Два одичалых воронёнка

      Жану было… странно. Странно осознавать, что каждый новый день своей жизни он называл буднями.       Когда всё по одному сценарию, без неожиданностей, без новых травм. Когда можно заснуть в одно и то же время, когда проснуться от одного и того же шума от Кэт, Лайлы и Бармаглота по утрам. Когда на кухне постоянно витает запах кофе, цветочных духов, приготовленных овощей.       Обычно…       Предчувствие больше Жана не грызло, так, скорее покусывало, изредка напоминая о своём существовании, и он всё пытался и пытался зациклиться на привычном расписании. Психотерапевты советовали придерживаться определённого режима, а если и нарушать его, то только ради приятных впечатлений.       И Жан этого совета придерживался в полной мере. По крайней мере старался. Например, абсолютно каждое утро начиналось со споров, кто же будет выгуливать Бармаглота — и чем это не привычка?       Первую неделю Кэт скрупулёзно следила за графиком на холодильнике, и ни один ужин не обошёлся без её многозначительного поглядывания в сторону этой бумажки. Жан запомнил, что именно она первая этот график и нарушила.       После этого график улетел в мусорку, и каждое утро начиналось абсолютно одинаково: любой психотерапевт был бы доволен.       Он очень жалел, что они больше не жили в доме: Бармаглоту бы точно понравился задний двор дома Лайлы, первого места, где Жан почувствовал хоть немного, но… Home. Там одна из привычек Жана так и не появилась бы на свет: Бармаглот был бы счастливой четырёхлапой штукой, которая наматывала круги по двору, а бока её чесала яркая трава. Здесь же ему приходилось терпеть ошейник и постоянное натяжение поводка, от которого он, по всей видимости, отвык или не привыкал вовсе. Какова досада: лишать свободы живое существо, что дышит, как и ты, и, возможно, даже мыслит.       Сегодняшним утром Жан слишком долго сверлил стену взглядом, будто к кровати прикованный. И даже шума от девушек не было слышно, и лай Бармаглота ощущался как-то иначе. Рутина, которая будто приросла к Жану за последний месяц жизни в новой квартире, грозилась с треском отцепиться — это наверняка снова укусило предчувствие.       Жан, шумно выдохнув и отпустив мысли, побрёл на кухню и шагнул в темноту. Возможно, Кэт и Лайла опять забыли завести будильник вечером или уснули прямо в гостиной-кухне.       И стоило Жану нажать на выключатель…       — Сюрприз!       Звук оглушил его, и Жан встал, как вкопанный. Это не было громко настолько, чтобы испугаться, но неожиданно. И на него залаял Бармаглот: он то пытался прыгнуть на руки, то бегал вокруг искрящейся от радости и свечек на торте довольной троицы.       — А ты думал, избежишь поздравлений? — Джереми, которого здесь Жан точно не ожидал увидеть, светился больше всех и держал маленький торт.       — Да, в смысле, нет, не избежишь, Жа-ан, с днём рождения! — чуть ли не взвизгнула Лайла.       — Да, с днём рождения!       — Бегом задувай свечи!       — И желание надо!..       — Да, задувай, а то Джереми чуть торт не спалил…       — Воск капает…       — Я ничего не палил!       — Жан, давай, дорогой, с днём рождения тебя-я-я!..       И Жан совсем потерялся. Смотрел на маленький торт со свечками и терялся. Такого с ним не может быть, это…       — Жан, быстрее!       И ему ничего не оставалось сделать, как послушно задуть свечи. Без желаний: вряд ли они у него были, а те, которые и сидели где-то глубоко в душе, были даже не желаниями, а лишь несбыточными мыслями.       — Ура! — Кэт захлопала в ладоши и крепко обняла Жана за шею, и к ней тут же присоединилась Лайла. И Джереми решил не отставать: торт оказался на столе, а Жан теперь стоял, завёрнутый в мягкость объятий со всех сторон. В груди медленно пробивалось тепло, даже несмотря на прохладу этого ноябрьского утра. Троянцы всё щебетали и щебетали, напевали один и тот же мотив, Бармаглот подвывал, а Джереми довольно проговорил «joyeux anniversaire» с самым отвратительным акцентом. И почему-то Лайла махала у лица руками, причитая что-то про растёкшуюся тушь.       Жана никогда не поздравляли с днём рождения. Он никогда не придавал ценности этому празднику, ведь праздновать дату начала своих страданий столь бессмысленно. И придавать в принципе этому какое-то значение — бессмысленно тоже. Да и помнил он только одну дату рождения, которая была выжжена будто тавро на сердце, и не вызывала ничего, кроме боли.       