Два одичалых воронёнка

      Что-то белое.       Это первое, что увидела Элоди — что-то белое прямо над ней. «Наверное, тот самый рай» — первая мысль, ударившая в голову. И ломота во всём теле — первое ощущение себя в пространстве.       Наверное, так рай и выглядит. Ей хоть и больно, и в ушах звенит, но тепло и мягко, а главное спокойно. Элоди всегда себе рай так и представляла — никогда не стремилась туда попасть, но всегда думала, что раз так, значит у Бога на неё такой план. Она могла бы плести нить своей судьбы сама, но ей бы так просто казалось — это Бог плёл её руками, верил и целовал в кудрявую макушку.       Впервые за столько времени она слышала птичью переливающуюся трель, кожу холодил ветерок, а в душе был штиль. Её страдания окончены, и даже если Элоди не доползла до своей конечной цели, то сделала уж точно всё, что могла. Побег — это сродни самому страшному преступлению, но за это преступление ей почему-то преподнесли самое лучшее наказание.       И она с благодарностью прикрыла глаза снова, погружаясь в мягкую дремоту.       Но громкий скрип заставил разомкнуть веки и сердце забиться сильнее.       А потом чей-то крик на идиотском английском и шаги. А потом рядом возникло лицо человека в белом, и Элоди рефлекторно дёрнулась, сдвинув этим странную штуку, к которой была привязана её рука мелкими трубками.       Не привязана…       Это что-то вонзалось под кожу. Элоди задышала часто, всё хватала воздух ртом, задыхаясь, будто кто-то закрыл окно и выкачал из комнаты весь кислород, забилась в истерике. Отползла в сторону, насколько позволяла кровать, закрылась белым одеялом и всё билась и билась ногами — абсолютно рефлекторно, не контролируя, не слыша странные английские слова, не слыша чьё-то успокаивающее шипение. Из её рта вырывались не то крики, не то французские ругательства, не то мычание или всё сразу.       Это не рай. Это снова не рай. В раю бы у неё ничего не болело, рядом с ней не появился бы мужчина.       Возможно, она просто попала в ад за все свои грехи.       Элоди не сдержала слёз и сжалась совсем в комок, пока мужчина не отошёл к двери с поднятыми на уровне груди руками. В его лице не было угрозы, наоборот, он сам был напуган, но Элоди только сильнее натянула одеяло и попыталась вытащить трубки из кожи.       Оказывается, они были не одни — здесь ещё была женщина. И она быстро-быстро замахала, запричитала и остановила Элоди от этого.       Он что-то спросил. Спросил на этом своём английском, как её имя — Элоди знала совсем немного простых фраз, которые слышала когда-то от Жана, а потом ими иногда пользовались её хозяева, жрецы её личного ада на Земле. Она ненавидела этот язык ровно настолько, насколько ненавидела родителей, и игнорировала тот факт, что этот вопрос был понятен.       Лишь просто дышала часто и мелко, как птичка, пытаясь унять дрожь в теле. Он её не тронул. Уже маленькая победа в её вечной борьбе.       Эти странные люди в белой одежде что-то обсуждали, и Элоди, хоть и старалась напрячь мозг и вспомнить хоть ещё несколько слов, ничего не добилась. Её глаза, немного затуманенные до сих пор, рассматривали эту небольшую комнату. Она действительно была белой, как Элоди представляла себе рай. Здесь пахло, кажется, спиртом и стерильной чистотой, а рядом с ней находилось приоткрытое окошко с пожухлыми деревьями и серым небом за стеклом.       Когда мужчина вышел, женщина тепло улыбнулась и снова сказала что-то на своём дурацком языке мягким голосом. Поправила её одеяло, странные трубки в руке, и Элоди перестало трясти. Это была женщина. Женщины никогда не несли угрозы — Элоди выучила этот урок на всю жизнь. Единственным исключением из этого правила была Хлоя Моро, но это исключение лишь подтверждало правило.       