Маленький американец

Фамильный особняк Люсьена д’Обинье располагался так, чтобы мимо него не проезжали извозчики и встречные автомобили. Люсьен не любил гостей. Для подъезда личного врача господина Франсуа был предусмотрен единственный вход через ворота заднего двора, и там же был припаркован его собственный лимузин, который стоял под навесом, блестел отполированным кузовом и радовал глаз своего престарелого хозяина. Однако Люсьен относился к нововведениям науки скептически, отдавая предпочтение закрытым лондонским кэбам, и сам нередко брался за управление лошадьми, смещая извозчика. И пусть подобные нравы уходили в прошлое вместе с конным транспортом, старый маркиз Люсьен не давал о себе забыть. Его имя продолжало блистать на обложках журналов, а фамилия, вместе с его инициалами, трактоваться в газете, как человека высшего общества, делающего благо для людей того же сорта. Модный дом господина д’Обинье, носящий его фамильное имя «Франсуа», держался в новостных сводках всегда четко на втором месте, не позволяя себе смещаться вниз, но за последнее десятилетие ни разу не поднявшись наверх — закаленного старыми французскими порядками модельера Люсьена Франсуа д’Обинье опережал щегол — сорокасемилетний Чонгук Лафарг де Локронан. Сам Люсьен пребывал в своей комнате, не покидая ее стен до самого обеда. Разбирал чеки. В полдень его посетил родной сын — двадцатипятилетний Жак Франсуа д’Обинье. Подтянутый высокий юноша, чрезмерно походивший на свою мать, с большими завистливыми глазами и острыми чертами на манерном смазливом лице, чуть выпяченным вперед подбородком с маленькой ямочкой, как у самого маркиза в молодости. Жак был притязательным молодым человеком, живущим одним днем, уверенным в проплаченном будущем благодаря огромному наследству и известной фамилии, которые достанутся ему после смерти старого отца. Тем не менее, Жак не торопил судьбу увековечить своего старика в памятнике, искреннее не желая принимать в оборот помимо денежных средств еще и обязательства, связанные с модельным бизнесом и банковскими кредитками. — Чертов щенок… — выругался себе под нос Люсьен, сморщив шишковатый лоб, изуродованный рубцами от пережитой оспы, когда вывел цифры на очередных счетах. Его дела не шли в гору, а приближающийся весенний показ грозил стать провальным. — Таких, как он, на войне отстреливали! Будь я там двадцать лет назад, лично бы пустил пулю в грудь, — старый маркиз храбрился перед стоящим около его рабочего стола сыном, который, к глубокому разочарованию отца, не проявлял особого интереса к перебранке между родителем и его закоренелым врагом. Хотя бы потому, что старик никогда не служил. Жак невольно поймал себя на мысли, что не может представить своего отца с оружием. Тем не менее, ради поддержания его гневных настроений Жак часто согласно кивал, мотая светлой роскошной шевелюрой, коей он тоже пошел в мужа Люсьена. Между делом Жак не забывал незаметно для отца закатывать глаза и коситься на фотографии омег на очередном выпуске модного парижского журнала, на обложке которого красовалась модель из дома «Золотая река». — Зачем звали меня, отец? — обратил на себя внимание Жак. Люсьен, продолжая тихо браниться, практически уткнувшись невидящими глазами в мелкий шрифт, заполнял очередной чек. — Я позвал тебя обсудить главную нашу проблему, — несложно было догадаться, что речь пойдет о младшем сыне маркиза Огюста Лафарга, — этот выблядок Чонгук вновь опередил меня. Я потерял кучу денег в прошлом сезоне и потеряю столько же в этом! — оживившееся серое морщинистое лицо Люсьена выглядело более, чем уверенным. Через узкие губы вместе с брызжущей слюной вылетали слова, а Жак, как только речь зашла о деньгах, целиком обратился в слух. Его крайне интересовали вопросы его будущего состояния, особенно когда тому грозило уменьшиться. — Вы же на втором месте, — оптимистично отозвался молодой француз, — уже столько лет. С вашим модным домом ничего не произойдет, если вы останетесь на шаг позади. Мы ведь богаты! То есть, вы все равно богаты! — Жак был лишен предпринимательской хватки, а потому не находил проблемы там, где она казалась очевидной Люсьену де Франсуа. Своего единственного сына Люсьен считал идиотом. Он не мог понять, в кого тот уродился таким придурком. Возможно, в свою мать. Та тоже была охотлива до денег и вплоть до самой скорой смерти от лихорадки в тысяча девятьсот десятом, пускай и была младше Люсьена на двадцать пять лет, продолжала покушаться на его состояние и тратить его на безделушки. Жака омега воспитал таким же болваном, не умеющим считать деньги. — Идиот! — прошипел Люсьен, широко махнув рукой, отчего стопка невычитанных документов слетела на пол и окончательно взбесила старого модельера. Он стукнул мощным кулаком, покрытым старческими пятнами, по столу и грубо наградил юнца нелитературными прозвищами. К осунувшемуся лицу господина Франсуа прилила кровь, капилляры в белках глаз стали виднеться особо отчетливо. — Читай газеты чаще! Лафарг, этот сучий выродок, после войны опередил нас в известности, мы потеряли два миллиона франков! Его коллекции все популярнее и популярнее, и черт бы побрал ублюдка и его людей, придумывающих это! Люсьен предпочитал вести нечестную игру, и после войны с Центральными державами, в которой Чонгук перекроил свой модельный дом в фабрику по производству одежды на французский фронт и сторонников Антанты, поднял свою известность до мирового уровня, он пытался переманить на свою сторону людей сорокасемилетнего графа. Люсьен попытался повторить успех Лафарга, пустив в оборот фабричное производство в тысяча девятьсот пятом, но потерпел очередное поражение. Чонгук шил одежду практически за бесценок, отправляя ту на фронт в качестве военной помощи солдатам, и уже через полгода связался с главным руководством военно-политического блока, как доверенное лицо со стороны Франции. После окончания войны Лафарг заново открыл модельный дом под тем же названием и вернул с лихвой все затраты. — С этим пора заканчивать, — заговорщическим тоном проговорил старый Люсьен и сделал тембр голоса ниже, сменив его на громкий шепот, будто боялся, что у стен в его доме есть уши, — и ты мне в этом поможешь, сын. Жак подобрался и чуть наклонился над столом, дабы лучше слышать, что велит ему сделать отец. — Чонгук Лафарг де Локронан должен умереть.