Словно почувствовав его мысли, Кэт встала на носочки и мягко поцеловала Жана в висок, пригладила растрепавшиеся ото сна кудри. Волосы отросли, от старых проплешин остались только воспоминания в пугающих кошмарах, и не мешало бы вспомнить о парикмахерской, но руки Кэт, вечерами перебирающие кудри, ощущались так правильно и приятно, что Жан решил оставить эту идею хотя бы ещё на какое-то время. Он всё же был давно не в том месте, где за длину могли осудить или воспользоваться против Жана и потаскать за волосы в приступе бешеной ярости.       Это всё ещё были новые будни Жана, странные и непривычные.              — Жан, — привлекая внимание, позвала Лайла, — мы знаем твоё отношение ко всему… этому, но надеемся, что ты попробуешь хотя бы кусочек торта.       — Нет, — твёрдо отрезал Жан.       — Пожалуйста, мы долго выбирали. В честь двадцатилетия… Двадцать лет раз в жизни празднуют, — Джереми наклонил голову набок.       — Как и любой другой день рождения?       — Нет, это другое. Жан, это шоколадный торт…       Жан многозначительно посмотрел в сторону Кэт, и та активно закивала.       — Ты знаешь, что во вкусной еде нет калорий?       — Если вы питаетесь гадостью…       — Это не гадость, детка! — Лайла явно была оскорблена. — Это — шоколадный торт. На твоё двадцатилетие. От друзей. Выбранный с любовью.       — И он с персиками, — по привычке забавно сморщив нос, Джереми произнёс это так, будто это был последний козырь в рукаве.       Наверное, так и было.       — Это тоже должен был быть маленький сюрприз, но раз уж это единственное, после чего ты задумался… — Кэт отрезала аккуратный кусочек, и в начинке торта действительно оказались кусочки чего-то рыжего: наверняка обещанные персики.       Никто никогда ради него не старался. И Жан представил, как долго они думали над тортом, как долго искали именно с персиками, запомнив, что именно персики нравились Жану, как втыкали и поджигали свечки, вслушиваясь в каждый шорох из комнаты, как Джереми сбегал пораньше из дома, — и всё ради того, чтобы сказать «с днём рождения».       В голове это отказывалось укладываться. Жан всё ещё стоял рядом с выключателем в углу, наблюдая за суетой вокруг стола, их троянским шумом, которые они могли создавать даже молча, и обдирал пальцы вопреки всем просьбам Джереми.       — Ты не подумай, мы не заставляем тебя есть, — вдруг сказал Джереми. — Просто было бы круто, если бы ты попробовал. Я не думаю, что маленький кусочек может навредить настолько, чтобы отказаться от него даже в свой день рождения.       Жан глянул на Кэт, пока она разрезала всем по кусочку, но самый первый и небольшой достался именно ему. Сбоку было видно кусочек персика, и Жан на ватных ногах сел за стол рядом с этой тарелкой, сверля взглядом уже её.       — И я согласна с Джереми, — подмигнула она, и Жану ничего не оставалось сделать, как взять предложенную ложку.       Сладкое на завтрак — это даже в голове не укладывалось, это против всех правил. Но и то, что ему уже исполнилось двадцать — тоже было против правил. Есть персики от Коди — было против правил, продавать машину — было против правил, гулять с собакой, думать о саде, ездить на мотоцикле, сидеть на берегу океана, пить обезболивающее, валяться в кровати чуть дольше обычного, носить не чёрное, долго смотреть на отражение солнца в карих глазах — Жан нарушил столько правил, что и считать страшно, и за каждое он мог бы понести серьёзное наказание…       Но до сих пор не понёс.       Что-то с треском ломалось внутри каждый раз, стоило задуматься об этом хоть на минуту. То ли фантомно хрустели кости, то ли гнулись прутья клетки — эту загадку Жан даже не пытался разгадать.              Его больше заинтересовали удивлённые глаза, когда он всё-таки попробовал торт, даже с персиком. Совсем маленький кусочек, на кончике ложки.       — Скажи, вкусный? — Джереми облизнул свою ложку, и Жан подумал, что наблюдал бы за этим действием вечно, если б не мысль. Мысль о том, что Джереми Нокс, его капитан, его партнёр, без зазрения совести уплетает кусок сладкого торта на завтрак.        Его сковало от осознания, что он натворил. Жан тихо выдохнул, пытаясь привести мысли в порядок, ему хотелось верить, что он действительно не совершил ничего ужасного, но чувство вины и страха почти с головой его захлестнули: вдруг об этом узнает Реманн? Или Лиснински?       Но его отвлекла Лайла.       — Мы ещё подумали, что можно было бы позвать кого-нибудь на выходных. По крайней мере, Пэт, Ананью и Коди, но если у тебя есть ещё идеи, то говори.       — Ещё они так и не познакомились с Бармаглотом, — Джереми попытался скормить ему кусочек персика, пока не получил по рукам от Кэт.       — А ещё мы так и не отметили новоселье, — выдохнула с грустью она.       — Было бы, что отмечать… — Лайла старалась сказать это, как можно тише, но Жан всё равно услышал.       За время здесь она последняя, кто до сих пор не смирился с потерей. Как бы Лайла не старалась превратить это место в home, эта квартира оставалась для неё лишь просто квартирой. Жан замечал это, её грустные глаза, её ощущение скованности в этих стенах чувствовал почти физически, но вряд ли мог чем-то помочь.       — Я… Не знаю, — в итоге пожал плечами Жан.       — Ну, у тебя есть ещё время подумать. И не забывай, что с нас ещё подарки.       — Можем провести выходные так, как придумаешь ты. Вдруг вообще видеть никого не хочешь, а мы заставляем? — Джереми мягко улыбнулся.       Но Жан правда не мог дать точный ответ на этот вопрос. Всё сверлил взглядом недоеденный кусок торта, лелеял во рту сладость персика.       И жизнь действительно была рутинной и текла себе, текла. И утренние сборы, и запах кофе, и болтовня, и лай Бармаглота — сплошная уже привычная рутина…       …Жан чуть сполз вниз в кресле автомобиля и сразу уставился в окно. Он витал в своих мыслях, то к одной, то к другой; что-то отзывалось болью в груди, что-то заставляло задуматься, а за окном всё мелькала и мелькала яркая Калифорния. Как будто другой мир, абсолютно другая жизнь, как будто он — просто актёр, прыгнувший из мрачного психологического триллера в лёгкую комедию-повседневность, но всё ещё придерживающийся сценария первого фильма.       Ему уже двадцать. Когда-то это число казалось недосягаемым и абсолютно нереальным, а теперь Жану двадцать. Вряд ли он предполагал, что доживёт до этих лет.       Впервые позволил себе подумать, что будет дальше.       А потом украдкой взглянул на Джереми. Тот напевал что-то совсем тихо, потому что Жан наотрез отказался слушать музыку, выстукивал непонятный сбивчивый ритм по рулю и сосредоточенно следил за дорогой. Несмотря на неусидчивость, он был очень внимательным водителем, за что Жан его мысленно благодарил — не выдержал бы ещё и лишней тревоги в машине. Видя Джереми, спокойного и уверенного, Жан мог растечься на кресле и позволить бесконечной дороге унести мысли прочь. Или хотя бы перебирать их в голове с ленивой небрежностью, а не лихорадочно собирать воедино как рассыпавшиеся куски пазла.       Немного хотелось спать. И Жан от этого даже не заметил, как в наглую рассматривал чужой профиль и длинные аккуратные пальцы на руле, веснушки, бледнеющие к зиме. Мысли о будущем витали и витали в голове.       — Жан, — отвлёк его Джереми, и Жан мгновенно перевёл взгляд на дорогу. — Не знаю, что думаешь по поводу гостей в часть твоего дня рождения, но у меня есть ещё одно классное предложение.       Жан приподнял бровь, и Джереми довольно усмехнулся, наверняка обрадовавшись тому, что смог завладеть его вниманием.       — Есть одно место, в котором я раньше часто бывал, пока моё расписание не превратилось в сущий ад. Кэт и Лайла не фанаты, но, думаю, мы сможем прекрасно провести время и без них… Может, в воскресенье? Или на следующих выходных?       — И… что это за место?       — Бильярд!       Жан был уверен, что Джереми замахал бы хвостом, если бы он у него был.       — Знаешь, что такое бильярд?       И Жан сосредоточенно нахмурился.       — Это где нужно сбивать… — он задумался, но Джереми его совершенно не торопил — они всё равно стояли в небольшой пробке. Но Жан сомневался, что знал это слово на английском, и вообще, правильно ли думал. Поэтому в воздухе он нарисовал что-то наподобие кегли, но Джереми тепло усмехнулся и замотал головой.       — Ты имеешь в виду боулинг. И показываешь кеглю. А бильярд — это немножко другое. Но суть и там, и там… одна и та же. Надо что-то сбивать… И всё ставится в форме треугольника… Так что ты был близок, я думаю!       Жан только фыркнул.       — Это достаточно интересная вещь, да и расслабляет, если не зацикливаться, а просто болтать ни о чём. Вдруг тебе понравится? И я буду рад тому, что поспособствовал появлению твоего нового хобби.       — Почему ты так отчаянно пытаешься найти мне новое хобби?       