Два одичалых воронёнка

      Джереми скучал по таким громким сборам. Кажется, прошла уже сотня лет с того момента, когда они ходили на вечеринки — это была середина второго года обучения. Время, когда контроль матери немного ослаб, когда Кэт и Лайла встречались совсем-совсем недолго, и Джереми ещё пытался найти с девушкой своей лучшей подруги общий язык; когда бремя капитанских обязанностей не прижимало к земле. То время, когда Лайла пыталась вытаскивать его из круговорота мыслей и чувства вины и звала куда угодно, лишь бы не оставлять одного.       И сейчас Джереми с мягкой теплотой в душе наблюдал, как его бесконечно любимая Лайла без умолку рассказывала что-то Кэт, пока наносила ей самый яркий макияж, который только могла сотворить, и насмешливо закатывал глаза на любое её «хватит дёргаться!».       Он всегда с благодарностью и лёгкой грустью вспоминал тот период, самый переломный, но насыщенный в его жизни: днём играл роль прилежного студента и спортсмена, вечерами отрывался с бесконечными компаниями, ночами — не выдерживал панических атак и порой до самого-самого утра не отключал звонок с Лайлой. Они просто молчали, спали, неважно — Джереми было важно само её присутствие, даже через мобильный. Это было почти единственным, что глушило истерики, единственным его настоящим и действенным снотворным. Неудивительно, что Кэт не всегда это нравилось — для Джереми всё ещё оставалось загадкой, как она его не возненавидела и даже стала ему лучшей подругой.       — Тебе очень идёт, Кэт, — подал он голос, и девушка повернулась к нему с лёгкой улыбкой. Лайла стукнула её по колену.       — Я же просила: не дёргайся! Чуть стрелку не смазала.       — Извини. Зато было бы… аутентично.       — Кривая стрелка? Думаешь, только этого тебе не хватает для полной аутентичности?       — Нет, я уверена, что ты выложилась на максимум, дорогая.       И Лайла не сдержала довольной улыбки, кокетливо дёрнула плечами и тихо пискнула, — Джереми не мог наблюдать за ними просто так, у него в душе каждый раз переворачивалось что-то, но он никогда не пытался дать оценку этим чувствам.       Когда из комнаты вышел Жан, что-то в душе перевернулось ещё раз. В его образе не было ничего особенного, как у Кэт и Лайлы с их короткими платьями и огромными шляпами, с их ярким макияжем — он просто был одет в чёрное, с этим плащом за спиной, но Джереми не мог отвести взгляд. Было ужасно осознавать: они потратили уйму времени, чтобы привить ему интерес к другим цветам в одежде, но одно оставалось неизменным: Жану слишком шёл чёрный цвет. Он подчёркивал бледность кожи, которую не взяло за лето и осень калифорнийское солнце, выделял серые глаза и тёмные отросшие кудри. В чёрном цвете Жан казался ещё больше, что Джереми, который едва был ниже ростом, чувствовал себя совершенно крохотным рядом с защитником — всё-таки роль нападающего действительно сделала его более… манёвренным по сравнению с Жаном.       Но Джереми вряд ли мог думать о собственном телосложении, когда перед ним возник Жан.       — Это точно обязательно?       До Джереми сначала не дошёл смысл сказанного: он заморгал, опомнился, пытаясь подобрать слова.       — Если… тебе не хочется, мы можем остаться. Только девочек надо будет отвезти и забрать потом… Но ты выглядишь… круто. Внушительно… В смысле… Может, воды?       Даже Кэт и Лайла затихли, лишь музыка, негромко играющая из колонки, спасала комнату от давящей тишины. Жан только приподнял бровь и ничего не ответил.       — Да, Жан, тебе очень идёт образ вампира, — сказала Кэт, — но где твои клыки?       — Если я нацеплю и это, то вы совсем перестанете меня понимать. Представьте, что они есть.       — Или ты вампир-вегетерианец, — легко пожала плечами Лайла. — О, я знаю, что тебе нужно добавить. Садись!       Жан удивлённо наклонил голову набок, но дождался, пока Кэт поднимется, и занял её место на диване прямо перед Лайлой. Его взгляд надолго остановился на лице Кэт, на её ярком макияже с гигантскими стрелками и тёмными тенями — обычно девушка носила лёгкий макияж, который подчёркивал её выразительные карие глаза, но этот, по всей вероятности, пытался подчеркнуть всё и сразу. Да и с экстравагантным нарядом неплохо сочетался.       — Нет, такое я на тебе не повторю, — замахала руками Лайла, когда Жан посмотрел на неё с прямым вопросом в глазах. — Я совсем немного, если ты вообще хочешь. Это правда необязательно.       Джереми не знал, какой мыслительный процесс происходил в голове Жана эти долгие минуты, и какое отношение было ко всей теме в целом — но он не ушёл и не отказался. Джереми правда ожидал обратного, но последнее время Жан стал вести себя более открыто. То ли он привыкал к калифорнийской жизни, то ли это была отчаянная попытка избавиться от того «предчувствия» и мыслей о сестре, то ли всё сразу. Не зря он вспомнил этим вечером свой тяжёлый год, когда отвлечение на всё подряд было единственным, что правда работало и спасало от бесконечного звона мыслей.       — Это очень круто, что ты согласился на всю эту затею, — Кэт аккуратно прижалась к спине Жана, расправляя края длинного плаща. — Я правда надеюсь, что ты искренне хочешь пойти.       — Да, мы правда могли бы просто отвезти-забрать и всё такое, — подал голос Джереми. — Хотя я немного волнуюсь…       — Да ладно тебе! — Лайла закатила глаза. — Там столько знакомых наших должно быть.       — Вот это и пугает.       — Брось, Джер, — протянула Кэт. — Всё будет нормально. Мы просто потанцуем немного и свалим.       — Да, сегодня ещё ночной хэллоуинский эпизод нашего шоу, — довольно пропела Лайла, и лицо Кэт вытянулось.       — Сегодня?! Почему не завтра?       — Потому что Хэллоуин.       — Вот же!..       — Мы стареем, — усмехнулся Джереми. — Уже интереснее сидеть около телика, чем напиваться, да?       — Ты только что нас старухами назвал? Ты вообще старше меня! — насмешливо возмутилась Кэт и бросила в него мячик Бармаглота. Тот сразу же залаял, кинулся к Джереми, виляя хвостом. И совсем на короткий миг Джереми почувствовал себя самым счастливым.       