Её лицо было покрыто паутинкой неглубоких морщин, взгляд мягок, а руки ласковые-ласковые совсем. К ним хотелось тянуться, хотелось схватить за пальцы, но истерика выкрала все накопившиеся за это время силы.       Всё болтала и болтала тихо, и из её диалога с самой собой Элоди узнала — эту женщину звали Маргарет. Она так и сказала — Маргарет, с ударением на первый слог и с этим глупым акцентом. Ей не нравилось — по-французски это имя звучало бы более ей подходяще, мягко, мелодично и тепло. Определённо тепло, ведь её голос окутывал и убаюкивал.       Возможно, это всё-таки был рай?       Элоди постоянно клонило в сон. Она отключалась, не успев проснуться, не в силах с собой совладать. Должна бежать, бежать, бежать, но её держали трубки, торчащие из вены, тяжесть лёгкого одеяла и тёплые руки Маргарет… Маргарéт, когда та помогала добраться до туалета или кормила её, или поправляла одеяло.       Даже не снилось ничего, Элоди просто спала, не говорила ни с кем, только слушала мягкий голос Маргарéт, пока она подносила ложку ко рту и просила съесть ещё. Наверняка просила: Элоди помнила эту интонацию с детства, когда Жан пытался её накормить. Ей было четыре, ему восемь, а родители пропадали целыми днями. И он сидел, этот маленький ребёнок, и умоляюще просил съесть ещё пару ложек. Возможно, тогда Элоди тоже была совсем слабой. Может, болела. Она не помнила подробностей, помнила лишь маленького Жана, эту его интонацию и растянутое s'il te plaît.       Вот и Маргарéт напоминала ребёнка, когда так корчила лицо: надувала губы, опускала брови к переносице, вздыхала тихо и качала головой. Элоди сама не знала, почему это работало, но ела. Доверять незнакомцам нельзя, брать еду из их рук тоже, но когда это женщина, и единственный человек, кто может подержать тебе ложку, когда руки не поднимаются совсем? Элоди была уверена, что Бог послал эту женщину, эту Маргарéт к ней неспроста. Возможно, она проводник в рай, или рай в её руках и волосах с лёгкой проседью.       Сколько дней прошло Элоди не знала. Она сомневалась, что в этом месте есть время. Но, раз есть некое пространство, то должно быть и время?       За это время (или за его отсутствие) мужчина в белом больше не появлялся. Приходили такие же белые женщины, как и Маргарéт, но никто не приближался, лишь спрашивали и спрашивали что-то на своём языке, а Элоди продолжала молчать.       В день, когда Элоди вместо бесконечного сна сама села на подушки, когда из-под её кожи больше не вились трубки со странной прозрачной жидкостью, она смогла выглянуть в маленькое приоткрытое окно. Занавески были отдёрнуты в сторону, и для Элоди открылся мир, где почти голые ветки деревьев сбрасывали коричневые листья на землю. Это была осень. Осенняя Америка. Элоди уже забыла, что такое осень, и что на улице бывает зябко и дождливо. Только тогда, очнувшись от этого долгого сна, до неё дошло — это не был рай. Она не умерла. Всё ещё жила каким-то чудом, дышала, ела и даже лежала на чистой постели. За это время её никто не тронул, не избил, чужие руки не касались везде, где только могли достать. Всё это время её мир, сузившийся до белой комнатки со спиртовым запахом, жидкой каши и окна с голыми деревьями, защищала Маргарéт.       Когда она зашла, то на лице её отразилась улыбка. Обычно, она будила Элоди, чтобы накормить или дать какие-то таблетки, от которых первые разы она плевалась, но потом приняла неизбежное, а сейчас впервые Элоди встретила её не сонной.       Маргарéт помахала, не сказала ни слова и протянула листок с карандашом. Нахмурившись, Элоди оглядела всё это безобразие, а потом Маргарéт ещё показала этот глупый жест. «Пиши». Элоди не держала карандаши в руках года так четыре и вообще сомневалась, что её глупая Маргарéт поймёт хоть что-то. Все языки так и остались перемешанными в странном порядке французскими буквами, ничего не поменялось, лишь почерк Элоди, никогда не отличавшийся красотой и ровностью, стал ещё хуже.       