Джереми не сводил взгляда с дороги: пробка была отвратительно долгой, и машины двигались рывками. На мгновение Жану показалось, что Джереми был сосредочен именно на дороге, но выдавал задумчивый взгляд.       — Честно, не знаю. Может, хочу ассоциироваться у тебя не только с тренировками и всеми этими капитанскими штуками. И не с людьми, которые обитают в том баре с абсолютно дурацкой вывеской… Серьёзно, у них так странно моргает точка в названии…       А Жан в первую очередь вспомнил океан и тёплый песок под пальцами, счастливые глаза в собачьем приюте и эту странную привычку запоминать миллион разных мелочей.       — Вдвоём? — вырвалось у Жана быстрее, чем он успел подумать, и Джереми уставился на него так надолго, что пропустил, как пробка продвинулась дальше, пока сзади не посигналили.       — Вдвоём?..       — В бильярд.       — Д-да? Говорю же: Кэт и Лайла не фанаты, я пытался пару раз, но они не горят энтузиазмом и всё такое, понимаешь… Но, думаю, мы сможем легко собрать компанию, если ты хочешь, и вообще я не настаиваю, так что…       — Нет, — остановил бессвязный поток Жан. — Я не против, капитан.       — Что мы говорили о «я хочу» и «я не против»?       Джереми уже припарковался, пока Жан обдумывал свой ответ. Перед тем, как всё-таки пойти на занятия, он упрямо дождался, когда же Жан наконец-то взглянет прямо на него, глаза в глаза.       — Так что?       — Я хочу пойти с тобой в бильярд, Джереми Нокс, — твёрдо отчеканил он, пока на лице напротив расползалась смущённо-довольная улыбка, появлялись ямочки на щеках. — Это то, что ты хотел услышать?       — Уже лучше, — усмехнулся Джереми. — Но всё же это должно быть искреннее желание, от всей души, понимаешь?       — Изначально такого условия не было.       — Всё постепенно, Жан, нам некуда торопиться… — он отодвинул рукав тёплой джерси, поглядывая на часы. — Только если на занятия, которые уже через десять минут. И… всё-таки подумай ещё.       — Над твоим предложением или над значением слов?       — Думаю, я имею в виду оба варианта.       И Жан только раздражённо фыркнул и непозволительно громко хлопнул дверью машины, встречая взглядом всё такое же тёпло-улыбчивое лицо с ямочками на щеках.

***

      На тренировке Лайла в полном обмундировании выкладывалась на все сто: пропустила всего несколько мячей, несмотря на старания нападающих. Джереми ликовал, и Жан то и дело ловил взгляд его карих глаз. Каждый раз он забавно по привычке морщил нос и напоминал так собаку даже больше, чем обычно.       Пробивался свет ноябрьского солнца сквозь окна под потолком и медленно-медленно освещали его лучи воспоминания о тёмных стенах Эвермора.       Когда Троянцы разбрелись по корту на перерыв, к Жану чуть ли не вприпрыжку подбежал Таннер, вытаскивая из потока бесконечных мыслей. Он что-то трещал без умолку об упражнениях, о тренировках, о том, какой Жан «сильный и крутой», а Жан всё думал, что этот мальчишка был едва младше него, но воспринимался совсем ребёнком, беззаботным и искрящимся энтузиазмом ко всему, к чему бы ни прикасался.       Несмотря на Джереми и его «а как же отдохнуть?» Жан всё-таки отработал с Таннером несколько упражнений. Ослушаться капитана грозило страшными последствиями, но самое страшное последствие, на которое был способен Джереми, — это его грустный взгляд, которым он проводил Жана на середину поля. Наверное, это то, что Жан мог бы вытерпеть. А вот Таннер, судя по количеству энергии, льющейся из него солнечным светом и возгласами, вытерпеть отказ Жана не смог бы.       Он дал Таннеру передохнуть лишь пару минут перед началом второго тайма, чтоб тот совсем не расплескал всю свою энергию.       И вновь взмахи клюшек, звук свистков и скрип обуви, вновь взгляды Джереми и полный контроль Жана над самим собой, чтобы не свалить того с ног, и всё под лучами ноябрьского солнца в день, когда Жану исполнилось двадцать. Двадцать лет, которые Жану могли бы и не исполниться, а они почему-то исполнились.       Но солнце спряталось за тучами, когда будто в тумане Жан услышал голос тренера и стук по плексигласовому стеклу. Отыскал взглядом в толпе Троянцев Джереми — он заинтересованно уставился на Реманна и замахал в недоумении руками. Тот указал на телефон, ответил что-то по нему и постучал ещё раз.       Жан не знал, какому человеку на другом конце провода он был нужен. Это был кто-то из ФБР? Из Воронов?       