А потом в его сторону взглянул Жан, и Джереми вообще забыл, о чём думал, кто кого старше и кого он там как назвал — его глубокие глаза были аккуратно подведены, и это стало последним штрихом всего образа. Это не смотрелось пошло или вычурно, хотя Джереми был уверен: Жан не выглядел бы пошло или вычурно даже на драг квин шоу, которые он периодически поглядывал от скуки.       Лайла поправила его кудряшки, ещё поколдовала над глазами, и Джереми совсем перестал моргать, глядя на Жана.       — Почти рок-звезда, — вырвалась нервная усмешка, когда Джереми понял — Жан ждал его комментария, хоть какого-нибудь одобрения. В нём могло умещаться сколько угодно принятия окружающих, их ориентаций и идентичностей, но Джереми знал не понаслышке — принять других не равно принять себя. — Нет, тебе правда идёт, так… глаза подчёркивает, и к образу в целом классно. Мы вот и выяснили: ты сегодня вампир-вегетерианец-рок-гитарист. Звучит как… как пару порций халявного коктейля для Кэт и Лайлы.       Жан рассматривал глаза в небольшом зеркальце Лайлы, будто в нём что-то боролось, пока Джереми слишком долго наблюдал за ним. Протяжно, но тихо выдохнув, он зарылся ладонью в волосы, будто мог хоть так остановить бесконечный поток мыслей, но это не спасало от одной-единственной, самой громкой, что кричала сильнее, когда Джереми надолго зависал, рассматривая точёный профиль, кудри и глубину серых глаз:       Жан ему нравится.       Это не было сюрпризом, это не было внезапным озарением посреди вечера: это было нечто долго растущее где-то глубоко внутри, поросшее на перегное от собственных давно забытых чувств. Джереми будто знал это с самой первой встречи, где-то между ожиданием самолёта и запутанным в наушниках йо-йо. Он знал это, и мысль не ударила больной оплеухой: Джереми скорее позволил ей наконец-то взять себя за шею и окунуть лицом в ледяную воду, перестал бороться и прямо себе сказал, без утайки и экивоков: ему нравится Жан.       Его пугала не эта мысль — его пугали последствия, но упрямое сердце замирало на мгновения, когда свет тёплой люстры терялся в тёмных волосах и когда прозвучал его бархатный голос — скромные слова благодарности Лайле.       Джереми правда старался поддерживать всеобщий настрой: им насквозь будто пропитался даже Жан, который с неподдельным интересом разглядывал наряды девушек, пытался вникнуть в их бесконечные обсуждения и не воспротивился музыке в машине. Джереми старался, но всё выходило слишком механически и словно заученно: его мысли ещё блуждали вокруг этого озарения, даже когда они уже подъехали к знакомому бару. Прошло почти три года, а он всё светился той же самой вывеской, и даже та же точка в восклицательном знаке, что дополнял название — и та моргала всё также чуть заторможенно. Джереми успел поверить, что это была задумка, а не ошибка электриков при установке.       — Ты же помнишь, что не обязан идти? — напомнил Джереми, когда девушки ускакали чуть вперёд.       — Я не против.       — Не против или хочешь?       И Жан смерил его своим фирменным взглядом с лёгким холодом — вкупе с чёрным карандашом это выглядело слишком… слишком. Джереми только дыхание перевёл и вопросами не доставал: всё-таки действительно он не должен был останавливать Жана, если тот согласился на всю авантюру. Джереми просто будет рядом.       Громко играла музыка, и Жан только от этого едва заметно поморщился. Предположения Джереми о том, что надолго они здесь не задержатся, подтверждались сами собой, но за ним забавно и интересно было наблюдать — несмотря на всю безэмоциональность на лице Жана порой читалась каждая промелькнувшая мысль.       На входе стояли двое крупных вышибал, которые в действительности вышибали раскрашенных детей. Некоторым на вид даже шестнадцати не дашь, но та бунтующая внутри самоуверенность не могла не улыбнуть Джереми — тем более, он сам пару раз за жизнь успел получить от подобного громилы. Им с Лео было всегда до жути интересно, что происходило в таких местах и действительно ли там бесплатно наливают за очередной глупый хэллоуинский костюм. И Джереми совсем не нравилось, что он вообще вспомнил Фостера. Ему в принципе не нравилось его лирично-ностальгическое настроение, пока все вокруг пытались хоть ненадолго забыться.       Очередь была слишком длинной, поэтому, закатив глаза и схватив друзей за руки (Кэт едва успела поймать в толпе ладонь Лайлы), пошёл напролом, игнорируя неодобрительные выкрики.       — Самый умный, что ли? Прёшь куда?       Но Джереми было всё равно: он вытянул свою компанию к самым дверям, и местный хмурый вышибала, который был даже больше Жана, мгновенно подобрел.       — Джереми Нокс, какими судьбами! — пробасил он, и Джереми с фирменной улыбочкой под названием «специально для интервью и подобных случаев» пожал его гигантскую ладонь. — Сто лет вас не видел! Кэт, Лайла… а вы… — И присвистнул.       — Не надейся, — Дермотт одарила его холодной улыбкой, но тот лишь рассмеялся.       — В вашей компании пополнение?       — Есть момент. Это Жан.       Джереми физически ощущал, насколько Жану было некомфортно. Сейчас идея затащить его сюда казалась настолько абсурдной и неправильной, что он с удовольствием вытащил бы его за руку из толпы и увёл обратно в машину. Жан нехотя пожал протянутую ладонь.       — Джер, передавай привет Лео! — подмигнул Джейкоб, и физически Джереми почувствовал, насколько взгляд Жана стал холодным.       Кэт поторопила их, ткнув в плечи.       — Прости, Джейкоб, поболтали бы ещё, но там всё вкусное разберут.       — И выпьют, представляешь? Без нас, — поддержала её Лайла. — Пока, Джейкоб… совсем не рада была тебя видеть, — уже тише добавила она.       — Он отвратительный, — обернувшись, вздохнул Жан. — Почему у тебя есть такие знакомые?       — Иногда жизнь обязывает… знать разных личностей, — Джереми только плечами пожал. — Зато без очереди!       Музыка громко долбила по ушам, и их компанию захлестнуло это чёрно-рыжее безумие вперемешку с блеском и яркими цветными пятнами. Все вокруг были разодеты в неповторимые наряды. Это было нечто бешеное, давно забытое, и Джереми сейчас и поверить не мог, что раньше часто бывал в подобных местах и проводил так свой досуг. Возможно, он был прав — совсем чуть-чуть, но он постарел. Странно было осознавать это в свои двадцать два, но лучше бы он правда остался в машине с Жаном, дожидаясь подруг, нежели торчал здесь.       