Два одичалых воронёнка

      Белоснежные стены будто сдавливали. Все кости ломило.       Элоди бродила кругами по маленькой белой комнате. Кажется, стерильный запах уже пропитал лёгкие, а яркий белый свет ламп сжёг сетчатку. Всё бродила и бродила, много думала, по привычке драла ногти.       Она уже не могла находиться в кровати: либо ходила из угла в угол, либо долго стояла у окна, пока не заболят ноги и поясница. Там, где-то на улице, ничего не менялось: только деревья лысели и лысели, и на голых ветках каркали вороны. Иногда небо затягивало тучами, шёл дождь, но в целом картинка оставалась одна и та же.       Элоди знала, что дверь открыта. Она слышала голоса из коридора, оттуда же доносился детский смех или плач. Знала, но не спешила выходить за порог. Словно невидимая стена загрождала проход или сама Элоди была привязана к ножке кровати. Её всегда что-то останавливало: мозг был уверен, что переступить порог означает встериться с неприятностями.       Иногда Элоди так долго сверлила взглядом эту дверь, что казалось в ней скоро появится дыра. Но перешагнуть, ослушаться непроизнесённого вслух приказа было нельзя.       Элоди нельзя покидать комнату. Даже если никто ей этого не сказал.       В очередную ночь Элоди проснулась от громкого крика. Её сердце тут же болезненно сжалось, и она подорвалась с кровати. Это был плач ребёнка, совсем рядом, и такой душераздирающий, что у Элоди затряслись руки.       Ребёнок рыдал, лепетал что-то совсем невнятное, звал маму, но никто не обращал на это внимание, кроме Элоди. Почти на цыпочках она подкралась к двери, и дрожащая рука зависла прямо над ручкой. Ей нельзя покидать комнату.       Но ребёнок там, за этой дверью, и он зарыдал ещё сильнее. Элоди уже сама готова была разреветься от того, что собственные пальцы не слушались. Ей надо было взяться за эту ручку и выйти — эта ручка не опалила бы пальцы, не укусила, но Элоди всё равно сглотнула тяжёлый ком в горле.       Надо просто выйти, как выходила отсюда Маргарéт, переступить порог.       Выйти без разрешения. Без сопровождения.       Когда детский плач уже превратился в задыхающиеся всхлипы, Элоди зажмурилась и тихо прошептала «убереги меня» куда-то в потолок, к небу.       Коснулась ручки, приоткрыла дверь и выглянула в коридор: такой же белоснежный, утопший в ночном полумраке. Она видела девочку, совсем малышку, почти куколку, что лезла на стул и так опасно свисала с него.       Тогда все внутренние барьеры под гулкий стук сердца у Элоди совсем слетели: она почти в последний момент подбежала и схватила девочку на руки, сама не заметив, как вышла в коридор.       Малышка так удивлённо её рассматривала, и Элоди слышала стук сердца, такой же бешеный, как и у неё самой. А потом девочка снова захныкала, и Элоди села с ней на стул.       — Глупая, ты бы упала, если бы не я, — фыркнула Элоди, и малышка, всхлипнув, уставилась на неё. — Не понимаешь, что я говорю? Так я тебя тоже не понимаю.       Её голубые глазки со светлыми ресничками захлопали, а ручки потянулись к длинной косе. Дети почему-то всегда тянулись к волосам, в каком состоянии они бы не были — Элоди всегда это забавляло. Но бровки вновь нахмурились, девочка шмыгнула и захотела уже вновь заплакать.       — Что с тобой? Где твои родители?       Девочка замирала от её голоса, либо от неизвестного языка. Интересно: понимал ли этот ребёнок, что это другой язык, или так моргал, потому что непонятная девушка говорила непонятную чушь? Жаль, Элоди не узнает ответ на этот вопрос, но сейчас ей было важнее узнать, где родители этой куколки.       И стоило вообще отдавать её?       Элоди часто слышала плач детей и чьи-то голоса за стенами. Первые пару дней (недель? В этом месте будто действительно не существовало времени) на это внимание она не обращала. Собственное ослабленное тело было объектом её полного внимания, единственной целью было дышать и есть хотя бы через раз, ибо иссохший желудок отвергал почти любую еду.       