✧✦✧

Перед наступлением полуночи Люсьен де Франсуа решил посетить кабаре. Он был убежден, что на свежем воздухе рой мыслей в его разуме выстроится в соты и он обязательно придумает что-то необычайно прекрасное для своей новой коллекции. Француз, закаленный старыми порядками, пришел в моду, вовлеченный в нее собственной матерью — та была влиятельной омегой, волевой, дерзкой, отчего-то нравилась мужчинам. Но вместе с пресловутой дерзостью она славилась и дурным, скандальным нравом, из-за чего высшее общество стояло на ушах даже после ее смерти. Люсьен вел счет каждому своему обидчику, терпеливо вычеркивая имена знатных людей из списка приглашенных на свои похороны, а также отмечая их на отдельной странице «неприятные господа» в карманной записной книжке. Последний, некогда ему досадивший дерзким ответом во время вечеринки в ресторане у Мигеля человек, которого Люсьен вычеркнул из списка приглашенных на похороны при жизни, был некий «г-н Лакруа де Голль». Старый француз называл его «тупицей с коронным фуэте». Господин д’Обинье предпочел добраться до Альмы на кэбе, а затем велел извозчику ждать его на конце моста. Сам Люсьен желал прогуляться пешком и попал под моросящий дождь, однако извозчика уже не было видно. «Черный Лебедь» располагался в четверти часа ходьбы от арочного моста и пользовался особой популярностью у людей второго сословия. Считалось, в Черном Лебеде особо талантливые певички, а танцоры не обделены приятностью форм, в отличие от кабаре в других увеселительных заведениях. Кроме того, Люсьен так страстно любил узнавать новые слухи, не стесняясь пустить лишний бокальчик ледяного шампанского в замечательной компании разумных, как он считал, достойных людей, что при выборе «остаться в особняке и поработать под электрический свет лампы» или «посетить кабаре и насладиться Венгерским танцем» выбирал последнее. В «Черном Лебеде» Люсьена уже ждали. По крайней мере, ему так привиделось. «Мальчишка посыльный разглядел мой кэб и моих лошадок», — подумалось маркизу, и тот с довольством принял признание своей личности, на мгновение позабыв о стенаниях касательно «вечного второго места». Господина Франсуа встретил поспешивший к нему шустрый венгр по имени Ноэль, напоминавший Люсьену турецкий пузатый графин, он пригласил маркиза занять его излюбленное место, как всегда свободное. Люсьен, попавший под дождь, не испытал особой радости от лести услужливого метрдотеля и направился к своему столу с преувеличенной хозяйской важностью. Посетителей в кабаре этой ночью было немало. Люсьену с его места у восточной стены кабаре, в естественном полумраке от скудного света электрических ламп под потолком открывался лучший вид: на сцену с певичкой Мари — крутобедрым омегой с миленьким вздернутым носом, на все готовым за золотые сережки в качестве подарка; вертлявого Ноэля, просящего неизменный состав оркестра играть Венгерский танец номер пять; в отдалении он узнал лица двух братьев-близнецов банкиров Мишеля и Ришелье Дюруа, видать, пришедших праздновать очередную удачную продажу акций банка Дюруа; вскоре Люсьен разглядел в тени круглый столик, занятый молодыми омегами, на вид коим не дашь свыше двадцати пяти, в ярких вечерних платьях со скандально высокой длиной юбок — их щиколотки были видны вплоть до середины голени. Омеги бросали на Франсуа пристальные взгляды и хихикали — голоса их звучали, как звон маленьких колокольчиков. Люсьен уже успел выпить полбокала игристого вина, а оттого принял смешливость омег за умилительную стыдливость. На деле юные красавцы обсуждали уродливый череп старого француза и то, насколько баснословно дорогим был его костюм. Однако приятный вечер господина Люсьена в уединении с собственными фантазиями был нарушен появлением в кабаре нового человека — никого иного, как ненавистного старому французу Чонгука Лафарга. Тот прибыл, одетый с иголочки в новый костюм (Люсьен испытал прилив терзающей зависти), с горделивым, будто у коня на выставке, видом, новой брошью на лацкане пиджака; носки его кожаной обуви блестели в белом свете софитов, как и его ясное, еще молодое, по мнению Франсуа, лицо. Глядя на себя в зеркале и видя морщинистый лоб, дряблую серую кожу и маленькие озлобленные серо-голубые глаза, Люсьен де Франсуа считал, что он выглядит на пятьдесят, хотя любой хоть немного разбирающийся в мужчинах омега посчитал бы француза дряхлее своих шестидесяти восьми. Излюбленный маркизом Венгерский танец номер пять прервал оглушительный треск стекла. Люсьен