотым узором и с некрупным колесом, запускающим механизм. Тэхен не осмелился трогать что-либо в мастерской, а лишь смотрел на все с широко раскрытыми глазами, с забавной улыбкой наблюдая за тем, как в одном из солнечных лучей виднелась летающая в воздухе белая пыль. Чонгук де Локронан остановился в нескольких шагах от омеги, облокотившись на трость и положив поверх левой ладони правую. Он не стал отвлекать иммигранта от созерцания чего-то нового и необычного, того, что приблизило Тэхена Диллинджера на огромный шаг к славе, но тот был еще слишком неопытен и молод, чтобы это понять. Влияние Чонгука Лафарга де Локронана в мире моды было колоссальным: его имя после четырехлетней войны четырнадцатого года, о которой праздно заживший Париж, отринувший большинство прежних нравов, руководящий обществом тысяча восемьсот десятого года, еще помнил, стало известным на весь мир. Два года после завершения кампании прошли стремительно, но в памяти стариков это время отложилось как переломное, и ныне творящаяся свобода нравов, наплыв иммигрантов и смена ценностей увядающего поколения казались им разрушительной стихийной силой, способной направить Францию на «неверный» путь. Маленький американец, попавшийся на глаза человеку, удерживающему в своих руках, казалось бы, незначительную для высшей аристократии, но величайшую силу для людей, жаждущих закрепиться в мире искусства, вероятно, догадывался о наступившем для него благоприятном времени, но вряд ли осознавал силу роли «протеже» господина Лафарга де Локронана. Однако, если омега выберет путь благоразумия и продолжит хвататься за те возможности, что дарует ему великодушие пожившего графа, шанс примерить на себя данную роль выйдет за пределы обыкновенных грез. Тэхен, изучив пространство мастерской, несколько раз пройдя по кругу от одного конца помещения к другому и аккуратно ощупав кончиками пальцев полотна ткани, предназначенной для выкройки и шитья, направил все свое внимание на происходящее за окном: на оживленные улочки Парижа, густо забитые транспортом на лошадиной тяге, бензиновыми машинами и телегами местных торговцев; на расходящиеся дождевые тучи, обнажающие вид на голубизну неба; на богато украшенные стены многоэтажных домов и парижских магазинов; на выступы водосточных труб, на которых толпились по весне голуби, и, наконец, на виднеющуюся вдалеке Эйфелеву башню. Восторг, отразившийся на блаженном лице омеги, не прошел мимо Чонгука Лафарга. Мужчина с молчаливым интересом наблюдал за изменениями в нежных чертах, любуясь разомкнутыми в изумлении пухлыми губами, чуть сухими и искусанными, но не потерявшими свою налитую розовость; альфа особое внимание уделил тому, чтобы подсчитать количество родинок, украшавших это молодое личико — одна располагалась под нижней губой, обрамляя ту, словно последний штрих художника на картине, которая писалась два десятилетия, вторая на умилительно-круглом кончике носа, придавая натуре омеги некоторого кокетства, и третья, самая притягательная, очерчивала нижнее веко правого глаза, подчеркивая как нельзя лучше бело-золотой оттенок пышных ресниц. Чонгук сделал глубокий вдох и замер, стоило его взору задержаться на светлых, с естественной небрежностью распушенных кончиках верхних ресниц — молодой американец, укутанный в старый протертый шерстяной платок грязно-серого цвета поверх старой кофты с растянутыми рукавами, безотрывно любовался Парижем через окно его мастерской, и солнечные лучи, щедро освещавшие помещение, коснулись и голубизны чужих глаз. Радужка у Диллинджера, казалось Лафаргу, светилась изнутри, вторя небу и солнцу — графу подумалось, что за пятый десяток прожитых во Франции лет он впервые видит столь голубое небо и столь яркое солнце. Молодой иммигрант обернулся, застав любующегося им мужчину врасплох. Нежная, искренняя улыбка тронула пухлые губы омеги, вынудив и самого Лафарга улыбнуться этой невинности. — У меня было в мастерской платье… — начал мужчина на французском, отчего Тэхену пришлось вновь навострить слух, — думаю, оно будет немного велико… но стоит примерить. Тэхен, кутаясь в платок и старый отцовский свитер, выглядел нелепо еще и потому, что на ноги его были надеты штаны, больше походящие на одежду для верховой езды, в случае, если скачки устраивают, скажем, на ферме. Ткань сохранила в себе навсегда впитавшиеся темные пятна и несколько светлых, которые