Либо дело было всё же в самом Жане.              — Ты всё-таки не будешь пить? — пыталась перекричать музыку и толпу Лайла.       — Нет, нам нужен трезвый водитель.       — А Жан?       Но Жан лишь нахмурился и замотал головой, хотя Джереми так и не понял, какой вопрос подразумевала Лайла.       — О, это же песня из «Шаг вперёд»! — тут же обернулась к ним Кэт с довольной ухмылочкой, и Джереми уже предугадывал, что за этим последует.       — Жан, если что, это фильм, — тут же пояснила Лайла.       — И кое-кто раньше никогда его не переключал, потому что пялился на Ченнинга Татума, да, Джереми?       Он передразнил её смешок, и девушки на этой ноте убежали вглубь танцпола, пока Жан с едва заметным интересом будто искал в карих глазах ответы на свои вопросы.       В итоге они сели на небольшой диванчик подальше от всей толпы. Здесь вряд ли было тише, но хотя бы никто локтями не пихался и на ноги не наступал. Иногда Джереми махал редким знакомым, и каждый раз Жан одаривал его непонимающим взглядом.       — Говорю же: жизнь иногда обязывает знать разных людей.       Жан только фыркнул.       — У тебя странный круг общения.       — Либо люди сами по себе странные, и найти кого-то с совпадающими странностями — та ещё морока, — Джереми лениво пожал плечами. Настроение было настолько на нуле, что желание забрать отсюда Жана и переждать в машине росло только сильнее с каждой минутой, с каждой новой песней.       Где-то в толпе мелькали Кэт и Лайла — Джереми почти их не видел, а главным ориентиром оставались шляпы ведьмочек. Но вскоре он потерял из виду их шляпы, зациклившись на одной девушке. Она не сводила с Жана глаз, пыталась улыбаться ему, и где-то внутри Джереми закипел только от неуклюжих попыток завладеть его вниманием.       — Привет, — на калифорнийский манер протянула она и присела совсем рядом с Жаном — ещё чуть-чуть и упала бы ему на колени. — Ой, прости, очаровательный вампир.       Джереми наблюдал за всем этим, готовый вмешаться в любую секунду, но незнакомка не позволяла себе слишком многого — просто сидела рядом, касаясь с Жаном коленями. Однако и этого с головой хватало, чтоб у Джереми брови сами сползли к переносице. Возможно, что-то внутри него жаждало, чтоб Жан демонстративно встал, пересел, но он будто ожидал, что будет дальше.       Тогда Джереми нехотя отметил — чем-то, хоть и совсем отдалённо, девушка напоминала ему Аннализу. Такие же длинные тёмные волосы, схожий цвет глаз, высокий рост. Возможно, её внешность была не столь цепляющей, но Джереми всё равно пришёл к не утешительному выводу: у Жана есть типаж.       — А угадаешь, кто я? — спросила она, но Джереми едва расслышал из-за громкой музыки.       Тогда он заметил потерянный взгляд Жана, будто тот просил безмолвно о помощи, но самому Джереми было действительно интересно, что же произойдёт. Конечно, он готов был прийти на помощь, если заподозрит опасность, но выпившая девушка в длинном белом платье вряд ли могла представлять реальную угрозу хоть в каком-либо виде.       — Ну же, не узнаёшь совсем?       И Жан неуверенно замотал головой.       — Лея! — ответила она, рассмеявшись, словно Жан понял. — Ну Лея! Принцесса Лея! У меня просто эти… дульки её растрепались.       — Это из «Звёздных войн», — не выдержав, вмешался Джереми, и недо-Лея удивлённо на него уставилась.       — Не смотрел?! Такое упущение! — кокетливо расхохоталась она и потянулась к кудряшкам, намотала их на палец. — А слушай, вампир… Ты не кусаешься?       Жан отдёрнулся в сторону, подальше от девушки, пока та наблюдала с открытым ртом. Его дыхание совсем сбилось, и Джереми захотелось закопать себя тут же на месте за своё эгоистичное любопытство: ему нужно было вмешаться сразу же, как колено этой дамы коснулось ноги Жана.       — Да что, я просто пошутила. Или ты реально вампир, что ли? — она рассмеялась, и Джереми уже хотел открыть рот, как его перебил Жан.       — Боюсь, если выпью твоей крови, то на месте умру от цирроза печени.       — Хам! — бросила она и мигом исчезла с диванчика, растворяясь в толпе — даже не обернулась, хотя Джереми так хотелось бы посмотреть на её багровое от ярости лицо.       — Это было… неплохо, — прокомментировал он, похлопав Жана по плечу. Теперь они сидели настолько близко друг к другу, что Джереми слабо соображал, что происходит. Да и духота помещения, перемешанные сотни раз духи и дым от сигарет и косяков совсем давили на мозг — одним словом Джереми с радостью ускакал бы в машину, не раздумывая.       — Ужасно.       — Думаю, ты просто ей понравился, — Джереми старался как можно непринуждённее сказать это, но раздражение промелькнуло в голосе. — Просто пьяные люди не всегда умеют контролировать, что они говорят и делают.       — И ты считаешь, что это нормально? Травить свой организм? Позволять себе подобное?       — Люди просто не всегда следуют правилам. Иначе можно сойти с ума, если не позволять себе расслабляться и иногда творить всякие глупости, если они никому серьёзно не вредят.       Джереми произнёс то ли с тоской, то ли слишком заученно — сам не понял. Всё равно большая часть его внимания была сосредочена на ощущении тепла совсем рядом, на прикосновении колен — Жан то ли сам не спешил садиться обратно, то ли слишком задумался над словами Джереми. В любом случае — Джереми хотелось сбежать. Вся радостно-шумная толпа, танцующая и выпивающая, разодетая в разноцветные костюмы и даже яркие тыквы с глазами-фонариками — всё сейчас казалось таким фальшивым, неестественно броским и шумным, таким далёким, и лишь эмоции Джереми были рядом и обволакивали, перебивая собой даже ощущение чужого тепла.       — Может, выпьем? — предложил Джереми, и Жан приподнял бровь. — Не обязательно что-то алкогольное. Я вообще могу взять тебе обычной воды.       