Теперь же всё внимание Элоди сосредоточилось на месте, где она находилась, на детях, что плакали в коридорах, на неизвестных женщинах в белых халатах, что приходили и с помощью Маргарéт всё без конца допрашивали о здоровье.       Ей здесь совершенно не нравилось, это место начинало пугать.       На руках малышка вновь завозилась, захныкала, и тогда Элоди тихо-тихо, чтобы не разбудить остальных, если здесь ещё кто-то есть, запела колыбельную. Колыбельную откуда-то из давних воспоминаний, из прошлой жизни, которую хотелось бы забыть.       Дети всегда собирались ночами вокруг неё. Элоди помнила даже лица взрослых, измученных и грязных. И она пела колыбельные, что привезла с собой из родной Франции, из своего не безоблачного детства. Никогда не думала, какой у неё голос, но глаза, бесконечные глаза вокруг наблюдали за ней все как один — заворожённые и спокойные. Элоди знала, что с ней будет, если услышит это тот, кому нельзя было слышать. Элоди знала, но пела вопреки всему. Элоди знала, но вышла за пределы своей новой клетки, посмотрев страху в лицо. Ей бы не простил Бог, если ещё один ребёнок пострадал на глазах из-за её бездействия, а сейчас он сопел на руках, убаюканный звучной мелодией её голоса и окутанный мягким французским языком.       Откуда-то из темноты возникла женщина, и Элоди тут же замолкла — страх сковал горло. Ни убежать, ни отбиться не было возможности: всё тело парализовало, и она с ужасом смотрела на приближающуюся фигуру.       «Это женщина. Это женщина... Это женщина», — как молитву прочитала сама себе Элоди, но бешеное сердце не перестало от этого биться о рёбра.       Увидев малышку на руках Элоди, женщина облегчённо выдохнула, запричитала что-то, так радостно улыбнулась девушке, что та совсем не знала, куда от этой улыбки спрятаться. Её лицо было заплаканным, она обняла девочку крепко-крепко, и сонная малышка радостно крикнула «мама!».       Женщина ещё что-то сказала и вдвоём они исчезли в темноте коридора, оставив Элоди. Та спряталась за дверью, надеясь, что больше никто её не видел.       И в голове без конца звучало это «мама». Ласковое и доброе, и улыбка заплаканной женщины в ответ на это «мама». Подумать только: когда-то Элоди тоже произносила это слово, но лишь одно отличие больно укололо. Лицо Хлои всегда оставалось непроницаемым.       Когда утром дверь вновь открылась и на пороге появилась Маргарéт, Элоди встретила её вопросом прямо в лоб:       — Что это за место?       Маргарéт опешила, ещё чуть-чуть и уронила бы тарелку с едой.       — Мы же это уже обсуждали, разве… нет?       — Почему тут по ночам плачут дети в коридорах?       Морщинки Маргарéт разгладились. Присев, она протянула тарелку Элоди, но та даже не пошевелилась, чтобы взять её в руки. Тогда тарелка оказалась на прикроватной тумбочке.       — Ты, наверное, про Элис и её дочку говоришь, да? — На лице Маргарéт расцвела улыбка. — Они вчера оказались здесь. То ли отравление, то ли ещё что-то, но девочка так быстро оправилась, что Элис даже не думала, что по ночам она начнёт бродить… Элис про тебя говорила. И сказала передать спасибо, что ты успокоила её дочку… И что ты красиво поёшь тоже сказала.       Элоди всё ещё смотрела на Маргарéт с недоверием, искала в глазах ложь. Но светло-карие глаза этой женщины оставались такими же чистыми — Элоди это почему-то раздражало.       — Почему тут держат детей?       — Милая, — Маргарéт негромко выдохнула, — ты знаешь, что такое госпиталь?       — А когда их отпустят?       — Как только они поправятся.       — А когда отпустят меня? Почему ты не отвечаешь?       Маргарéт задумалась, а потом всё-таки вручила Элоди ложку с лёгкой ухмылкой.       — Ты задаёшь много вопросов, а на мои не отвечаешь.       — Скажи, когда меня отпустят! — прикрикнула Элоди и забилась в угол кровати, но Маргарéт замахала руками, а глаза её испуганно округлились.       — Элоди, тише, я не думала, что ты так отреагируешь, извини!       Девушка всё дышала тяжело, как загнанная птичка.       — Мы отдадим тебя брату. А пока здесь ты будешь в безопасности.       — Ты нашла что-то о нём?!       — Нет, дорогая, пока ничего. Честно, я даже не начинала — совсем не знаю, с чего начать. Хотя, это будет небольшая ложь: я обсудила этот вопрос с одним… доктором. Он задумался. Будто уже слышал где-то это имя.       Нахмурившись, Элоди шумно выдохнула.       — Доктор? Зачем ты ему рассказала о Жане?       — Чтобы помог…       — Правда веришь, что поможет? Я не знала, что ты такая наивная! Отпусти меня отсюда, я сама найду своего брата!       — Элоди, милая, успокойся, прошу, — запричитала Маргарéт, и губы девушки дрогнули.       Она не понимает. Её глупая Маргарéт ничего не понимает.       — Отпусти меня. Мне надоело здесь сидеть, я уже не могу, — зажмурившись, прошептала Элоди, но задумалась — а услышит ли? — Тут постоянно плачут дети, я вечно сижу взаперти, это больше похоже на пытку, а не безопасность. Сколько можно? Я хочу на свободу, жить нормальной жизнью, как обычный человек. Я этого заслуживаю, правда? Скажи? Ты единственная здесь, кто может сказать… Я же…       Липкое чувство сковало всё тело, слёзы сдавили горло, и даже тёплые руки Маргарéт не спасали. Помутнение, вызванное многодневным голодом, закончилось, и на смену ему вновь пришла ярость, от которой кровь кипела и заставляла тело бежать. И этот рай, белоснежный рай с запахом спирта и чистоты, с каждым днём сильнее напоминал новую клетку.       Элоди сегодняшней ночью прикинула, что находилась на втором этаже, и лучше Маргарéт об этом не знать…       — Выпусти меня отсюда!       И Маргарéт положила руки на плечи, отчего Элоди вытянулась, как струнка.       — Дорогая, послушай. Мы обязательно тебя выпустим, ладно? Тебя никто не задержит здесь надолго. Твои анализы почти в норме, ты пьёшь все необходимые таблетки. Твоему здоровью ничего не угрожает — у нас нет причин здесь долго тебя держать, понимаешь? — она дождалась, когда Элоди нехотя кивнёт, и продолжила: — я должна отдать тебя брату, про которого ты говоришь. Мы обязательно его отыщем. Он ведь совершеннолетний?       И Элоди шмыгнула и призадумалась. Прибавила к тем цифрам, что называла Маргарéт, четыре года, и кивнула.              — Это хорошо, очень хорошо. А теперь, милая, всё же расскажи, что с тобой случилось? Кто тебя обидел?       Ох, если бы Элоди начала называть каждого, то это заняло бы слишком много времени. И важны ли их имена, когда речь идёт о ней? Глупая, глупая Маргарéт.       — Я... просто сбежала.       — Из Франции?       — Да, — голос Элоди даже не дрогнул. Да простит её Бог за столь наглую ложь. — К брату.       — Как-то глупо сбегать без возможности с ним связаться, разве не так?       — Ты будто мне не веришь. Я... просто потеряла свой телефон. И не помню его номер.       — А я просто впервые встречаю ребёнка, который на вопрос о возрасте отвечает годом рождения. Или во Франции свои обычаи?       Элоди замерла, не в силах что-либо ответить, пока Маргарéт не сводила с неё взгляда своих удивительно мудрых глаз. В них ещё осталась прежняя теплота, но теперь она будто пыталась заглянуть куда-то в душу, раскопать ответы на каждый из своих вопросов, вопреки той игре, что случайно у них зародилась.       — Ты снова задаёшь вопросы без очереди.       — Как и ты, — тихо выдохнула женщина и улыбнулась — немного грустно, но всё также тепло.       Элоди даже не моргала, в голове крутились шестерёнки, а сердце загнанно стучало и кололо. Как же Маргарéт желала разгадать эту тайну — тайну появления в госпитале неизвестной девушки, что говорила исключительно на французском.       «Не исключительно на нём...» — пронеслось в мыслях.       И будто сам Бог направлял Маргарéт и шептал на ухо те вопросы, на которые Элоди не могла так быстро придумать ответ. Вся её тайна, весь образ девушки, просто сбежавшей из Франции, наверняка не клеился ещё с сотней других факторов, которые Маргарéт считывала легко, как бы Элоди не старалась их прятать. Ей точно помогал Бог — Элоди была в этом уверена. Была уверена: его решение приведёт к лучшему, но выдавить из себя хоть слово, произнести всё вслух...       