оставили на ней дожди парижской весны. Лафарг, чуть качающейся походкой, стуча наконечником трости с посеребренной рукоятью в виде туловища и головы ягуара, подошел к высокому шкафу со вставками из цветной мозаики, такими же, как и на входной двери, и, отворив его, извлек из множества незавершенных изделий белое легкое платье, пошитое согласно тенденциям прогрессирующей моды. — Примерь, — предложил мужчина, протянув американцу сверток. Диллинджер тотчас принял его обеими руками и через мгновение замялся на месте. Однако Лафарг практически сразу предложил пройти за ширму. Проследив за тем, куда указывает рука достопочтенного француза, Тэхен засеменил к шкафу — подле него ютилась перегородка, чуть покосившаяся из-за множества набросанных на нее малых и больших драпировок молочного и белых цветов. Омега бросил короткий взгляд на графа, но встретился лишь с его спиной — мужчина отвернулся, держа трость в левой руке перед собой, оперся на нее правой и, соблюдая приличия, устремил все свое внимание на оживленный Париж. Солнце в зените продолжало проникать в высокие окна мастерской, и маленькие солнечные зайчики — отблески посеребренной трости — медленно двигались по стене в такт дыханию мужчины и тому, как он то и дело мелко переставляет наконечник, отбивая еле слышимый ритм Венгерского танца. — Mon homme Лафарг… — донеслось до ушей француза, когда тот сосредоточился на резвом полете белой голубки прямо перед самым западным окном мастерской. Чонгук поспешно обернулся, воззрев на омегу, лишившегося деревенского обличия, сменившего то на тончайший хлопок со вставками из французского кружева, сплетенного на заказ рукодельником — мужем портного, который шил Лафаргу костюмы. «Словно ангел, — подумал Лафарг, — невинный, чистый и светлый, будто помыслы Божьи… Тонкий, будто лань». — О, ma biche… — не сдержав восхищения, выдохнул Лафарг. Он оглядел Тэхена, как модельер: платье имело вульгарную длину — было лишь на ладонь ниже колена, чуть ниспадало с плеч, однако круглый вырез на горле смотрелся на омеге очаровательно и подходил его лицу. По-модному низкая талия едва подчеркнула линию таза, но в поясе платье оказалось слишком велико. Его следовало ушить. Лафарг повернулся к своему столу и, взяв в руку тонкую иглу, чтобы не испортить воздушную ткань платья, приблизился к скромно замершему на месте омеге. — Позволь, — Чонгук Лафарг с трудом опустился на здоровое колено, положив трость на пол с левой стороны. В руках альфа держал иглу. Тэхен Диллинджер согласно кивнул, забрав руки за спину в замок. — Опусти руки, — мужчина едва ощутимо коснулся предплечья маленького американца, призывая того выпрямить руки по швам, на что омега беспрекословно подчинился. Жаркое дыхание графа де Локронана обожгло живот молодого иммигранта, и Тэхен чуть напряг мышцы, находя столь тесное положение и аристократа, стоящего перед ним, оперевшись на одно колено, слегка волнующим. Граф взглянул на Тэхена как мужчина, подняв глаза на чужое лицо: золотистые сухие пряди ниспали на лоб, путаясь в густых светлых бровях душки. Тэхен возвышался над ним, опустив голову, и взгляд его небесно-голубых глаз, особо прелестно подчеркиваемый светом проникнувшего в мастерскую солнца, был устремлен прямиком на альфу; прямой нос с крохотной родинкой умилительно дернулся, напомнив Лафаргу детеныша олененка; пухлые искусанные губы омеги розовели вместе со щеками — сытый и довольный Диллинджер беззлобно улыбался, будто его недолгая стыдливость сменилась вдруг настигшей его забавой. Округлые плечи американца были напряжены — ткань платья небрежно спадала вниз, как бы Лафарг не старался ее оправить; легкий хлопок из-за падающего на него света становился прозрачным, бесстыдно выделив приятную припухлость молодой вздернутой грудки, голодный изгиб ребер и линию маленькой талии, очерченной остротой подвздошных косточек. Дыхание мужчины невольно вынуждало маленького американца подрагивать, напрягать живот (Лафаргу пришлось применить усилие, чтобы оторвать взгляд от аккуратного пупка), несдержанно шевелить дрожащими руками из-за мурашек, переместившихся с рук на копчик, а оттуда прямиком к затылку вдоль хребта и выразительных лопаток. Пошлая длина обнажила вид на плавный изгиб голеней, покрытых светлым пушком; тонкие щиколотки с соблазнительно выпирающими косточками не вязались с грязной обувью, которую, если бы не