тотчас обернулся на шум, за ним и головы остальных гостей в зале — тотчас через табачную дымку раздались перешептывания. Господин Франсуа не скрыл довольной улыбки узкими маленькими губами — его конкурент, этот щегол Лафарг, отпрыск маркиза Огюста Лафарга, положившего жизнь на службу Французской Республике, стоял перед молоденьким официантом с дикими лисьими глазами, опозоренный опрокинутым бокалом, с подпорченным новеньким костюмом. Какое великолепие! Очарованный своей небывалой радостью, Люсьен принялся поглощать сладкий ягодный десерт под очередной бокал шампанского. Прибывший в кабаре зрелый француз Чонгук де Локронан не спешил покидать общество молодого официанта. Смех мужчины повлек за собой чрезмерное любопытство со стороны посетителей Черного Лебедя, однако Лафарг не был смущен этим вниманием. Только омега, ставший причиной чужого веселья, не разделял настроений незнакомого француза. — Что смешного? — сквозь зубы на родном американском английском процедил Тэхен, нахмурив густые золотистые брови и скривив пухлые губы в отвращении. — Да, у меня акцент, манерный придурок! — рявкнул он, на что Лукреций больно ткнул его в бок и встряхнул, будто намереваясь привести в чувства. Опытный официант, работавший здесь уже не первый десяток лет, состроив виноватое выражение лица, пытаясь скрыть стыд, поспешно заговорил. Слова его срывались с языка так быстро, что молодой американец улавливал лишь их обрывки, не в силах осознать смысл целых фраз: — Господин Лафарг! Ох, я искренне, искренне извиняюсь за себя и моего протеже! Уверяю, — Ларри, всем своим видом старавшийся создать себе прочную маску искусного страдальца и омеги величайшей душевности, обхватил Тэхена за плечи, сжал их тонкими цепкими пальцами, словно опасаясь, что тот набросится на мужчину с кулаками, и тогда кабаре «Черный Лебедь» без труда закроется навсегда, — он еще молод, невероятно молод! Глупышка, совсем глупышка, — Ларри замотал головой в подтверждение собственных слов, — но, спешу заверить, отнюдь не дура! Всего лишь очаровательная глупышка. Он не из Франции, представляете? Не из Франции! Ох, господин Ла. Я могу называть вас «Ла»? Господин Ла! — не дождавшись ответа, омега поспешил указать рукой на освободившийся столик под электрической лампой, рассчитанный на двоих человек, — присядьте. О, бог мой, ваш костюм! Ох, какая глупышка! Какая глупышка! И я, я виноват — не уследил! Вините меня, господин Ла. — Не стоит разводить шум, — успокоившись, Чонгук Лафарг любезно занял предложенный ему столик, облокотив на спинку стула свою трость, — это чистая случайность. Костюм не стоит омежьих тревог, — мужчина перевел заинтересованный взгляд черных глаз на прелестное бледное лицо молодого американца, продолжавшего попытки незаметно вывернуться из хватки обеспокоенного Ларри. — Минуту, господин Ла! — услужливо озаботился Ларри, — душка плохо понимает французский! Мне нужно с ним побеседовать! — сцапав молодого официанта за запястье, омега потащил его за собой в глубину кабаре. — Ты дура! — зашипел Ларри, дернув на себя Тэхена, когда они скрылись в тени за толстобокой вазой, привезенной хозяином заведения с Востока, — совсем без мозгов?! Это же известнейший модельер, а не твой дряхлый Люсьен Франсуа! Тот старик давно погряз в тени этого величайшего человека, — Ларри говорил резким, грубым шепотом, отчего американцу оставалось только морщиться от летящих в лицо капель слюны. Диллинджер сосредоточил тупой взгляд на подведенных ярко-красной помадой губах Ларри, и вовсе перестал понимать иностранную речь. — Я не понимать! — раздраженно выдохнул Тэхен, на что Ларри, взбешенный перспективой упущенных возможностей, (он тайным образом углядел связь между расположением господина Лафарга к молодости и дикарскому очарованию иммигранта с акцентом и собственной судьбой) впился пальцами в худые плечи омеги. — Это важный человек, — по слогам, с расстановкой, в недопустимой близости от лица самого Диллинджера произнес Ларри. Тэхен ощутил яркий аромат лаванды, пота и съеденных Ларри свиных сосисок, — он первый человек в мире моды! Ты должен понравиться ему! Соглашайся со всем, что он скажет! Но не будь простушкой! Это твой шанс! Твой шанс! Ты понял? Тэхен согласно кивнул. — Будь благоразумен! Лукреций и его протеже вернулись в сердце зала, где Лафарг в одиночестве лениво читал меню. — Господин Ла, шампанское? — первым заговорил омега, качнув русой гривой. — Еще раз приносим свои глубочайшие извинения. — Откажусь, — Лафарг поднял