Ей казалось, будто если она всё расскажет, всё, как есть... как было, то слова эти забросят её ещё дальше от той нормальной жизни, к которой Элоди стремилась эти годы, которую вымаливала у Бога длинными бессоными ночами, когда не могла уснуть от боли. Шептала тихо-тихо, чтобы никто не услышал, кроме него, бессвязные молитвы, просила только нормальную жизнь и счастье Жану.       И спустя столько лет он услышал. Дал шанс, положил прямо в ладони, и Элоди не была намерена разжать пальцы — цеплялась крепко, взвешивала каждое слово, что произносила при Маргарéт.       Она не должна знать. Пусть этот первый человек за столько лет, что понимал её южную речь, не знает о её прошлом.              — Бери пока, ешь, — махнула головой в сторону тарелки Маргарéт, и только после этого девушка покорно потянулась к прикроватной тумбочке. — Сегодня опять овощи. Люди уже жалуются.       Но Элоди лишь злобно фыркнула на это замечание.       — Какой у тебя хороший аппетит, — усмехнулась Маргарéт, наблюдая, как Элоди быстро орудовала ложкой. — Точно идёшь на поправку. Это обычно никто не ест.       — Придурки, — только буркнула Элоди в ответ, и женщина дёрнула бровями — наверняка она не успела выучить весь спектр французского, и Элоди это позабавило. В Марселе бы уже выучила, и от этих мыслей Элоди едва заметно вздохнула — в ушах ещё стоял шум Средиземного моря.       — Почему ты решила работать здесь?       Кажется, Маргарéт опешила от такого вопроса и быстро заморгала.       Но у Элоди правда больше не было вопросов к ней, а на тот единственный, что интересовал каждую секунду, она никак не могла дать ответ.       «Парадоксально глупо-мудрая женщина», — подумала про себя Элоди.       — Думаю, я просто хочу помогать… — после недолгого молчания сказала Маргарéт, пока Элоди пыталась выловить последний пресный кусочек морковки, — помогать людям, которым тяжело. Ведь наш мир такой жестокий, и приятно быть частью чего-то полезного… Видеть, как люди… Больше не болеют и улыбаются. Я буду счастлива, когда наступит тот день, в который улыбнёшься ты.       Элоди этот ответ не понравился. Даже не потому, что Маргарéт всё свела лишь к улыбкам и даже не потому, что произнесла это с ужасным акцентом. Это просто не дало ответа на другой вопрос, сидящий глубоко в мыслях постоянно. Почему есть люди, как Маргарéт, а почему есть те, кто…       Сглотнув ком, Элоди зажмурилась и тяжело задышала. Не надо думать, не надо вспоминать.       — Всё хорошо?       — Да, — снова соврала Элоди.       Тогда Маргарéт тихо выдохнула.       — Я пришла сюда после того, как моя внучка попала… в беду. Мне хотелось верить, что работа в благотворительных организациях будет… полезной для меня. Помощь людям, она, знаешь… Делает легче.       — Я знаю… — призналась Элоди, будто в благодарность за правду, в благодарность за то, что Маргарéт не мучила больше расспросами, и невольно вспомнила, как укачивала маленьких детей перед сном. Их было много. Ужасно много в её жизни.       Ей совершенно не хотелось думать об этом, но она помнила их лица, их слёзы и в такие моменты никогда не думала о себе. Лишь вспоминала колыбельные, вспоминала сказки, укрывала их пыльными ободранными тряпками и не позволяла себе плакать.       — А давай, — вдруг улыбнулась Маргарéт, вытаскивая из воспоминаний почти за шкирку, — давай я спрошу насчёт душа, ладно? Температуры у тебя уже нет, ходишь спокойно, всяких ранок стало меньше. И одежду бы тебе достать. Моя внучка почти как ты, так что у меня есть несколько вариантов. Оно выглядит хорошо, не переживай, дорогая! Она... не носит это...       Как будто это Элоди интересовало в первую очередь. Она скорее задумалась о том, как Маргарéт произнесла это «внучка». Так мягко, это слово даже звучало почти без акцента. И вопрос, почему люди такие разные, всё ещё висел в воздухе. Элоди даже не помнила, была ли она хоть когда-то чьей-то внучкой. Наверное, была. Может, её второе имя было дано в честь человека, чьей внучкой она являлась — Элоди не знала. Знала лишь то, что никто это слово никогда не произносил, тем более с подобной теплотой, как Маргарéт, и Элоди поджала губы, молча кивнула.       — Только ищи моего брата быстрее. Хоть что-то. Пожалуйста. Мне так всё надоело…       — Конечно, милая, — Маргарéт пригладила спутанные волосы, заправила их за уши, как делала каждый раз перед тем как уйти.       — Экси, — сказала Элоди вслед, и Маргарéт обернулась с застывшим на лице вопросом.       — Экси?       — Да, это вид спорта, которым занимался мой брат. Экси. Может, это будет полезным.       И Маргарéт кивнула, закрывая за собой дверь и оставляя Элоди наедине со своими невесёлыми мыслями.

***

      Жан наблюдал за троянским сумасшествием, тяжело вздыхая каждый раз, когда уровень их шума превышал допустимые нормы децибел. Вокруг сновали такие же студенты, горланящие о своём, кто-то приветливо махал Троянцам, и одно было ясно: люди будто впервые увидели горящие глаза рыжих тыкв, маски и висящую по углам паутину, и радовались этому, словно дети. Во всём этом ворохе-шорохе ткани, ярких цветов и абсолютно уродливых черепов он чувствовал себя в бесконечно долгом сне при температуре, когда калейдоскопом яркий свет беспрерывно моргает перед глазами.       Изначально Жан не знал, на что соглашался — Лайла просто предложила после тренировки прокатиться по магазинам всей компанией, и это не звучало как то, от чего Жан бы отказался: это уже стало частью его рутины. Но в итоге всё свелось к этому отвратительно безвкусно-яркому месту и громкому обсуждению предстоящего…       — Так всё-таки ты… знаешь, в чём суть Хэллоуина? — аккуратно поинтересовался Джереми — на все прошлые вопросы Жан предпочёл ответить игнорированием.       — Что-то слишком американское.       — Может и так, но у этого праздника глубокие корни. И вообще-то бывает очень весело: я обожаю Хэллоуин и всякие глупые костюмы! Как вот этот, смотри, — и Джереми сверкнул ямочками, указывая на костюм печенья с шоколадной крошкой.       — Джер, а тут ещё есть пакет молока! — рассмеялась Кэт. — Мне уже не нравится моя идея быть в этом году с Лайлой парой лесби-ведьмочек, я хочу парные костюмы в виде печенья и пакета молока!       — Всего святого ради, Каталина! — Лайла вынырнула из горы ткани. — Пара лесби-ведьмочек — это же… Будет вау! Почти бренд. А ты с пакетом молока, серьёзно?       — Серьёзно!       — Вот видишь, — тихо прыснул Джереми, но выражение лица Жана не изменилось. — Весело… А во Франции Хэллоуин отмечают?       Но Жану совершенно не хотелось думать о Франции. Даже там он был словно заколочен в ящик и не видел ничего того, что показывали ему Троянцы. Наверное, он тогда даже не думал, что за учебниками и кортом есть ещё жизнь, разнообразная и непредсказуемая, вне рамок расписаний и строгого контроля. И касаться её сейчас, узнавать о праздниках и традициях, ощущалось, как большое упущение многих лет жизни. Жану девятнадцать, почти двадцать, а он даже не может ответить на простой вопрос о своей родной стране. Он нахмурился и только неопределённо пожал плечами. Больше Джереми ничего не спрашивал.       — Ребят, смотрите, — подала голос Лайла, вытаскивая из горы ткани, меха и пайеток нечто, похожее на хлеб, — это же идеально для Бармаглота!       — Ну он же не такса, — протяжно возразил Джереми. — Он больше на джек рассела похож…       — «Маска»! — хором крикнули Лайла и Кэт и громко расхохотались.       Захлопав глазами, Жан обвёл взглядом всех троих и наклонил голову вбок.       — Это фильм, — объяснил Джереми. — С Джимом Керри. И там собака есть, которая чем-то напоминает нашего Бармаглота, понимаешь?       Жан только сильнее нахмурился от этой попытки разжевать ему всё, как ребёнку. Его раздражало собственное непонимание происходящего, бесконечные шутки и каламбуры. Джереми хоть и пытался что-то пояснять, но всё равно это оказывалось бесполезным — Жан даже приблизительно не представлял, о чём он говорит, и осознавал, какой пласт культуры был ему недоступен все эти годы.       