Но Жан только махнул головой. По его лицу было видно, насколько это место ему не нравилось: он поглядывал в сторону, куда убежала девушка, да и в целом осматривал всех с недоверием. Джереми всё же жалел, что не согласился хоть немного выпить: возможно, хоть это вернуло ему прежний настрой, а пока странное чувство отречённости и одиночества продолжало проедать душу.       На языке вертелось что-то. Что — Джереми не знал: оно не обволакивалось в слова, существовало будто совсем рядом, но не настолько, чтобы дотянуться. Он всё сидел и сидел, касаясь коленом Жана, тот наблюдал за двумя шляпками, которые снова стали видны в толпе. И желание сказать хоть что-то, и не привычная для Джереми невозможность подобрать слова — душили его сильнее чужих рук.       Невольно мысли вернулись к Лео — их старшие классы, постоянные тусовки, алкоголь, спонтанный секс в туалетах, и любимая фраза — «не пали, пожалуйста», когда заспанная Аннализа открывала ему окна.       А потом — невинные хлопающие глазки перед матерью и роль того самого хорошего мальчика-отличника-спортсмена. Всё казалось сейчас таким далёким, будто самообманом, потому что Джереми собственные чувства сейчас не понимал и не осознавал, будто принадлежали они не ему совсем.       Прошлый Джереми бы давно напился и уже утащил Жана в тёмный угол — сейчас же он правда слишком много думал.       — Я всё-таки пойду, попью воды, не уходи никуда, — выдохнул Джереми, поднялся и бок теперь неприятно холодило.       Пару глотков ледяной воды даже немного не спасли ситуацию, будто лишь усилили непонятную тяжесть в душе. В полной толпе людей все его чувства казались абсолютно неправильными.       Ему в принципе все его чувства казались неправильными.       Вернувшись обратно к диванчикам, Джереми на секунду завис и даже огляделся по сторонам в поиске другого — Жана нигде не было. Джереми отошёл буквально на пять минут, а Жан успел исчезнуть, будто его и не было здесь вовсе, будто был выдумкой. Но он ведь не мог сбежать — Джереми успел за полгода хоть немного его выучить, поэтому точно это знал. Найти его среди толпы казалось чем-то абсолютно невозможным, даже несмотря на высокий рост, и Джереми поддался лёгкой кусачей панике.       Он уже полез в карман джинсов за телефоном, как услышал шум и крик толпы — далеко не радостный или взволнованный, и ему показалось, как мелькнуло что-то тёмно-кудрявое недалеко от больших ведьминских шляп. Расталкивая всех локтями под неодобрительное улюлюкание, Джереми пробрался к центру всех событий, где Жан вцепился в воротник рубашки какого-то парня.       Джереми застыл на несколько мгновений, пока Жан не встряхнул парня сильнее и прикрикнул. Краем глаза заметил подбегающего охранника.       — Жан, Жан, тише, слышишь, успокойся, пожалуйста! — Джереми поймал его за плечи, но парень сам лез в драку, как мелкая бесстрашная шавка, совсем не пугаясь разницы в росте. — Жан, тихо!       Жан то ли выругался, то ли послал того на французском, и большой охранник сильно пихнул его в сторону — Жан особо не сопротивлялся, лишь дышал тяжело и озлобленно.       — Да я чё, он сам накинулся с нихуя, — язык незнакомца заплетался, но охранник и слушать ничего не хотел и попросил того сразу же на выход.       — Валите, иначе сейчас полицию вызову.       — Да-да, мы уже уходим, извините, — Джереми выдавил максимально дружелюбную улыбку. — Наверняка просто недоразумение.       — Но… — начал Жан, и Джереми незаметно, но больно щипнул его под лопатками.       — Всё, мы уходим, до свидания, всем хорошего вечера, да-да… — запричатал он, пихая Жана в спину и отыскивая взглядом подруг.       Охранник ещё что-то крикнул вслед, но Джереми не услышал — настолько быстро вытолкал компанию на улицу, чтобы никто-никто, прям совсем никто из полиции не увидел его лицо.       В машине повисла тишина: лишь шум двигателя и стук пальцев по рулю пытались хоть как-то её разбавить.       — Джер, — начала Лайла, но он лишь махнул головой.       Липкий противный страх вперемешку со всеми эмоциями за этот вечер смешались в едином коктейле, и Джереми совершенно не хотелось ничего говорить и что-то слушать.       — Он полез к Лайле, — недовольно и тихо буркнул себе под нос Жан, и у Джереми сложился пазл.       Конечно, он понимал, что Жан не полез в драку просто так, это ведь Жан, и вообще он не сердился, просто… Да что просто? Джереми хотел уронить голову на руль и пролежать в таком положении до самого утра, чтоб весь следующий день его беспокоила только его затёкшая спина.       Приехать сюда, показать Жану, что Хэллоуин — это весело и интересно, было его идеей. И он не справился. Он снова не справился.       — Ты пошёл их искать, потому что я оставил тебя одного, да? — тихо выдохнул Джереми, но Жан даже не обернулся, наблюдая за огнями ночного города. — Я не знал, что… Извини.       — Боже, Джер! — Лайла всплеснула руками. — Этот придурок сначала спросил, не нужен ли нам третий, а потом попытался залезть мне под юбку! Так что спасибо, что ты оставил Жана одного, и он оказался вовремя рядом, иначе бы я оторвала этому мудаку яйца.       — Вот же…       — Это тоже из тех правил, которые можно нарушать, да? — в голосе Жана просквозил холод.       — Нет, то, что он сделал — просто отвратительно, я не спорю, просто… я… просто… Можно было сделать иначе…       — Такие не понимают слов! — Жан прикрикнул, дышал тяжело и смотрел на Джереми долго-долго, будто пытался прочитать все мысли на его лице. — Что я должен был делать?       — Ты прав, ты прав… — примирительно проговорил Джереми, хоть и не совсем был согласен с собственными словами. — Лайла, солнце, как ты, в порядке?       — В порядке, — буркнула Лайла, и в отражении зеркала Джереми наблюдал, как Кэт аккуратно гладила её по плечу в знак поддержки. — Просто внутренне радуюсь, что я лесбиянка.       — Я… — начал Джереми, но будто захлебнулся собственными словами. Точнее, их отсутствием. Что он мог сказать? Что ему жаль? Что?       — Джереми, не вини себя, — Кэт словно угадала его мысли — иногда он поражался этому её умению. — Всё хорошо, всё нормально, это просто стечение обстоятельств. Мы, впрочем, успели круто провести время.       — Пока мир не напомнил о существовании моральных уродов, — тихо проговорила Лайла, но Джереми это услышал. Жан, наверное, тоже — поёжился и шумно выдохнул.       Весь остаток пути они проехали молча, и Джереми изредка косился на пассажирское кресло: лицо Жана не выражало абсолютно ничего, но мысли гуляли в голове наверняка настолько громкие, что Джереми казалось — он их слышал…       Лайла и Кэт сразу же исчезли в ванной приводить себя в домашний вид, а Жан уселся на диван. В тихом полумраке комнаты, с Бармаглотом на руках он выглядел таким отрешённым, совсем в своих мыслях, и Джереми готов был наблюдать за ним вечно. Как его руки гладили мягкую шерсть, как его силуэт гармонично смотрелся в свете тёплой лампы, и какие мысли наверняка роились в его очаровательной голове.       Джереми всё неловко топтался рядом, заламывал пальцы, перебирал слова в голове.       — Знаешь, — неуверенно протянул он, — если бы ты не попробовал, например, садоводство, ты бы не понял, что оно тебе нравится… Или с персиками то же самое… Короче, я к тому…       — Я понял, к чему ты это говоришь, — голос Жана звучал глубоко и спокойно, и Джереми захотелось взвыть.       Он присел, не решаясь сократить дистанцию, как в баре. На грудь давила тяжесть, уже привычная знакомая подруга его будней, и Джереми тихо перевёл дыхание, будто это могло бы помочь ослабить её крепкую хватку.       — Мне не понравилось это место.       — Мы больше туда не пойдём. Можно отметить следующий Хэллоуин в узком кругу, устроить марафон фильмов или что-то типа этого… Всё-таки идея позвать тебя в такое шумное место была отвратительной… — Джереми тихо выдохнул. — Признаю свою ошибку.       — Но люди там интересные.       Джереми удивлённо уставился на него, но Жан оставался непроницаемым. Всё также гладил Бармаглота, зарывался пальцами в шерсть. Тогда Джереми невольно вспомнил тот его взгляд в баре — в нём не было неприязни, это была самая настоящая заинтересованность. И даже недо-Лея в длинном белом платье и растрепавшимися дульками вызвала эту заинтересованность, в первую очередь, своим нарядом.       Удивительным образом в Жане сочеталась закрытость и отстранённость и невиданная раннее жажда к чему-то новому, всему тому, что увидеть раньше жизнь не позволяла. Выход за рамки, взгляд с другой стороны, новые ощущения — постепенно уходящие воспоминания в мозге заполнялись чем-то абсолютно ярким и неизведанным.       Либо Жан действительно жил в попытке отцепить и выбросить своё предчувствие. В конце концов, вечное предчувствие лучший друг всех тревожников — Джереми знал это не понаслышке.       — Значит, ты меня не винишь?       — Почему должен? — вопрос прозвучал настолько искренне, что Джереми не сдержал улыбки.       Вряд ли он сам знал. Может, болтал, лишь бы не молчать, лишь бы слушать и слушать глубокий голос с акцентом.       От тишины спасли Кэт и Лайла, выбравшиеся из ванной комнаты уставшие и такие домашние, что Джереми почти сразу же захотелось спать, стоило на них взглянуть.       Они даже отказались от просмотра шоу и побрели в сторону своей комнаты, едва слышно бросив «спокойной ночи», и только от этого у Джереми больно и виновато сжалось сердце.       А когда и Жан оставил его в одиночестве, то стало совсем невыносимо. Праздник был испорчен, никто даже не успел крикнуть «сладость или гадость?», а у Жана наверняка ассоциации с Хэллоуином останутся самые отвратительные. И Джереми стало грустно. Просто грустно и тоскливо, и он, вздохнув, бесформенно растёкся по дивану. Так уже хотелось стащить с себя глупый костюм и улечься спать.       Он вытащил мобильный из кармана, проверил время и пропущенные звонки от матери, а потом очень-очень долго смотрел на контакт Лео. Последнее сообщение было отправлено им около пары недель назад, и пальцы надолго зависли над буквами. А что он мог написать?       Сегодня полвечера думал, какими мы были дураками.       Джереми перечитал сообщение несколько раз и тут же раздражённо его стёр.       Джейкоб передавал тебе привет. Забавно, что он ещё нас помнит, да?       В итоге и этот бессмысленный набор букв, который вряд ли к чему-то привёл, был удалён. Увидела бы это Лайла, то тут же отвесила подзатыльник или вообще отобрала бы телефон, пока Джереми не придёт в себя. Но Лайлы здесь не было. И в её голове прямо сейчас витали совершенно другие мысли.       В итоге Джереми напечатал такое привычное и знакомое сообщение, которое его пальцы набирали почти автоматически.       Давай встретимся?       Когда палец завис над кнопкой «отправить», Джереми отвлекла скрипнувшая дверь ванны. Оттуда выглянул Жан, и всё плохое настроение почти сразу же улетучилось: Джереми не сдержал лёгкого смешка.       — Как это смыть? — он потёр руками глаза, но ситуацию это сделало только хуже.       — Ты прямо панда, — усмехнулся Джереми.       — Панда?       — Панда... Погоди, ты не знаешь, как выглядят панды?       По многозначительному взгляду Джереми всё мигом стало понятно, и он тихо выдохнул.       — Посмотрись в зеркало и узнаешь.       Жан только фыркнул и уже собрался скрыться за дверью вновь, как Джереми его остановил, совсем забыв о мобильном, и почти вприпрыжку оказался рядом.       — Мы же можем стащить откуда-нибудь мицеллярку Лайлы, да?.. — задумчиво протянул Джереми, разглядывая заваленные косметикой полочки. — Она же не должна убить меня?       Отыскав нужную баночку и ватные диски, Джереми удобно устроился на тумбе около раковины. Оставаться одному больше совершенно не хотелось, поэтому он просто составит Жану компанию и скрасит его мучения с ядерным карандашом Лайлы.       Но Жан почти покорно встал напротив, заставив Джереми замереть.       — Думаю, ты лучше в этом разбираешься, — тихо и спокойно произнёс он, и тогда до Джереми в полной мере дошла суть происходящего.              Сначала Джереми потерялся, но взял себя в руки. Всё в порядке. В этом не было ничего такого. Смочил диск и попросил Жана прикрыть глаза. Ему хотелось сделать всё аккуратно, насколько он был способен в таком состоянии и положении. Жан был прав: Джереми немного, но разбирался. Не раз помогал Лайле после долгих ночных вечеринок и нескольких шотов алкоголя, да и сам возился с мицелляркой на своём лице после её бесконечных экспериментов.       — Лайла всегда говорит, что я пытаюсь быть максимально не стереотипным геем, но каждый раз с треском проваливаюсь, — Джереми усмехнулся, и Жан открыл глаза. — Не делай так, если хочешь ещё смотреть на этот мир!       Старательно очищая кожу, Джереми даже прикусил кончик языка. Он делал всё и думал обо всём, лишь бы не заострять внимание на своём положении, на Жане между ногами, на его мягкой коже и спокойном выражении лица. Стоило Джереми сосредоточиться хотя бы наполовину на своей задаче, Жан упёрся обеими руками на тумбочку, заключая Джереми в ловушку. Его сердце дрогнуло, дыхание на мгновение сбилось, а низ живота предательски стянуло от одного только этого действия. Но Джереми ничего не оставалось как продолжать смывать карандаш с глаз, стараясь хотя бы немного контролировать своё дыхание и судорожно скачущие мысли.       Пару стаканов алкоголя, пару лет с плеч — и Джереми решился бы забыть о мицеллярной воде, о рассыпанных по поверхности тумбочки ватных дисках, и зарылся бы пальцами в тёмных кудрях. Притянул бы ближе, коснулся губ — Джереми был уверен, что они были мягкими, и что целоваться у Жана, как у француза, в крови. Всего пара глотков алкоголя — как же он жалел, что отказался, и выкинуть из головы мысли не мог. Они превращались в жар где-то в груди, от желания дрожали руки, и Жан наверняка это чувствовал. Джереми знал, что он парень не глупый. Джереми это и пугало.       — Вот и всё, — голос прозвучал хрипловато, но в целом Джереми считал, что держался молодцом. — Теперь только умыться не забудь.       И зачем-то большим пальцем прикрыл тройку — всегда мечтал так сделать. Тогда Жан распахнул глаза, в которых Джереми и утонул. Почти сразу же. Без возможности выплыть.       Джереми вспомнил отель, полурастёгнутую рубашку, но сейчас эта сцена казалась далёкой и выдуманной, сейчас лицо Жана было ещё ближе, что Джереми чувствовал его всё такое же ровное и спокойное дыхание.       — Кто такой Лео?       Рука Джереми мигом ослабла и опустилась, пальцем невесомо проведя по щеке.       — У тебя интересный способ выяснять нужную тебе информацию, ты знал? — попытался отшутиться Джереми.       Но ни единый мускул на лице Жана не дрогнул: он всё также гипнотизировал серыми глазами и ровным дыханием.       — Ты бы ушёл от вопроса.       — Убежал бы.       — Кто такой Лео?       Джереми сам был бы рад знать ответ, но его возможность размышлять ускакала далеко ещё примерно в тот момент, когда Жан только оказался рядом.       — Старый друг, — медленно-медленно произнёс Джереми, не сводя взгляда и почти не моргая. Ему всё же было интересно, в какой момент Жан сдастся и сдастся ли вообще. — Правда, мы почти не общаемся, как раньше...       — Это он оставляет синяки на твоей шее?       Тогда пазл у Джереми окончательно сложился, но это не успокоило ни дыхание, ни клокочущее в груди сердце.       — Нет, — Джереми почти и не соврал — в прошлый раз это ведь был Фейзер, так что его совесть абсолютно чиста.       Жан будто искал в карих глазах намёк на ложь, но в них, в затуманенных предательски накатывающим желанием, вряд ли можно было прочитать хоть что-то.       Отстранившись, Жан направился к раковине, но плеск воды вряд ли мог заглушить все мысли, что роились в голове Джереми. Он просидел на тумбочке до тех пор, пока Жан не вышел из комнаты, а потом подлетел к раковине и с головой залез под кран, окатив себя ледяной водой.

***

      — Элоди, милая!       Элоди уже готовилась ко сну, когда Маргарéт принесла с собой ноутбук и положила его прямо на колени девушки. На экране был текст на английском, и Элоди смерила женщину недовольным взглядом.       — Нет-нет, — замахала руками она, будто в оправдание, а потом пролистала немного вниз. Элоди даже пальцем боялась к этой штуке прикоснуться, но увидев изображение, схватилась за ноутбук обеими руками. Видео. А на видео —       Жан.       Это была какая-то студия; он сидел рядом с неизвестным Элоди парнем, который отвечал на вопрос интервьюерши с обаятельной улыбкой (Элоди сразу же учуяла в ней фальшь), а Жан просто сидел рядом, нервно перебирая пальцами.       Это точно был Жан. Уже не тот мальчишка, которым она его запомнила, но Жан, всё такой же кудрявый и высокий, только наверняка ещё выше.       Только во взгляде его от былого вызова, от былой прыти и непокорности всему и вся, стоял страх, лицо уродовало что-то чёрное, что невозможно было разобрать из-за небольшого экрана.       И сердце заныло. Что с ним, где он, почему сидит там, что с его когда-то горящими серебром глазами? И почему он до сих пор её не нашёл? Неужели ему всё равно? Неужели он не интересовался, где она, не искал, а сидел на странном интервью, где этот невежа и слова не давал ему сказать?       Но это правда был Жан, самый настоящий, живой и здоровый. И видео это, по всей видимости, было свежим, а значит и сейчас с ним всё в порядке.       Но почему он не ищет её?..       — Это он, да?       — Да, — дрогнувшим голосом ответила Элоди.       — Хорошо, что я сказала тому доктору. Оказывается, подружка его дочери увлекается этим спортом. Матчи всякие посещает, болеет. Говорит, за другую команду, но услышала имя и сразу узнала. — Маргарéт светилась от счастья. — Он в Калифорнии. Учится, играет, даже на английском разговаривает так хорошо. А ещё я отыскала номер его тренера. Завтра позвоним, хорошо?       И Элоди застыла.       — Завтра?!       — Милая, уже поздно…       — Не завтра, а сейчас! Ты совсем не понимаешь?       — Элоди, поздно уже, правда. Позвоним с утра, как проснёшься, и…       — Нет!       — Элоди, послушай, — Маргарéт присела рядом и положила ладонь на её руку, отчего девушка вздрогнула, — я понимаю, что ты чувствуешь. Но надо подождать до завтра. Поздно. А если он заблокирует ночной звонок? Завтра всё решим, а сейчас уже пора спать. Надо было сказать тебе с утра, но я сама не смогла бы спать, если бы не поделилась этой новостью. Теперь ты будешь спать со спокойной душой, зная, что с братом всё хорошо, и, я уверена, вы скоро встретитесь.       