весенняя прохлада в мастерской, Лафарг незамедлительно потребовал бы снять. Наконец, определив, сколько стоит ушить ткани так, чтобы платье не потеряло модный шик текущих годов, но и вместе с тем, как любил де Локронан подчеркивать омежью красоту, слегка обтягивало прелестное тело в «нужных» местах, не лишая свободы нежную кожу и не сковывая движения, мужчина зацепил иглу чуть выше поясницы своей новой модели. Лафарг с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. — Аккуратно сними платье, чтобы не уколоться. Мужчина вновь медленно прошел к окну, всем своим джентльменским видом демонстрируя галантное воспитание и неестественную мужскую сдержанность, пока омега менял новое платье, сшитое лично самим Чонгуком Лафаргом, на одежду, украденную у собственного отца в попытках бежать из Йеллоустоуна. — Mon homme Лафарг, — увереннее, чем прежде, обратился к французу молодой американец, поравнявшись с ним. Омега держал руки за спиной и неловко покачивался, переминаясь с ноги на ногу. Дабы не заставлять мужчину долго ждать, Диллинджер озвучил то, что терзало его душу все это время: — Почему ты добра так ко мне? — спросил Тэхен, глядя на спокойного мужчину искоса своими ангельскими глазами. — Mon homme меня не знать. Я… я жить плохо. Вы хотеть что-то от я? Лафарг бесшумно выдохнул через нос, дав себе время подумать над ответом. Он и сам не мог бы точно сказать, какие помыслы двигали им: похоть, или это совсем не желание, а что-то более… возвышенное? — Ты мое вдохновение, ma biche. — У меня… — голос Тэхена чуть дрогнул, выдав его волнение, — получиться стать модель, mon homme? Уголки губ Чонгука растянулись в приятную улыбку. — Если будешь много учиться, — мужчина перевел взгляд на свой стол. В кусках сероватой бумаги и полупрозрачной ткани пылилась статуэтка благородного оленя, отлитая из бронзы. Лафарг провел пальцем по мордочке оленя, стирая с нее пыль. Рядом с оленем альфа приставил еще одну фигурку, на этот раз отображающую ягуара, готовящегося к атаке, сделанную с примесью серебра и золотыми крапинками, имитирующими пятна. Обе фигурки стояли на деревянных подставках. — А учиться надо долго, ты нескоро станешь моделью, однако я сделаю все, чтобы помочь тебе, — Чонгук вновь улыбнулся, отчего его лицо вмиг помолодело, что придало его зрелым чертам юношеского очарования, — кроме того, я не хочу, чтобы тебя забрал у меня Люсьен Франсуа. Тэхен, заслышав знакомое имя, в ответ лишь хихикнул. Он понял меньше половины, но тот мягкий голос, блестящие черные глаза, в коих омега видел лишь свое отражение, и приятная улыбка даровали омеге надежду. Надежду на исполнение всех его мечтаний. За окном пролетела птица. Тэхен проследил за красивым полетом черно-белой голубки, что кружила около окон мастерской. — Думаю, теперь настала очередь показать тебе дом, — после недолгого созерцания пробудившейся Франции и умиротворенного молчания, предложил Лафарг. Тэхен Диллинджер развернулся лицом к выходу и, испытывая необыкновенную радость, а вместе с ней и волнующее предвкушение, направился к двери со вставками из цветного стекла, пританцовывая на ходу. Лафарг, ощущая редкое душевное равновесие и особое довольство, направился вслед за омегой — шаркающим шагам маленького американца вторил мерный стук трости об пол. Белую голубку с черной каемкой на крыльях и россыпью серовато-черных пятен, кружащую в воздухе, внезапно поймал крупный черный ворон и, издав громкий крик, улетел с добычей прочь.

Дневниковые записи г-на Ч. Лафарга:

День выдался чудесный! Мой маленький американец осчастливил меня, дав свое согласие. О, минувшие три дня казались мне Адом. И если это и есть Ад, то я искренне желаю попасть в Рай, но двери в него мне закрыты…

Его зовут Тэхен Диллинджер. Чудесное имя. Фамилия живая, как и он сам.

Чудесный-чудесный, очаровательная душка! Признаться, я испытал сердечные муки, когда проявил желание ушить платье, и не только сердечные… телесные муки одолели меня, я едва не потерял голову — где был мой разум? Стоит оставаться в светлом уме. Красота сломит любого, а мне не стоит сходить с ума, ведь я уже не молод. Это абсурдно. Этот маленький дьявол способен поставить перед собой на колени любого мужчину, ведь мы, альфы, подобны зверям — нас держит в узде лишь собственный разум. Мне стоит оставаться благоразумным.

Д.

Нужно посетить церковь и помолиться.

21 марта 1920