Родители?       Могли они потребовать связаться с ним из тюрьмы? Так или иначе, Жан всему процессу поспособствовал, прямо или косвенно, или просто ускорил неизбежное — неважно.       Жан сглотнул ком в горле и на ватных ногах направился в сторону трибун. За ним тут же увязался Джереми, шёл на расстоянии, не задавал лишних вопросов, и каждый шаг казался крепче предыдущего.       В конце концов он сам придумал себе, что матери есть до него дело.       Но поднимаясь по ступенькам, стаскивая шлем, Жан окунулся во всю напряжённую атмосферу: Реманн был сосредоточен и хмур. Жан всё ещё гонял предположения в голове, но рисовался лишь образ матери, и всё из-за предчувствия, что кусало его последние недели.       Только тогда Жан понял, что всё это время его кусало предчувствие событий, к которым он совсем не готов.       — Тебя к телефону, — протянул ему мобильник Реманн, и только тогда Жан заметил, как тряслись руки.       Ладонь Джереми на плече удерживала в реальности и не давала упасть — неважно, физически или морально.       — Алло? — бесцветно произнёс Жан осипшим голосом.       — Алло? Алло, да, Жан-Ив Моро? — из трубки донёсся приветливый женский голос, и парень недоверчиво угукнул, заметив, как Джереми в недоумении склонил голову набок. — Ох, это замечательно! Я по одному очень важному вопросу, поэтому если у вас есть время, то…       — Кто вы? — не выдержал Жан.       — Простите, не представилась, моя вина, — запыхаясь протараторила женщина, и Жан захотел швырнуть телефон куда-то подальше на поле корта, чтоб его растоптала толпа Троянцев — не проблема, он насобирает денег на новый, если понадобится.       Лишь за секунду до этого Жан вспомнил, что телефон принадлежал не ему.       — Меня зовут Маргарет, Маргарет Белтон, я медсестра в госпитале Техаса…       — Я никак не связан с Техасом, — с излишней грубостью буркнул Жан, заметив, как лицо напротив побледнело. Он уже собирался нажать на кнопку отбоя, как услышал на фоне второй голос.       Что-то внутри сжалось до такой силы, что сердце заболело, и мысленно он поблагодарил Джереми и подошедших к ним Кэт и Лайлу, которых Жан не сразу заметил, иначе бы точно свалился на пол между рядов.       — Нет-нет, погодите, пожалуйста, — взволнованно протараторила Маргарет и внезапно перешла на французский с ужасным акцентом: — Боже, погоди минутку, я дам тебе поговорить, нет, стой!..       Что-то затрещало, зашипело, зашуршало, будто стукнулось, и Жан не мог с точностью сказать — это доносилось из динамика или в его голове. С каждой секундой этого бессловесного шума сердце билось о грудную клетку всё сильнее. Казалось, что больше уже невозможно, а оно всё равно билось и билось на грани остановиться совсем, на грани разбить рёбра. Он закашлялся.       Но всё до этого показалось цветочками — сердце кольнуло острой болью до одышки, когда из телефона крикнули:       — Жан! Это ты?       И это был точно французский манер. Нет, не так.       Марсельский.       Жан настолько остро чувствовал разницу акцентов, что готов был поклясться всем своим немногочисленным имуществом — это был марсельский.       — Жан, слышишь меня? Это ты?!       Если бы не присутствие людей вокруг, то он бы точно умер на месте. Обступили его кружком, рассматривали с сведёнными к переносице бровями, где-то совсем далеко, как через толщу воды звучал голос тренера: «Чего смотрите, тренировка не закончилась!», звучал пульс в ушах.       — Пожалуйста, не молчи, я тебя прошу!       Копошение не прекращалось — Маргарет отчаянно пыталась вырвать телефон, сказать что-то, но раз она ничего не смогла объяснить, то Жан ожидал ответа хотя бы от…       — Это я, слышишь, я, Элоди!       И сердце ухнуло вниз.       Жан потерялся. Перестал дышать, чувствовать ритм сердца. Мир вокруг растворился, растворились лица друзей, звуки и голос тренера, скрип обуви об паркет, возгласы, яркий свет на корте, ощущение промокшей от пота одежды на теле, он сам — всё перемешалось в единую вязкую субстанцию, сквозь которую Жан не мог сделать ни вдоха.       — Пожалуйста, забери меня отсюда, я устала, я не хочу больше ничего! — рыдал голос в трубке, единственный маяк в ощущении вязкости и заторможенности. — Жан, это я, со мной всё в порядке, пожалуйста…       — Это какая-то шутка? — сипло спросил Жан и услышал всхлип.       — Это не шутка, слышишь? Это я, Жан, Элоди, Элоди, Элоди!       