А потом Маргарéт показала на неё, на уши, рот, замахала головой.       И тогда Элоди нахмурилась сильнее, не выдержала и тихо буркнула:       — Я не немая.       Лицо Маргарéт вытянулось, руки опустились. Глупая-глупая, чуть не выронила блокнот с карандашом.       — Ты француженка? — произнесла она, и сердце Элоди на секунду остановилось.       — У тебя самый отвратительный акцент, который я только слышала за свою жизнь.       Вместо того, чтобы оскорбиться, Маргарéт счастливо улыбнулась. Как радуются люди, когда перемешанные французские буквы кто-то выстраивает так, как привык выстраивать он. Могли бы придумать одно общее правило и не морочить себе голову — тогда каждый радовался бы этому правильному порядку и растягивал на лице улыбку, как у Маргарéт.       — Я учу французский почти год. Для себя. Это сложно с моей работой. Но мне нравится это. Теперь это поможет. Я рада.       Говорила она и правда с ужасным американским акцентом, проглатывая некоторые буквы, неуверенно гнусавила на парижский манер.       Но Элоди легче задышала, услышав хоть и исковерканный, но родной язык.       — Я думала, ты не можешь слышать. Но ты просто не знаешь английский, да?       Элоди кивнула.       — Скажешь, как тебя зовут? Думаю, моё имя ты знаешь. А я твоё нет. Неправильно.       Немного помявшись, поправив одеяло, она тихо выдавила:       — Элоди.       Рассматривая серебристые нити волос, Элоди не упустила и её улыбку, и горящие глаза, будто Маргарéт добилась чего-то очень важного для неё самой. На деле же, непонятная девочка сказала на французском своё имя. Всё-таки нет, вряд ли бы она так обрадовалась, если бы все говорили на одном языке. Сказала и сказала, ну и что, а Маргарéт была такой довольной. По крайней мере, французский освобождал Маргарéт от самого примитивного языка жестов из разряда «садись вот так», «давай я помогу поесть» и «тебе что-то нужно?».       — Можно задать тебе пару вопросов? Мы ничего о тебе не знаем, это трудно. Тебя нашли совсем без документов и без телефона за городом. Много вопросов. Никто не понимает… Сколько тебе хотя бы лет?       И Элоди задумалась. Её ногти совсем отросли, какие-то переломались и отслоились, но она всё ковыряла их и ковыряла, отдирала кожицу и думала. Сколько ей точно лет? Какое вообще время? Оно всё ещё существует в целом?       — Я родилась в девяносто первом, — в итоге ответила Элоди, и Маргарéт нахмурилась и отвела взгляд в сторону, сосредоточенно рассматривая белую стену.       — Французские числительные… Тяжёлая тема, — усмехнулась она и нарисовала в блокноте цифры. — Так?       — Неплохо. Угадала.       — Значит, тебе… шестнадцать?       — Если с математикой у тебя отношения получше, то да.       — А родители?..       — Почему только ты задаёшь вопросы? Разве это правильно?       И Маргарéт вновь тепло улыбнулась и аккуратно села на кровать к Элоди, поправила ей одеяло. В груди от этих простых жестов жгло, но на это жжение Элоди в своей длительной полудрёме и безрассудства внимание не обращала. Но сейчас, когда всё её внимание вернулось, все рецепторы обострились вновь, жжение в груди ощущалось болезненно. И дрожь от каждого вскрика в коридоре, от хлопанья двери — всё тело кричало «Беги дальше».       — Когда ты меня отпустишь отсюда? — буркнула Элоди, взглянув на неё исподлобья, и лицо Маргарéт вытянулось, будто она ожидала совсем других вопросов. А о чём ещё могла спросить Элоди? Хорошая ли погода за окном? Хочешь, научу французскому? А сколько лет тебе?       — Но мы не знаем, куда тебя отпустить, дорогая, — Маргарéт всплеснула руками. — Тебе шестнадцать, у тебя с собой ничего не было, ты не знаешь язык…       — Мы?       — Конечно, мы. Уже все доктора о тебе знают, потому что случай очень странный. И, если бы ты рассказала хоть что-то, то всё бы явно ускорилось. Я не хотела тебя трогать, пока ты была в таком состоянии, но сейчас я обязана узнать, в какой момент что-то пошло не так. Я единственная в этом госпитале, кто хоть немного знает французский. И я хочу помочь.       — А зачем ты хочешь помочь?       — Кажется, моя очередь задавать вопрос?       И Элоди шумно выдохнула, признавая её правоту.       — Родители. Кто они, где они?       И сердце кольнуло от этого слова. «Родители». Их из жизни Элоди давно вычеркнула, ещё в тот момент, когда Эрве так крепко сжимал её руку, что на ней остались синяки. Он не боялся, что его дочь прыгнет под машину, на которой увезли Жана. Он боялся, что прекрасный товар, коим она являлась, повредится. В тот момент, когда Хлоя отхлестала её за истерику, ведь та машина не привезла Жана обратно ни через три дня, ни через неделю, ни через год…       Они, эти «родители», сделали самое страшное, что может сделать родитель — предали. Выкинули. Избавились. Обсуждали, что в перспективе, после разборок с долгами, вырастить третьего ребёнка — идеальный вариант для передачи наследства.       И Элоди слышала это. Её в страшных кошмарах мучили мысли о том, что этот третий ребёнок действительно появился на свет и переживал всё то, что досталось им с Жаном. Иногда она просыпалась среди холодной ночи от приглушённого детского плача, будто он мог долететь с Марселя, но каждый раз оказывалось, что с ней просто плакал ребёнок. И Элоди баюкала его, вспоминая французские колыбельные, смотрела на низкий потолок над головой и молилась, молилась Богу, просила не отдавать им чью-то душу, а вложить её в сердца людей, которые стали бы хорошими родителями.       Родителями. А не Эрве и Хлоей.       — Я не знаю.       — Как тогда ты оказалась за городом?       — Моя очередь.       — Ты же не ответила на мой вопрос.       — Как и ты на мой. Так что скажи: что тут со мной делали? И почему я так долго спала?       Быстро захлопав глазами, Маргарéт совсем будто потерялась от вопроса. Её тонкие бровки совсем сползли к переносице, а морщины за эти дни словно стали глубже, будто каждая мысль, связанная с Элоди, бороздила их сильнее и сильнее.       — Это просто госпиталь, дорогая. Тебя нашли без сознания, очень истощённой, с высокой температурой. Ещё буквально пару часов под ливнем и… А это просто… Лекарство. Лекарство в вену, как же оно было… сейчас вспомню, — она постучала карандашом по блокноту, — капельница? Кажется, называется так. Я рада, что у тебя стали меньше круги под глазами, и щёки уже не такие… впалые. Так что тут лечат. Тебя ещё нужно показать нескольким докторам, и анализы сдать…       — А отпустят когда?       — Элоди, солнце, куда тебя отпустить? Ты совсем ребёнок, ещё и без документов.       — Если я без документов, то это значит, что меня нужно держать взаперти?       На это Маргарéт уже не ответила. Всё смотрела и смотрела на Элоди, будто пыталась прочитать что-то в её лице. Но, даже если и было что написано, то написано на французском. Вдруг Маргарéт ещё не научилась читать?       Но на языке вертелся ответ, раз уж они начали играть в эту игру. Раз уж за столько времени она ещё жива и никто, кроме Маргарéт, к ней не приближался. Всё ещё трепетало сердце, предупреждало об ошибке, но Бог перестал бы верить, если бы Элоди просто сдалась, просто позволила держать себя прикованной к кровати одеялом и безвкусной кашей. Поэтому она сглотнула ком в горле и сказала:       — Жан-Ив Моро.       