раскрытую ладонь в протесте, а на лице его возникла приятная полуулыбка. Взор мужчины, как и думалось Ларри, был всецело обращен на молодого омегу и, более того, никакой костюм не тревожил зрелого француза сильнее, чем экзотическая красота молодой дикарки. — Разве может джентльмен пить в одиночестве? Пусть компания вашего протеже, месье… — Чонгук перевел вопрошающий взгляд на лицо американца. — Тэхен, — ответил за него Ларри. — Тэхен Диллинджер. — Тэхен, — мягко повторил Лафарг, проведя кончиком языка по ряду нижних зубов, перекатив имя омеги во рту, словно кусочек сахара. — Душка работает у нас недавно, прошло лишь два сезона, — заговорил Ларри поспешно, — и я не перестаю удивляться… А ведь талантлив! Безумно талантлив! Боюсь, Тэхен недолго задержится у нас — театр вырвет ее с руками и ногами. Такой талантливый! Пусть и молодой, шустрый, оттого неуклюжий… Осмелюсь предположить, что вы со своим особым чувством прекрасного сумели разглядеть красоту столь прелестного иностранца раньше меня, ничего не смыслящего в моде… — Правда на вашей стороне, — усмехнулся Лафарг, продолжавший хищно разглядывать тонкую фигурку потесненного за спину зрелого омеги молодого американца. Мужчина ненадолго задумался, будто на что-то решался, после размеренно произнес: — Я бы не смог позволить такой детке алкоголь, это было бы неблагоразумно… Однако я бы попросил, если месье желает разделить тарелочку вашего лучшего десерта в моем обществе хотя бы на четверть часа, уверяю, о разлитом алкоголе никто и не вспомнит. Это не смутит работников кабаре? Я доплачу за неудобства. Вы можете мне это устроить, месье?.. — Лукреций, — с придыханием выпалил Ларри. — Лукреций, — Чонгук в ответ доброжелательно улыбнулся и слабо кивнул. — Я буду у вас в долгу. Ларри что-то горячо шепнул на ухо иностранцу — по заострившимся чертам Чонгук определил чужое недовольство. Однако Тэхен послушно сел, выражая внезапно окутавшую его неловкость в неуклюжести движений за столом. Омега аккуратно сложил ладони на деревянной поверхности, а его небесно-голубые глаза, в естественной влаге которых отражался белый свет софитов, забегали по французским аристократам в попытке подражать их манерам. К столику Лафарга и его молодому компаньону Диллинджеру подали два малиновых десерта. Тэхен приступил к своему лишь тогда, когда мужчина, разгадав чужое смятение, съел свой первый кусок. Яичный крем с сахаром и ягодами показался омеге настолько вкусным, что он перестал улавливать суть слов зрелого француза, все это время говорящего о приземленных вещах: о погоде, о том, как прекрасна весенняя Франция, и здешних кондитерских. Лафарг не мог оторвать очарованного взгляда от омеги, с особым аппетитом облизывающего десертную ложку после каждого кусочка; неловко пытающегося удержать пальчиками рассыпающуюся песочную корзинку; забавно облизавшего подушечку указательного с остатками крема, и тотчас смутившегося от собственных манер. — Тэхен… Позвольте посетить вас на правах гостя. Омега долгим немигающим взглядом ясных глаз рассматривал приятные черты зрелого француза, чье имя он узнал только этой ночью. Пузатый венгр то и дело велел оркестру играть вальс, сменяя тот Венгерским танцем, время от времени на сцену выходила певичка с затяжной американской песенкой. Наконец, Тэхен медленно, дрожащими пальцами вывел на помятой именной визитке Люсьена Франсуа д’Обинье, полученной от Ларри, сделав две ошибки в названии улицы, свой адрес. — Благодарю за то, что составили мне компанию, — сердечно поблагодарил Лафарг, приняв от омеги визитку своего конкурента — чудом мужчине удалось скрыть эмоции гадкого ликования. — Я навещу вас завтра с утра, — сообщил о своих планах зрелый француз, поднявшись из-за стола, когда это сделал Диллинджер, посчитавший их встречу завершившейся. — Да, господин… — тихо, неуверенно ответил Тэхен и стал бегло озираться по сторонам, нервно кусая нижнюю губу изнутри. В нескольких шагах от молодого американца освободился соседний столик: зрелый омега с причудливой прической, на вид достигший тридцати пяти — его кожа уже начала увядать, прощаясь со зрелым джентльменом с седыми висками произнес: «До встречи, mon homme!». Диллинджер, жадно впитывающий в себя все французские порядки, оценив вид омеги презентабельным и достойным, как и его мягкую, приятную слуху речь, посчитал обращение к достопочтенному аристократу подходящим для господина Лафарга и, набрав в легкие побольше воздуха, горячо выпалил: — До встречи, mon homme Лафарг!