Раньше он никогда об этом не думал. А сейчас вспомнил единственный телевизор, стоящий в гостиной в Марселе. Даже интерьер этой комнаты в голове осел плотным туманом — настолько редко Жан там бывал. Раньше подобные обсуждения Троянцев казались глупыми и бесполезными, но в этот момент Жан пришёл к мысли, что хотел бы понимать эти шутки и разговоры.       — Будешь вампиром? — вдруг спросил Джереми, и Жан встрепенулся — только тогда заметил, что остановил взгляд на длинном тёмном плаще. — С твоей бледностью — идеальный вариант, даже грим не нужен будет.       — Мне тоже нужно будет нацепить на себя что-то?       — Если хочешь. Вдруг что-то приглянётся или идея в голову взбредёт. Хэллоуин же! Можно подурачиться.       Жан долго сверлил глазами длинный чёрный плащ, пока Джереми дальше перебирал бесконечные куски ткани.       — А кем будешь ты?       — Не знаю, — легко пожал плечами Джереми. — Наверное… Куском бекона?       Он вытащил нечто бело-розовое, и Жан протяжно выдохнул.       — У меня каждый год одна и та же проблема. Хотя, честно говоря, это первая за несколько лет вылазка за глупым костюмом…       Это прозвучало без привычного задора, но Жан не нашёлся, что ответить.       — А давайте будем в этом году черепашками! — Вдруг привлёк внимание Джереми.       И у Кэт и Лайлы блеснули глаза.       — Черепашками?.. — переспросил Жан.       — Да, ниндзя, — Джереми ударил воздух, будто имитируя какой-то приём. — Я чур Лео!       — Никаких Лео, Джер! — тут же разозлилась Лайла, и тот прикусил губу.       — Ты — вылитый Микеланджело, дорогой.       — А Жан — Рафаэль?       — Брось! Жан больше похож на Донателло, — возразила Кэт.       — Иногда он Рафаэль, согласись?       — Ну иногда же.       — Мне, кстати, в детстве нравился Донателло, — на лице Джереми сверкнула ухмылка, и Жан заметил, как Лайла спряталась за очередной вешалкой.       Кэт будто бы хотела что-то ещё сказать, но в итоге махнула на них и продолжила копаться в вещах.       — И это тоже запиши в список фильмов, которые я обязан тебе показать на этих выходных.       — Я должен был вести список?       — Да. И по моим предположениям он уже внушительных размеров. Никаких хэллоуинских выходных не хватит. Но ничего, наверстаем… Так что насчёт вампира?       — Зачем это нужно?       — Нас позвали на вечеринку, — выглянула откуда-то Лайла. — Там бесплатный вход, если приходишь в хэллоуинском костюме.       — И наливают! — поддержала Кэт.       — Ну и не только… — Лайла загадочно отвела взгляд и вынула наконец-то из вороха одежды симпатичное платье. — Кэт, детка, это было не бесполезно!       Джереми улыбнулся, наблюдая за ними и по привычке поморщив нос — Кэт и Лайла скрылись в примерочных.       — Если что, тебе не обязательно идти, Жан. Да и я не планирую задерживаться и тем более пить — думаю, каждый лишний час в подобном месте для меня будет чреват последствиями. Мы просто последний раз так давно куда-то выбирались…       Жан ещё очень долго сверлил взглядом этот абсолютно безвкусный и дурацкий плащ, потом глянул на Джереми, взвешивая все за и против. Отвратительно, что Троянцы позволяли себе такое вместо тренировок, позволяли травить свой организм, не придерживаться режима — Жана раздражало это до скрипа зубов.       Но ещё больше его стала раздражать собственная неосведомлённость о внешнем мире и его разнообразии.       Он стащил этот абсолютно дурацкий плащ с вешалки и заметил, как карие глаза совсем рядом засветились озорным и таким знакомым блеском.       — Ты будешь выглядеть потрясающе!       — Это глупость. И глупость то, что я на это соглашаюсь.       — Брось, будет весело! Познакомим тебя с кем-нибудь, отдохнём…       — Будто мы не делаем этого постоянно…       — Это другое! — запротестовал Джереми. — Так, а я пожалуй… буду привидением… Бу! Испугался? — внезапно вскрикнул он, но Жан даже глазом не моргнул. — Да ладно, ты должен был испугаться!       Но Жан только закатил глаза, преодолевая желание вернуть плащ на место. Или накинуть его на лицо Джереми, лишь бы не видеть этот блеск.