Маргарéт наклонила голову вбок, словно совсем забыла, глупая, о чём они говорили.       — Это мой брат. Жан-Ив Моро. Найдите его… Пожалуйста.       Маргарéт задумалась и медленно кивнула.       — И мне надоела твоя игра. Я снова хочу спать.       И, не дожидаясь пока женщина уйдёт, зарылась в одеяло и отвернулась к стенке.       Ей снился Жан. Совсем далёкая от нынешнего момента прогулка по берегу моря, и она всё болтает и болтает без умолку, дёргает красивые косички. Сначала что-то про сказку, концовку которой обязательно надо поменять, потом про старую куклу, у которой отваливается нога, а потом — начинает петь песенку, которую случайно услышала по телевизору.       И тепло. И воздух солёный, и брат крепко держит за руку. И мир кажется большим совсем и таким неизведанным, и вера в чудо, жившая в детской душе, сильная: вот-вот, прилетит дракон, посадит их на спину и увезёт в дивную страну. Там на деревьях будут конфеты расти вкусные, там не будет боли, и солнце яркое-яркое осветит все плохие воспоминания.       Возможно, в этой стране даже будет мама — чтобы любить сильно и обнимать крепко, чтобы заправлять кудряшки за уши и целовать в лоб перед сном.       Но даже если дракон и не прилетит, рядом всегда-всегда будет Жан, а рядом с ним не страшно. Он сильный. Он справится.       Они справятся.       Но к ней тянутся руки. Чёрные мерзкие ладони, перекрывают глаза и нос, тянут, и Жан достать, схватить своей рукой не может.       И Элоди снова больно в каждой клеточке тела. И вместо яркого солнца — тьма, а пыль заменила морской воздух. И руки, руки, руки, до расцветающих синяков на коже, и детский плач, что звоном стоит в ушах.       Распахнув глаза в темноте больничной палаты, Элоди тяжело задышала и не сдержала слёз, заглушая всхлипы подушкой.

Где Жан?

***

      Жану не спалось. Он всё сверлил взглядом потолок, позволяя тому, что он обозвал «странным предчувствием» проедать в сердце дыры.       Это было нечто новое, особенно для человека, что всю свою жизнь жил по расписанию. Жизнь по расписанию, по чёткому графику, по минутам всякое предчувствие, как правило, убивает напрочь. Жану всё же нужно задуматься, чтобы жизнь снова выверить до минуты — он не Троянец и Троянцем ему не стать…       Потому что Троянцы решили смотреть фильмы в то время, когда нормальные люди спят!       «Возмутительно», — подумалось ему, и всё же, не выдержав давления тёмных стен, он скрипнул дверью и недовольно уставился на них.       Выходные ужасно их расслабляли, и даже Джереми, что пару недель ссорился с матерью из-за последних событий, сидел перед телевизором и без конца хрустел попкорном.       Вздрагивая от каждого лишнего звука из телевизора, внимание на Жана они не обратили, и он тихо присел на диван недалеко от Лайлы. Она растянулась, полулёжа на Кэт в объятиях, и будто заворожённая наблюдала за происходящим. На экране фильм был отвратительно тёмным: Жан почти ничего не мог разобрать, но определённо кто-то кого-то преследовал. И музыка играла зловещая и напряжённая, но у Жана никаких чувств, кроме желания закатить глаза, это не вызвало — Троянцы снова позволяли себе заниматься ерундой.       Лайла завертелась, закинула ноги на диван и стопами задела колени Жана. В комнате раздался визг — ровно в тот момент, когда музыка заиграла ещё быстрее и напряжённее.       — Боже! — воскликнула она, за ней Кэт, и даже миска с попкорном чуть не улетела на пол. А потом послышалось что-то на арабском — и Жан сомневался, что такое произносили в культурном обществе. — Жан, какого?.. Ты как здесь появился, боже?!       — Извини? — неуверенно сказал он.       — Я… Ох… — даже в темноте можно было разглядеть, как она держалась за сердце, — ты меня очень напугал. Детка, давай в следующий раз не будешь появляться настолько тихо? Тем более, когда мы смотрим фильмы ужасов… Почему мы опять смотрим фильмы ужасов?!       — Ты сама это предложила!       — Я не могла такого предложить!       Джереми только руками всплеснул и полез собирать рассыпавшийся попкорн с криками: «Бармаглот, не ешь это, фу!».       — Всю кульминацию просрали… — выдохнула Кэт, а потом на экране появился мужчина с большим топором, и втроём разом все вздрогнули. — Не просрали…       И снова замерли перед экраном, вздыхая на неожиданных моментах. Джереми так и завис над полом, позволяя Бармаглоту всё же съесть немного попкорна.       Пару раз Лайла взвизгнула, и музыка всё накалялась и накалялась, но Жан не чувствовал от картинки на экране ровным счётом ничего. Наоборот, он расслабился на спинке дивана, на колени прыгнула эта маленькая пушистая штука, которая французский так и не выучила, и пальцами он зарылся в мягкой шерсти.       А потом, уже на титрах, когда Троянцы заметно выдохнули, тихо произнёс:       — Обычно от такого количества потерянной крови падают в обморок, а она ещё и ударить смогла…       И физически почувствовал, как три головы медленно повернулись в его сторону, а их глаза округлились.       — Что? — не выдержала первой Лайла.       — Ну, вряд ли бы неподготовленный человек, увидев столько крови, в принципе не растерялся бы и смог действовать. — Жан пожал плечами, почёсывая Бармаглота. — Я всегда говорил, что вы смотрите ерунду.       В комнате повисло молчание, которое висело, пока по экрану бежали титры. Уже заиграла вторая или третья реклама, когда Кэт забрала прямо из-под носа Джереми чашку с попкорном под его возмущённое «эй!» и протянула её Жану.       — Поешь лучше попкорна, дорогой, — мягко и тихо сказала она.       Жан недовольно на неё уставился.       — Нет-нет, я уже узнала: в нём отвратительно мало калорий и много клетчатки. От пары зёрен ничего не будет, кроме хорошего настроения.       Но Жан только закатил глаза и вернул всё своё внимание на мягкую шерсть Бармаглота.       — Ты, кстати, чего не спишь? — подал голос Джереми с другого конца дивана. — Бессонница?       — Предчувствие, — фыркнул он в ответ: уж кто-кто, а Джереми должен был уяснить, что мешало Жану спокойно спать и придерживаться хоть какого-то распорядка.       — Жан, мой милый мальчик! — протянула Лайла. — Мы что-нибудь придумаем. Да и нам всем не помешает развеяться. Может быть, прикупим что-нибудь для квартиры или как-нибудь прогуляемся… Не знаю. Чего бы ты хотел?       «Чтобы предчувствие перестало грызть. Чтобы не снились кошмары. Чтобы все наконец-то пошли спать».       — Ничего.       — Тогда надо найти глупую комедию: ты комментируешь происходящее смешнее, чем то, что происходит на экране, — усмехнулся Джереми и потянулся за пультом.       — Время… — только начал Жан, и Лайла несильно пихнула его ногой.       — Всё равно выходные, расслабься. Не позволяй своему непонятному предчувствию сжирать тебя. Это тяжело, но ты на верном пути.       Что-то в Жане ещё сопротивлялось и вопило. Но потом он подумал о том, как медленно и уверенно его поглощало одиночество, как давили стены и тихие разговоры за дверью ощущались как чей-то заговор против него. Да и Бармаглот уснул прямо на коленях, пока Джереми нетерпеливо переключал каналы и что-то бормотал.       Всё равно он бы вряд ли уснул, и его поглотила бы тьма быстрее, чем обычно. Именно поэтому, тяжело выдохнув, он устроился поудобнее, снова отказался от протянутой миски с попкорном (всё ещё под недовольное «эй!»), а Лайла накрыла его ноги пледом — в Калифорнии похолодало.       И нехотя Жан признал, что бесполезно провести время в спокойствии лучше, чем медленно умирать в таких же бесполезных попытках уснуть…