✧✦✧

Улочки бедного парижского квартала заполнили крысы и голуби. И пока грызуны забирались в подвалы и по водосточным трубам пробирались на верхние этажи старых домов с облезлыми стенами, отсыревшей из-за влажного воздуха Сены штукатуркой, птицы дружно восседали на дымовых трубах, косяках дверей и узких железных перилах уличных балкончиков. Из-под колес проезжающего по разволоченной после долгого ночного ливня грязи тускло поблескивающего лимузина выпрыгнула толстая крыса, не выпустив из пасти начавший гнить кусок мяса, выброшенный на ближайшую помойку. Чем уже становились дороги, тем медленнее ехал автомобиль, рискующий задавить зазевавшего прохожего или же сидящего посередь дороги бедняка, а то и мирно спящего недалеко от глубокой сточной канавы пьяницу из-за опустившегося на город густого молочно-серого тумана. Лимузин остановился около длинного обшарпанного общежития, в котором сдавались не только квартиры, но и комнаты, а особо бедные могли выкупить на ночь угол, нередко используя его для того, чтобы предаться плотским утехам после комендантского часа. Из салона вышел хорошо одетый мужчина в шерстяном пальто поверх черного костюма, сшитого точно по фигуре портным, шьющим одежду исключительно для аристократов. Ботинки из натуральной кожи, окрашенной в черный, с начищенными носками, ступили в глубокую вязкую грязь, за ними испачкался и наконечник трости. Рука в черной перчатке оправила шерстяной шарф на шее, затянув тот потуже, дабы не простудиться от ранневесенних холодов в дождливом Париже, мужчина ухватился за набалдашник в виде головы ягуара и направился в сторону дома. На пороге альфа попытался стряхнуть лишнюю грязь, а затем, сняв перчатку, постучал костяшками пальцев по двери с облезлым темным лаком. Ему открыли спустя долгую минуту. На пороге перед маркизом предстал тучный омега с недовольным карикатурным лицом, чьи осунувшиеся от послебальзаковской зрелости щеки висели, как у охотничьего пса, а маленькие круглые глазки желто-зеленого цвета глядели на мужчину исподлобья, с подозрением. Прежде чем задать вопрос, хозяйка дома осмотрела аристократа, будто его хорошая одежда скорее была снята с трупа, чем куплена на заказ, а прямая спина, по-военному запахнутое пальто и дальновидная манерность не более, чем обычный фарс ради отвлечения его бдительности. Что понадобилось такому высокопочтенному аристократу в столь неприглядном месте? Здесь не было ничего, что могло бы заинтересовать человека, не знающего, куда вложить деньги, чтобы привлечь внимание общественности. Единственная школа для отпрысков фабричных рабочих, бедных художников-передвижников и сироток работала от щедро делимой части подателей, приносимых в католическую церковь, а захудалое цветастое кабаре мало чем отличалось от дома терпимости в двух кварталах отсюда. — Чем могу вам помочь, месье? — недружелюбно отозвался круглолицый омега, не отрывавший взгляда от золотых запонок на рукавах накрахмаленной белой рубашки, выглядывающих из-под шерстяного пальто. — Ищете комнату? Я сдаю. Десять франков за сутки, — убедившись, что с альфы будет, что взять, хозяйка быстро удвоила цену за старую комнатушку, реальная цена которой не превышает двух франков. — Премного благодарен за консультацию, — ровным хриплым голосом отозвался зрелый француз, дежурно улыбнувшись острыми уголками губ, — однако я ищу человека, а не ночлег. — Лафарг внезапно поймал себя на мысли, что юродивый молодой американец мог соврать ему и написать неверный адрес, выставив аристократа полным идиотом. — Мне нужен месье Тэхен Диллинджер. — Здесь вам не бордель. Мужчина нахмурился. Слова не задели его, но вынудили задуматься о благочестии прыткого иммигранта. — Я по личному делу. Будьте добры впустить меня, если он дома. Омега вновь нахмурил густые темные брови, но отступил, дав возможность альфе перешагнуть порог старого здания. Чонгук решил не раздеваться в захиревшей прихожей. Узнав номер комнаты молодого омеги, Лафарг неспешно направился наверх по узкой холодной лестнице, накрытой старым посеревшим от грязи ковром с протертым и выцветшим ворсом. Следом за правой ногой, по левую руку издавала глухой стук опущенная на ступеньку трость. Через прямоугольное маленькое окно над лестничным пролетом в дом проникал тусклый свет, практически никак не разгонявший тьму из-за загустевшего тумана. В спину аристократу то и дело звучало приглушенное ворчание: «По личному делу! К молодухам за советами не ходят! Были тут уже такие балерины! И позаботьтесь о том, чтобы он уплатил за прошедший месяц! За стирку простыней я выставлю вам двойной счет!» Француз пропустил слова хозяйки общежития мимо ушей. Оказавшись на втором этаже, мужчина зашел в темный коридор, скудно освещаемый слабо горящими светильниками, которые едва позволяли разглядеть номер на дверях, ведущих в комнаты постояльцев. Чонгуку доводилось снимать временное жилье не в самых приглядных местах, когда его повозка увязла в непогоду в отдаленных районах Парижа и близлежащих городов, однако никогда общежитие ему не попадалось столь убогим. В полумраке Лафаргу встретился немец, вышедший из своей комнаты в одной ночной