***

      В канализационный слив стекала тёплая мыльная вода. Это зрелище почти завораживало, и ощущение влаги на коже, лёгкий массаж головы. Что-то давно забытое, с запахом давних воспоминаний…       Маргарéт просила не задерживаться надолго, но Элоди совершенно не хотелось отсюда уходить. Шум воды дарил спокойствие, глаза закрывались сами по себе, и она сидела и сидела, положив голову на колени, и наблюдала за утекающей водой.       Иногда счастье в том, чтобы просто найти чистую воду и мыло. Сидеть под потоком тёплой воды одной, и наблюдать, как она медленно утекает. И вода не закончится, не станет холодной, и шампуня под рукой достаточно… Верила ли Элоди, что эти мечты однажды вновь станут реальностью? Она уже и не помнила.       Старалась даже не смотреть на себя. Где-то кожа была покрыта шрамами и мелкими язвами, полосками от заживающих царапин, где-то ещё доцветали синяки, как напоминание о каждом дне её ада. Она обнимала себя за колени и просто старалась не отводить взгляда от сливного отверстия, позволяя тёплой воде сделать своё дело. Элоди всё равно знала, что это бесполезно.       Она могла просидеть здесь вечно, но тело ощущалось бы грязным, липким, в чьих-то отпечатках лап. Это впиталось в кожу, в каждую клеточку и не вымылось, даже когда Элоди растёрла мочалкой ноги до покраснения. Не вымылось, когда ошпарила предплечье кипятком. Маргарéт будет ругаться за ожог?       Это, наверное, проникло ещё глубже, и вода не смоет всю грязь. На что рассчитывала Элоди, пока сидела под струями душа и роняла слезинки, что утекали вместе с этой грязной водой?       Она ещё крепче обняла себя, сжалась в комок, позволяя мокрым волосам укрыть её и воде убаюкать мерным журчанием, и постаралась подумать о Жане. О Жане, который обязательно примчится за ней, выцепит из лап очередной клетки и вернёт долгожданную свободу…       А хотел бы этого Жан?       Элоди даже не представляла, что сейчас он делал. Где жил, играл ли всё ещё в экси, что случилось с ним за это время.       Жив ли он вообще?..       Жив, конечно жив! Чтоб её сильный старший брат не справился — да глупость! Элоди столько молилась за его здоровье, больше, чем за себя. Ей не было страшно умереть — ей было страшно умереть и встретить в раю брата.       Или не оказаться с ним в раю вообще.       А вспоминал ли он об Элоди?.. В этом она сомневалась. Сердце уколола обида от осознания, насколько она была не нужна этому миру.       Если с Жаном всё-таки что-то случилось или он откажется приехать: что делать ей? Куда идти? И будет ли в этом хоть какой-то смысл? Был ли смысл в побеге, если среди нормальных людей ей не нашлось бы места?       Элоди нехотя осмотрела кожу — царапины, неприятные язвы. Увидела бы её мать, то подумала, что товар безвозвратно испорчен. Она испорчена. Испачканная. Отвратительная.       Подняв глаза к белоснежному потолку, Элоди подумала о Боге и своей вере. Ей казалось, вместе с этими мыслями и потоком воды, стекающему по её коже, она быстрее почувствует себя чище…