Элоди тихо шмыгнула, пытаясь осознать, что происходящее было реальностью, а не глупой выдумкой её сумасшедшего мозга. А потом увидела маленькие цифры в углу ноутбука.       — Это дата? — догадалась Элоди, и Маргарéт пригляделась и кивнула. — Сегодня… одиннадцатое… августа?       — Восьмое ноября, милая. Мы же в Америке.       И Элоди нахмурилась, прикусила губу, задумалась.       — Возможно, я не против, чтобы ты позвонила в Калифорнию завтра… — обречённо произнесла она.       Маргарéт кивнула и ничего не спросила — может, не хотела тратить свои вопросы просто так, а, может просто радовалась, что Элоди перестала рвать и метать.       — Только… — Маргарéт запнулась. — Я… Меня всё равно мучает один вопрос. Моя же очередь спрашивать, да?       — Вроде да.       — Тогда скажи, милая: что всё-таки с твоими родителями?       Элоди зажмурилась, стараясь выбросить из головы их выражения лиц, таких томных и вечно серьёзных, что совершенно в сравнение не шло с ярко-солнечной Маргарéт.       — Мы пока молчим, раз сама ты ничего не говоришь, и документов у тебя нет… Но Элоди. Вопросов много. Нам по-хорошему надо было сразу сообщить в полицию, но я настояла на том, чтобы сначала выяснить правду. Не знаю, как это на мне скажется.       — Я заговорю только тогда, когда увижу своего брата, — твёрдо сказала Элоди. — А мои родители наверянка где-то во Франции.       — Во Франции, — кивнула Маргарéт, — но ты знаешь, что они под арестом?       Наверное, на секунду у Элоди остановилось сердце, и даже сделать вдох оказалось очень трудно.       — Я случайно наткнулась на статью. На статью про Эрве и Хлою Моро.       Эти имена, которые Элоди не слышала столько лет, в мозге отдавались пульсацией в такт бешеному ритму сердца. Под арестом? Как?       Что она чувствовала? А что должна была чувствовать? Должна ли сочувствовать или радоваться?       Маргарéт что-то пощёлкала на ноутбуке, и на экране появились их фотографии. Снова безучастные лица, типичная для каждого Моро серость глаз и лица. Но всё своё внимание Элоди сосредочила на фотографии матери — ноутбук не был зеркалом, но она будто смотрелась в него. Её прошибло холодным потом. Что-то внутри тихо грызло душу.       — Их арестовали почти два месяца назад. Либо ты слишком долго скиталась по Франции, убегая от органов опеки, либо шла в Америку пешком прямо через океан.       Элоди чувствовала, как своей прямотой Маргарéт загоняла её в угол и душила. В голове не возникали ответы на вопросы, у неё не было сил продолжать врать, а у Бога наверняка кончилось бы однажды терпение. Элоди хотелось продолжать брыкаться, отнекиваться, нести любую чушь, всё, кроме правды, но в какую щель не юркнула бы Элоди, её тут же поджидала Маргарéт. Шла на опережение, ловила на полуслове, словно между строк читала каждую фразу — удивительное умение для человека, который едва был знаком с языком.       — Сначала Жан, — ещё твёрже и тише проговорила Элоди.       — Я нашла Жана.       — Просто нашла номер и интервью. Разве это считается?       Маргарéт молчала, пока Элоди сверлила её взглядом. Если потребуется, она… Что она? Украдёт телефон? Позвонит сама? И кому что скажет? Все силы, вдохновение и безрассудство на опасные авантюры Элоди уже истратила — и вновь вернулась к пляске под чужую дудку, пока природное упрямство терзало изнутри.       Тишина стала вязкой, Элоди почти задыхалась от этой тишины и молчания, но не произнесла ни слова.       — Я принесла тебе одежду, как и обещала, — сдалась в итоге Маргарéт, и Элоди незаметно облегчённо выдохнула.       Ей не особо было интересно разглядывать, что конкретно принесла Маргарéт. Просто хотелось, чтобы одежда была чистой и удобной. Чтобы не стесняла движений, чтобы за неё никто не мог схватиться, но и не слишком облегающей её исхудавшее тело.       В сумке вещей самых разных было много, но Элоди присмотрела удобные штаны из мягкой ткани и свободную грязно-фиолетовую футболку. Эта футболка показалась ей такой невзрачной и не привлекающей никакого внимания, что Элоди сначала не заметила её на дне сумки, спутав с тканью, поэтому долго не думала. А потом выглянула в окно и откопала ещё и лёгкую куртку.       — Забирай всё. Оно всё новое, дорогая. Ванесса даже не надевала…       — Это имя твоей внучки?       И Маргарéт кротко кивнула с грустной улыбкой на губах. В её глазах было что-то такое, что могла заметить, наверное, только Элоди.       — Она умерла, да?       Улыбка исчезла с лица мгновенно, а кончики её тонких бровей сначала удивлённо взмыли вверх, а потом тут же опустились. Тихо выдохнув, Маргарéт опустила взгляд в пол и едва заметно кивнула.       — Ты просто говоришь о ней, как обычно говорят о мёртвых.       О мёртвых говорят с особой болью в глазах — Элоди знала это, Элоди чувствовала едва заметную дрожь в голосе, почти физически ощущала, как горло человека сдавливало, когда он говорил о мёртвом человеке.       — Те моральные уроды, которые сотворили это, понесли наказание, но я… Мне разве стало от этого легче?       — Ты поэтому решила помогать людям? Чтобы стало легче?       Маргарéт молчала долго-долго, пока Элоди выбирала одежду дальше. И наверняка много-много думала. А Элоди повторяла про себя это имя «Ванесса, Ванесса, Ванесса», заучивая наизусть.       — Наверное. Знаешь, в мире правда много плохих людей, Элоди, но хороших больше. И боль имеет свойство успокаиваться, особенно когда рядом близкие люди. Или когда ты помогаешь кому-то. И видишь благодарную улыбку.       — Опять ты про улыбки.       — Потому что это действительно важно — улыбнуться миру, людям, солнцу в окне. Наш мир может приятно удивлять и дарить радость, несмотря даже на плохих людей. И счастье это действительно может быть в простой улыбке.       — Но тебе же всё равно больно, когда ты говоришь об этом? — Элоди пыталась найти ответы в лице, украшенном бороздками морщинок.       — Больно, Элоди, но... От боли в нашей жизни ты не спрячешься, но это не значит, что счастья в ней нет.       — А я… Смогу улыбаться, как думаешь?       