рубахе. Тот коротко поприветствовал маркиза деловым кивком головы и отправился в западное крыло, где располагалась ванная комната. Чонгук же продолжал неспешно ступать по очередному длинному ковру, узкому и сбитому в некоторых углах, из-за чего трость то и дело задевала его сгибы. Наконец, аристократу удалось отыскать нужную дверь. Альфа вновь снял перчатку и гулко постучался. Дверь открыли сразу. На пороге Чонгука Лафарга ждал никто иной, как пресловутый маленький американец, будто недавно очнувшийся ото сна, хотя на часах короткая стрелка дошла до десяти. Тэхен чуть вскинул подбородок, подняв взгляд небесно-голубых глаз на статного мужчину, молчаливо приветствовавшего его искренней улыбкой. Диллинджер не нашел уместным улыбаться и лишь шагнул назад, приглашая француза войти. Как только альфа пересек порог, Тэхен поспешил закрыть за ним дверь, будто устыженный приходом гостей. Хотя, столь юным особам не пристало принимать у себя в съемной комнатушке достопочтенных зрелых мужчин, и из французского общества такое поведение не осудят только сами мужчины. Тем не менее, Чонгук де Локронан не спешил стеснять омегу. Он снял перчатки и уложил голые руки на набалдашник трости, ожидая приглашения сесть. — Ох, mon homme! Вы рано, — поспешно отозвался Диллинджер. Ощутив легкое напряжение в воздухе, американец поспешил указать рукой на старый стул в двух шагах от толстого шкафа, поскольку его знания не позволяли пригласить важного человека присесть, соблюдая правила особой французской учтивости. — Благодарю, — мягким, бархатным голосом произнес Чонгук и прошел к указанному месту. Тэхен же мгновенно засеменил к кровати, позволив мужчине лицезреть голые розовые пятки, тонкие обнаженные голени и округлые, пошло открытые бедра. На омеге была надета сорочка с вульгарно короткой юбкой, едва доходящей до середины колена. Французу удалось поймать взглядом детскую остроту колен, и умилительно-светлый пушок на коже голеней и бедер, скрывшийся под хлопковой тканью некогда белой вещи. Хлопок омежьего платья был тонким и изношенным, пережившим множество ручных стирок и столько же попыток привести его в надлежащий вид — подол был грубо и наспех зашит белыми шелковыми нитями, небрежно торчащими в стороны; стоило омеге схватить со старого матраса шерстяной платок и укутать им обнаженные округлые плечики, как мужчине привиделись рваные дыры под мышками, отчего молодой американец выглядел самой настоящей дикаркой; альфа поймал острым взором черных глаз то, как расширилась худая грудная клетка, как метнулась ткань платья на выпирающих подвздошных косточках, как омега поджал пальчики на ногах, а затем согнул ноги в коленях и забрал под себя, натянув платье пониже, чтобы скрыть от зрелого мужчины возможный срам обнаженного тела. Маленький американец явно был не готов встречать гостей. — Для меня утро начинается с рассветом солнца, — решил объясниться мужчина, глядя с неприкрытым любопытством на омегу, завернувшегося в старый платок, а за ним и в одеяло, позабыв о вежливости. Однако, казалось, молодому американцу не пристало устыжаться благородных французов, и он сам решал вопросы, касающиеся своего комфорта, и то, что он ставит гостя в неловкое положение, его совершенно не интересовало. Лафарга все сильнее начала забавлять эта маленькая дикарка! — Спешу извинить меня за неверную трактовку времени. Не знал, что для столь молодой особы утро начинается после обеда, — в словах мужчины была едва различима толика беззлобной насмешки. Чонгук деликатно игрался с Тэхеном, будто прощупывал почву. Диллинджер долго смотрел на француза немигающим, тупым взглядом, отчего Лафарг ощутил легкую неловкость, но стоило ему разомкнуть маленькие сухие губы, как омега грубо воскликнул: — Я не понимать! — Ах… — Лафарг раскрыл рот, через мгновение провел языком по небу, будто старался распробовать только что произнесенные слова, с их интонацией и тембром звонкого, низкого для омеги голоса. Мужчина широко заулыбался, отчего его лицо помолодело, а в глазах, поблескивающих от естественной влаги, заиграли огоньки приподнятого духа. Француз беззлобно рассмеялся. Тэхен дернул кончиком носа и закатил глаза, отвернув голову в сторону окна. — Ох, ma biche, — слабый смех, — ты много спишь, — мужчина произнес каждое слово четко и с расстановкой, медленно, выделяя интонационные паузы. Тэхен, глядящий на альфу широко раскрытыми от изумления глазами, приободрился, и его гнев сменился на милость: — Это ты рано прийти! — возмутился омега, но через мгновение вспомнил о своих планах привлечь внимание столь важного в мире моды мужчины. Мечтающий стать моделью и покорить парижскую моду, Тэхен Диллинджер намеревался воспользоваться любым шансом, что предоставила ему судьба, оттого, виновато потупив взгляд, омега смягчил тембр своего голоса и поспешил сообщить: — Я читать газета… Ты знаменитая, mon homme, я знать. Лафарг не мог сопротивляться своей улыбке — этот омега, каждое его слово, забавляли его. — Я рад, что ты знаешь обо мне, — все с той же терпеливой расстановкой, лишенной насмешки, ответил француз, — я здесь гость. И желаю знать о тебе. Откуда ты? Тэхен