Но Жан не слышал голос своей маленькой Элоди — Жан слышал голос потерянной и испуганной девушки, задыхающейся от истерики.       Его руки всё ещё дрожали. Она будто дышала за него — тяжело и часто, и что-то, не до конца поломанное, разбивала судорожными всхлипами.       — Нет… — прохрипел Жан.       «Думал, ты особенный?». «Мертва? Это мягко сказано».       Пульсом. Без перерыва в голове, заглушая скрип обуви и телефонных помех. До тошноты и сдавленного горла.       Его Элоди осталась где-то среди ежевичных кустов и плеска моря, в платье с уточками и с любимой книжкой в руках, в которой Жан помнил абсолютно все картинки и знал, на какой Элоди дольше всего задерживала любопытный взгляд. Его Элоди — в душе, та девочка с счастливой улыбкой и длинными кудряшками.       Там. Не в телефонной трубке, не в задыхающихся всхлипах, а где-то там, куда смотреть совершенно больно и невозможно.       — Мышка, Жан…       По рукам и по позвоночнику пополз холод, и Жан сделал резкий вдох, потому что перестал дышать.       — Жан-Ив? — после непродолжительного молчания вновь послышался голос женщины. — Я понимаю ваше замешательство, но вся эта история странная от начала до конца, и Элоди называет лишь ваше имя, и… Её нашли в ужасном состоянии пару недель назад, без документов, и до сих пор ничего не ясно, и я ничего не понимаю, никто не понимает… Она молчит…       И сердце окончательно упало вниз. Его когда-то переломанные рёбра действительно словно разбились вновь — и эта боль была намного сильнее, чем когда он летел с лестницы. Острые края вонзились в лёгкие, иначе почему он задыхался?       Жан точно спал. Это точно был сон — как непроходимый лес, поросший зарослями, как желе, как туман, как кисель — нечто вязкое и тяжёлое, оно упало на плечи, заставляя гнуться к земле. И Жан упал бы, если бы не Джереми и его крепкая хватка под локоть.       — Элоди?.. — еле произнёс Жан, не узнавая собственный голос. — Правда ты?       — Правда я, — шмыгнула она — видимо, Маргарет догадалась включить громкую связь. — Я точно где-то в Америке. Забери меня. Не слушай никого — я не согласна ни на терапию, ни на разбирательства с документами, ни на что, пока не окажусь с тобой рядом, Жан. Пожалуйста!.. Я… Я не хочу, я так устала, я, я…       И заплакала.       — Не плачь, — выдохнув, уже твёрже сказал он в ответ и услышал очередной всхлип. — Слышишь меня?       — Всего святого ради, Жан, забери меня! Не слушай никого, я не хочу, мне… мне не надо… Мне страшно.       — Если они дали связаться со мной, то ты точно в безопасности, поняла?       — Да. Да…       — Всё закончилось, я узнаю точный адрес и приеду за тобой, хорошо? Всё будет нормально… Всё закончилось, bébé. Всё закончилось… Я приеду и…       Он не договорил — горло сжало тисками, воздуха стало слишком мало даже на пару слов. Перед глазами растёкшимся пятном маячило лицо Кэт — только спустя пару мгновений Жан понял, что её тёплые руки на щеках вытирали слёзы.       — Жан, ты правда приедешь, да?       — Конечно приеду, слышишь?       — И скоро приедешь, да? Скажи, что скоро! Правда, да? Жан!       Но Жан физически не мог ответить: он зажал рот ладонью и согнулся от боли во всём теле. Так и бы и упал, если бы Джереми не усадил на скамейку, сел на корточки перед ним, а Кэт всё утирала льющиеся слёзы. Каждый всхлип из трубки отнимал годы жизни, и руки всё тряслись страшно, пока в Жане мелкими ростками пробивалась ярость.       Как в тумане он договорил с Маргарет, продиктовал свой номер телефона и вернул мобильный тренеру. Тот не лез с вопросами. Кэт и Лайла укрывали от любопытных троянских глаз, а Джереми сидел перед ним, крепко держал за руку, словно боясь, что он просто растворится в этом вязком воздухе.       — Она… жива.       С Элоди всё в порядке… С его Элоди всё в порядке…       С Элоди всё в порядке…       Элоди…       Перед глазами помутнело.       Жан чувствовал, будто его сейчас вывернет наизнанку.       — Скажи, я сплю? — прошептал он с сильным акцентом, отчего в карих глазах напротив мелькнула обеспокоенность.       — Нет, Жан, — мягко ответил Джереми, и Жан крепче сжал его руку в попытке нащупать реальность. — Нет, ты не спишь, мы тоже слышали этот разговор, это не выдумка и не сон, это правда.       Его Элоди. Жива.       Вопреки чужим словам, вопреки чужим соболезнованиям она говорила с ним на его — на их — родном языке.       