Её карие глаза потеплели, и Маргарéт уверенно кивнула, будто действительно сам Бог ответил на вопрос, и у Элоди больно дрогнуло сердце в груди.       Невольно она вспомнила о своих кошмарах наяву, всё то, что пережила, через что карабкалась долгое время, и сомнение в словах Маргарéт заставило поёжиться. После такого не улыбаются. По крайней мере у Элоди не было на это ни сил, ни повода. Как глупая Маргарéт говорила о подобном так уверенно?       А потом задумалась: а если Бог действительно говорил с ней устами Маргарéт? А вдруг правда? Если чудо есть, и Маргарéт так быстро нашла информацию о Жане, вдруг она говорила правду? Вселяла надежду, эта женщина с мудрыми глазами и тёплой улыбкой возрождала постоянно угасающую веру.       — Знаешь... Если мы сегодня последний раз играем в эту глупую игру... То я хочу, чтобы знала только ты, — шёпотом проговорила Элоди. — Об этом больше никто не должен знать. А если узнает от тебя, то я… Не знаю.       — Что такое, дорогая?       — Я… — ком встал в горле. — Я сбежала.       — Откуда?       — Из… Из рабства.       Произнести это стоило огромных трудов, и теперь это слово ощутимо висело в воздухе. Элоди почти задохнулась от того, как оно звучало на французском. Такое красивое, но такое хлёсткое — Элоди почти слышала свист кнута над своей спиной, слышала непонятную речь в своих ушах, и холодный страх разросся в груди.       На лице Маргарéт морщины стали ещё глубже, а глаза стекляннее. Она наблюдала за Элоди не моргая, будто в ожидании, что сейчас Элоди рассмеётся и скажет, что пошутила.       И самое страшное заключалось в том, что Элоди не была способна на такую шутку.       — Что это значит?       Глупая, глупая, глупая Маргарéт! Элоди попыталась перевести дыхание и успокоиться, но мозг был затуманен, она вцепилась в сумку в попытке хоть как-то отвлечься, но это слово пульсом стучало в голове, сердце и словно где-то в желудке, скручивая его, как мокрую тряпку.       — Это значит... Меня держали взаперти и заставляли делать то, что я не хотела делать... — хрипло проговорила Элоди. — Я не хочу, чтобы об этом кто-то знал. Пожалуйста. Только ты. Потому что я тебе обязана, и моя очередь говорить правду. Но я не хочу, чтобы это кто-то знал. Я… не знаю, что будет дальше, но если я способна улыбаться, то я хочу улыбаться людям, которые про это не будут знать. — Элоди сжала низ футболки. — Ты… Хорошая, Маргарéт. Я видела много плохих людей в своей жизни, а ты хорошая. Почему-то я хочу тебе доверять… Я всегда просила Бога послать мне того, кто мне поможет хоть немного. И он послал тебя. Я помолюсь за твою внучку, хоть и совсем не знаю, как должна звучать настоящая молитва. Но прошу…       Не спрашивай меня ни о чём.       Маргарéт молчала слишком долго, и пустота, и тишина тяжело давили на ослабленное тело. Наверное, в голове её вертелось столько вопросов и какую же силу воли проявляла эта женщина, что не задала ещё ни одного.       Но Элоди действительно не хотелось вспоминать и прокручивать всё вновь. Эти видения приходили в кошмарах, она чувствовала повсюду металлический запах и пыль, пыль, пыль. Её тело чесалось, живот сковывало голодом, голова кружилась, и всегда, абсолютно всегда она чувствовала себя обезображено-грязной.       Часто думала, что она маленькая-маленькая птичка. Эта маленькая-маленькая птичка — белая голубка, что летает высоко в небе и воркует на крышах французских домов. И никто её никогда не схватит, и в перьях её — свобода и тёплый ласковый ветер.       Но иногда ей хотелось стать вороном. И сильным клювом ударить обидчиков, и одним только чёрным оперением навевать страх и ужас. Чтобы сильные крылья несли вперёд и вперёд и никаких преград на пути не встретить.       А Бог хотел, чтоб она была простой девочкой. И чтоб так отчаянно хотела нормальной жизни. Была когда-то её жизнь нормальной? А будет ли? Верит ли в неё ещё Бог?       Маргарéт так ничего и не сказала больше, а потом Элоди вспомнила, что сама ей запретила задавать вопросы.       — Ты ведь… отдашь меня Жану? — первой нарушила молчание Элоди.       — Если условия для тебя будут подходящими и...       — Это мой брат! — прикрикнула Элоди. — И если мне снова придётся спать на полу, то я буду спать на полу, но чтобы рядом был брат! Мы не виделись… Бог мой, я даже не знаю… Отдай меня! Я не хочу здесь… Боже… Позвони, пожалуйста! Я не могу здесь больше находиться и слышать постоянный плач детей!       И по щекам покатились слёзы. Маргарéт подбежала, попыталась схватить за локти, но Элоди брыкалась и отмахивалась от неё. В груди жгло. Она задыхалась от боли, ничего не видела от пелены слёз. Такое настигало её волнами и окутывало целиком, не позволяя сделать вдоха.       Маргарéт что-то шептала, сбивалась и что-то говорила по-английски, пыталась ухватить, пока наконец не прижала к себе крепко-крепко, чтобы точно не вырвалась.       — Тише, дорогая, прошу!..       — Отпусти и позвони!       — Прошу, милая… — на глазах Маргарéт блеснули слёзы. — Давай я принесу тебе воды.       — Я не хочу, я… — захлёбываясь, невнятно говорила она. — Я… пожалуйста… я не хочу, я…       И Маргарéт ничего не оставалось делать, как сесть с ней на пол, и прижать к себе ещё сильнее. Она что-то говорила без конца, просила успокоиться, но тело Элоди само дрожало, слёзы сами лились из глаз, а судорожные всхлипы не замолкали. Элоди так боялась, что привлечёт этим ненужное внимание, но ещё больше боялась того, что Жан не приедет. Зачем она ему нужна, если у него всё хорошо? Он занимается спортом, ходит на интервью, учится. Он сумел построить себе жизнь, несмотря на родителей, несмотря на разлуку, пока её тело медленно заживо сгнивало вместе с верой в человечество.       Только после этого Элоди признала, что не нужна ему. Она будет лишним элементом его собранной мозаики, балласт, иначе бы он нашёл способ отыскать её. Жану уже было двадцать или около того, но ни разу с того самого дня Элоди не слышала его голос, да и им даже не дали попрощаться друг с другом.       Он искал её?       Хотя бы пытался?       Сдался после первой неудачи?       Или, может, в Алжире действительно умерла именно она?