раскрыл было рот, но затем его небесные глаза забегали по комнате в попытках осознать смысл сказанного. — Откуда ты? — Биллингс, — ответил Тэхен, сильнее кутаясь в одеяло. Лафарг перевел взгляд с утонченных черт лица на порозовевшие от холода уши, на легкую дрожь, которой пробивало омегу, несмотря на его тщетные попытки не унижать собственное достоинство. Диллинджер хотел выглядеть так, словно стесняется своей наготы больше, чем бедности, — в Йеллоустоне. — Почему ты в Париже? — Чонгук обхватил набалдашник трости крепче — его руки начали замерзать. Комнатка, которую снимал омега, промерзла. В этом доме был проведен газ, но использовался он с особой скупостью, обогревая по большей части западное крыло первого этажа, где проживала хозяйка дома — окна там были запотевшие. Здесь же на стекле растягивались тончайшие узоры инея, несмотря на то, что снега в Париже уже давно не ждали. Холодный ветер задувал через глубокие щели под оконной рамой, из-за сбитых стыков та прилегала неплотно и была забита тряпками, чтобы не пропускать воду и ветер. Под самим окном стоял железный таз, куда стекала лишняя вода после прошедшего ночью дождя. Тэхен не спешил требовать выкрутить газ посильнее, поскольку когда в первый месяц проживания в этом квартале он пожаловался хозяйке на неудобства, та накинула ему лишних два франка за «недобросовестность», и подметила, что: «Омега, живший здесь до тебя, не жаловался. И платил с надбавкой, а ведь он артист балета! И снимал комнату у меня, а не в соседнем доме! Я беру с тебя мало в качестве платы за такую комнату». Лафарг окинул беглым оценивающим взглядом все помещение: оно небольшое, здесь было тяжело дышать; большую часть и без того маленькой комнаты занимал толстый шкаф в половину западной стены, забитый до отказа хозяйскими вещами, из-за чего одна из дверей не закрывалась; влажные стены с отсыревшими обоями в углах были покрыты тонким серовато-зеленым слоем плесени, в комнате стоял жуткий запах сырости и накопившейся пыли, а также старой древесины и лака; омега, кутаясь в одеяло и платок, занимал почти все пространство небольшой железной койки с изголовьем из металлических прутьев, которые были согнуты в витиеватый узор, напоминающий бутон розы; прохудившийся матрас был накрыт белым постельным бельем — грубая ткань крошилась на концах нитями разной длины; около постели виднелся маленький захиревший коврик темно-серого цвета, и Чонгуку удалось определить, что когда-то тот был светло-голубым: под окном стоял небольшой письменный стол, заставленный вещами хозяйки, а подле него стул с подпиленными ножками — видно, одна отломилась, и вместо замены стула решили укоротить и остальные; наконец, восточную стену тоже заполонил шкаф, выше предыдущего, застекленный и заставленный старыми книгами, рамочками с фотографиями семьи хозяйки, дешевыми копиями уменьшенных картин известных художников и различные сувениры. — Я мечта исполнить быть модель, — приглушенным голосом, выдержав паузу, будто искренне устыдившись собственного желания, когда настала пора озвучить его вслух, ответил Тэхен. Губы маркиза де Локронана подернулись. — Это долгий путь, — ты, кажется, хотел попасть к Люсьену Франсуа д’Обинье? — на лице зрелого француза расцвела странная улыбка, будто его умиляла и забавляла ситуация одновременно. Тэхен понуро опустил голову, прикусив нижнюю губу. Он ощутил прилив странного, необъяснимого стыда, не в первый раз за эту удивительную встречу — один на один с известнейшим модельером страны, в неглиже, в антураже бедного района Парижа. Диллинджеру казалось, будто он спит и отвечает на вопросы во сне. — Я знать вас. Я хотеть попасть… Я хотеть… — занервничал омега, покосившийся в сторону своей подушки, из-под которой торчала свернутая еженедельная газета с названием бренда, принадлежавшего Чонгуку Лафаргу. — Ко мне? Диллинджер шумно выдохнул через рот, мгновенно отвернувшись, дабы перетерпеть стеснение. — Скажи, чего ты хочешь. — Я не понимать, — отрезал Тэхен. — Ты меня хорошо понимаешь. Омега прикусил нижнюю губу изнутри, а затем выпалил: — Я хотеть быть модель в Золотая река, mon homme. Чонгук улыбнулся и прикрыл глаза в довольствии, вслушиваясь в тиканье часов на стене, сбитое дыхание смущенного молодого американца и шелеста крыльев голубей за окном. Лафарг открыл глаза и хотел было озвучить свое решение, но замер при виде Тэхена, чье внимание приковал к себе белый голубь с выдающейся пышной грудкой, который бился на узком косяке торчащей на улицу оконной рамы. — Эта птиц много в Париж… — задумчиво проговорил омега. Взгляд мужчины был прикован к его мягким светлым ресницам, обрамляющих небесно-голубые глаза, светящиеся в первых проблесках парижского солнца, пытающегося пробраться через тернии густого тумана; к белесому пушку на щеках и около висков; к очаровательно раскрытым губкам, искусанным и суховатым, благородного цвета розового пиона, пухлым и страстным. — Как и крыс, — со знанием добавил Чонгук Лафарг, усмехнувшись, — наверное, даже слишком много для здешних кошек. — А вы любите кошек? — с придыханием проговорил омега, и фраза его прозвучала удивительно чисто, а глаза