Он знал, что выдержит, он до сих пор чувствовал чужую ладонь в своей руке, сжал её сильнее в попытке понять: реальность это или всё-таки сон? Джереми не отпустил его ни на секунду, гладил подушечкой пальца его ладонь в молчаливой поддержке, и Жан хватался за это прикосновение как за единственный источник света в непроглядной тьме захлестнувших его эмоций.       Он знал, что выдержит.       Он знал, что должен быть сильным.       Он знал…       Но эмоции докарабкались до глаз и горла Жана, и беззвучная истерика накрыла волной. Он тяжело дышал через раз, слёзы лились сами по себе, отчего мир вокруг расплывался акварельными пятнами, грудь сдавило от сдерживаемого крика.       Было просто очень больно.       Добсон говорила, что все эмоции имеют право на существование. Он имеет полное право расплакаться, если вдруг ему потребуется, иначе это превратится в бомбу замедленного действия.       Жан тогда подумал, что в жизни себе этого не позволит. Эмоции не должны брать над разумом верх ни в каком случае. Но сейчас, крепко сжимая руку капитана, Жан до конца осознал смысл той фразы.       Он действительно взорвался.       Внутри перемешалось всё: от радости до гнева на мать, которая позволила разлучить их на несколько лет. В её лицо хотелось плюнуть, накричать, втоптать в землю, ибо до этого дня Элоди жила в далёких воспоминаниях, в безопасности, в Марселе, искренне улыбалась и просила читать перед сном её любимые сказки, и эти воспоминания, крохотная надежда на чудо до разговора со Стюартом, когда-то не дали ему вскрыть себе вены.       Теперь же Жана пугала до безумия одна только мысль:       что пережила шестнадцатилетняя девочка, чей след потерялся где-то в Алжире?       Важно, что Элоди жива… Элоди может с ним говорить и ждёт встречи так же сильно, как и он.       Элоди жива.       Жан поднял взгляд. Наверное, со стороны он выглядел ужасно, с красными заплаканными глазами, рвано вдыхающим воздух, но Джереми виду не подал. Он не убирал руку, не пытался обнять, утешить, расспросить — он просто был рядом, держал за руку, а Кэт и Лайла всё прикрывали от любопытных взглядов, и Жан понял, что этого достаточно.       — Пошли в раздевалку? — тихо спросил Джереми, и Жан даже не воспротивился, несмотря на то, что до конца тренировки был ещё час. Протянул ему руку, и эта рука оказалась единственным, что Жана держало в реальности и в сознании, в ощущении себя в пространстве.       Он еле дополз до туалета: желудок скрутило с новой силой, до мелкой дрожи, и Жан всё ещё задыхался. Тот ураган мыслей не желал покидать голову: ему то казалось, что он снова тонет, то адская боль во всём теле отдавалась в каждой клеточке. Сделав единственный большой глоток воды из бутылки, которую ему протянул Джереми, Жан вылил всё содержимое себе на голову — лишь бы вернуться к знакомым эмоциям, а не испытывать шквал сразу всех.       Как его маленькая сестрёнка сумела его отыскать? Как вообще оказалась в Америке? Через что прошла и где тот человек, её дракон, который вытащил из чужих страшных лап?       Она жива…       Жива.       Жан слишком долго смотрел на адрес, который прислала в смс Маргарет. Штат Техас. Техас. Техас…       Но почему Техас?       Элоди жива.       — Жан!       Встрепенувшись, он обернулся и увидел знакомую светлую макушку. Джереми недовольно шикнул, но Таннера это не остановило, он мигом проскочил мимо капитана.       — Я не знаю, что у тебя случилось, но уверен, всё будет хорошо!       — Таннер, тренировка, — напомнил ему Джереми.       — Я не могу тренироваться, пока Жану плохо… В общем, всё будет хорошо, ладно? Ты справишься, потому что ты крутой. И Коди тоже переживали, и Дабл-Ди, и вообще все, потому что ты так внезапно ушёл, и ещё свою троицу забрал, и вообще, короче… Всё нормально? Надеюсь, да, — и пожал обе его ладони, сверкая ободряющей улыбкой.       — Таннер, — Джереми устало выдохнул, — как мы возьмём первое место, если наша главная надежда команды сидит в раздевалке?       — Нашей главной надежде команды сейчас грустно, поэтому я пришёл поддержать. Удачи, Жан! Что бы ни случилось!       И ускакал также, как и появился, как солнце из-за туч. А Жан в этой реальности, всё ещё рассматривая пальцы рук, которые только что пожимал Таннер, думал только:       она живая…       — Ты не сердись на него, ладно? Кажется, он видит в тебе сильного наставника, и это круто. Ты умеешь вдохновлять.       Элоди жива.