его заблестели, будто разговор о скотине увлекал его больше устройства собственной судьбы в Париже. — Я не особый любитель животных. — А вы завести кошка для моя… любовь? — У моего первого мужа была кошка, — усмехнулся француз. Тэхен распахнул глаза, мысленно разбирая слишком быстро сказанное предложение в голове на части. — Первый? У тебя быть муж ни раз?.. — Двое, — кивнул мужчина, хрипло посмеявшись. — У меня было два развода. Молодой американец умолк, осознав, что тема их разговора приобрела интимную ноту, и поспешил вернуться к истокам, выругавшись на американском английском себе под нос: — Черт! Модный дом! Мое будущее! — омега поднял решительный взгляд на мужчину и, пытаясь вспомнить слова, медленно и четко произнес на ломаном французском: — Вы сделать меня модель «Золотая река»? Я хотеть быть модель в Париж. Я хотеть обложка журнал. Хотеть мода на большая сцена. Зрелый француз шумно выдохнул через нос и, опираясь обеими руками на трость, поднялся со старого стула. Оправив одежду, Чонгук Лафарг двинулся в сторону окна, бросив короткий взгляд на таз с водой, стоящий около железной кровати-койки: в мутной мыльной воде плавало потрепанное полотенце, коим омега умывал лицо и тело. Мужчина остановился около таза, долго всматриваясь в грязную воду, о чем-то глубоко задумавшись. Из мыслей его вырвал молодой американец, без умысла высунувший из-под одеяла правую ногу и шевельнувший блестящей коленкой. Чонгук слабо улыбнулся, будто утерянная нить мысли вернулась к нему, и, передвигая трость, удерживаемую в левой руке, одновременно с правой ногой, приблизился к старому деревянному окну. Подхватив пальцем кисейную занавеску, мужчина чуть отодвинул ее в сторону и взглянул на улицу бедного парижского квартала. Туман рассеивался. Дороги, заволоченные грязью, размытой колесами повозок бедных торговцев и лошадиным следом явились в редком солнечном свете и сделались еще более ничтожными на фоне величавой Эйфелевой башни, возвышавшейся на горизонте в центре Парижа — далеко от фабричных улочек и пьяных домов. Серо-бурые стены полуживых зданий после дождя покрылись темными пятнами. Водосточные трубы, с которых мерно капала вода, стекающая с карнизов железных крыш, проржавели. В воздухе витал яркий запах гнили, грязи и песка, смешанный с освежающим ароматом озона. По дороге медленно шагала старая лошадь с просиженной спиной, стук ее старых подков проваливался во всплесках застоявшейся воды и слякоти, за поводья ее вел сгорбившейся немец, укутанный по нос в шарф из овечьей шерсти, водрузив на лоб войлочную шляпу. — Придется много и долго учиться, — медленно, с расстановкой начал Лафарг, чем привлек успевшего расстроиться, но не подать виду молодого американца. Тэхен обернулся на мужчину, воззрев на него своими удивительными небесно-голубыми глазами — цвета самого ясного неба, которого в Париже никогда не видели. — И ты не сразу станешь моделью… Сначала побудешь моим вдохновением, — негромко добавил француз, протянув к лицу омеги обнаженную руку. Шершавые подушечки пальцев коснулись нежной бархатистой кожи лба, покрытого естественными неровностями кожи; фалангами указательного пальца Лафарг поддел сухую прядку, жесткую из-за мыла, и забрал за порозовевшее от холода ушко. Чонгук де Локронан поймал на себе доверчивый олений взгляд, полный искренней надежды на лучшее будущее. За дверью послушалась тяжелая поступь хозяйки дома, а затем, гулким эхом отскакивая от стен, раздался настойчивый стук в дверь, после которого последовали слова: «Это вам не постоялый двор! За пребывание в комнате надо платить!»

Личные дневниковые записи г-на Ч. Лафарга:

Этой ночью мне пришло в голову посетить кабаре. Не люблю заведения такого рода, но тянуло на улицу до головной боли. Решил пройтись. Кто знал, что Госпожа Судьба решит распорядиться моей жизнью в этот миг, изменив привычный ход вещей, порушив привычную мне самобытность? В кабаре мне встретилось знакомое лицо: г-н Л.Ф. решил посетить кабаре после полуночи. Его присутствие попортило мне настроение. Я был удивительно раздражен и хотел уйти.

Что-то меня удержало. А вернее — кто-то. Мы столкнулись, и Он испортил мой костюм, а ведь его сшили двумя неделями ранее, я впервые надел его в свет. Однако, признаться, я не чувствую обиды. Скорее возвышение от этого события. Вандалом оказался омега.

Очень молод, на вид не старше двадцати. Не здешний. И говорит с акцентом, по языку англичанин, по говору — приехал сюда из штатов. Он меня позабавил! Этот маленький американец показался мне таким интересным, таким смешным. И красив, и глуп по своей молодости. Я предложил ему встречу, на правах гостя. Не уверен, что мне стоило стеснять деточку своим излишним вниманием, но тогда я думал моей взбалмошной душой. И не только ею. Как мужчину, этот омега привлек мое внимание. Его удивительная красота — как бриллиант в золотой каемке, тончайшая работа… Ко мне пришло желание творить.

Д.

Я вернулся домой и ощутил усталость. Ничего не сделал. Годы дают свое. Но душа моя запела, как будто перенесла меня на двадцать лет назад.

Ведь передо мной юлил прекрасный маленький американец.

18 марта 1920