***

      Джереми заметил осмысление происходящего в глазах Жана, только когда он сполз с дивана на пол и когда Бармаглот улёгся на его сложенные по-турецки ноги. Кэт перебирала кудри, массировала голову, но Жан совершенно не обращал на это внимание — мыслями был где-то совсем не здесь.       — Итак, давайте решать, какой наш план действий, — Джереми обвёл всех взглядом и ткнул пальцем в Бармаглота. — Предлагай первый.       Бармаглот только тявкнул.       — Примем к сведению. А если серьёзно, то нам, наверное, придётся ехать на машине.       — До Техаса? — со скептизмом спросила Лайла.       — До Техаса...       — А ты в курсе, сколько ехать до Техаса?       Лайла делала такой сильный акцент на этом штате, что это привлекло даже Жана, и он впервые за последний час оторвал взгляд от пола, переводя его с Лайлы на Джереми и обратно в молчаливом ожидании.       — Не знаю. Около... Тысячи миль? Но мы же за выходные точно успеем, если поедем без долгих остановок. Реманн сказал, что мы можем пропустить тренировку в понедельник, но занятия никто не отменял.       А ещё он почти не задавал вопросов: видимо состояние Жана было ответом на большую часть из них, или же медсестра успела что-то поведать о судьбе сиблингов Моро. И предлагал деньги, от которых Джереми, смутившись, отказался и никому ничего не сказал об этом. Только в машине до него в полной мере дошло, что деньги предназначались Жану, а Джереми так просто влез и решил всё за него.       — Почему именно на машине, почему не самолётом? — возразила вдруг Лайла. — Мы правда собираемся ехать? Это безумие!       — У неё нет документов, — впервые подал голос Жан.       Даже не «у Элоди» — будто если бы он произнёс это имя, то всё бы исчезло прямо на глазах.       — Боже, Жан! — Лайла всплеснула руками. — Я считаю, есть вещи, которые мы должны обсудить на берегу. Помнится, ты просил не задавать вопросов о сестре, но раз с ней всё в порядке, то теперь мы можем узнать хоть часть правды? Почему ты всё это время считал, что… Ты понимаешь. Почему тебе звонят из другого штата, почему твоя сестра без документов в другой стране? Я не понимаю!       — Я сам не до конца понимаю, что происходит…       — Лайла, детка, — остановила её Кэт, — вопросы — это хорошо, но сейчас нам надо решить, что делать. Кто-то должен присматривать за Бармаглотом.       — Этот разговор можно откладывать до бесконечности!       — Мы уже это обсуждали. Ты останешься или поедешь? — всё так же спокойно повторила Кэт, и губы Лайлы дрогнули.       Кэт тихо выдохнула и потрепала Жана по волосам.       — Пошли собирать вещи, а вы пока решайте.       За ними ускакал Бармаглот, и Лайла с Джереми остались в тишине комнаты.       — Что вы обсуждали? — не выдержал Джереми. По виду Лайлы было видно, насколько она не хотела продолжать эту тему. Однако, чуть помедлив, девушка перевела дыхание.       — Жана.       Джереми приподнял бровь.       — Не пойми меня неправильно, но с его молчанием и «я ничего вам не расскажу» можно смириться, к этому можно привыкнуть. Только потом почему-то оказывается, что он даже еду без разрешения не ест, что его сестра в другом штате без документов, хотя он утверждал, что она погибла... И потом сгорают дома, а журналисты не дают прохода нам всем. Мы имеем право знать правду, Джер, чтобы хотя бы примерно представлять, к чему готовиться.       — Я понимаю, но, возможно, нужно ещё время...       — А меня уже начинает раздражать, что Кэт постоянно на его стороне, — Лайла нахмурилась и шумно выдохнула. — И нет, знаешь, это не претензия к Жану, я люблю нашего маленького француза, он ни в чём не виновен, но как же иногда не хватает хотя бы части правды. Жан всё ещё нам не доверяет, как бы мы ни старались... И это больно.       Было много вещей, которые Джереми хотел бы сказать Лайле, начиная от его мыслей про доверие, заканчивая рассказом о своём недавнем озарении и понимании собственных чувств.       — Ладно, я выговорилась, — подытожила Лайла, заметно успокоившись. Наверное, тревожность от последних новостей накрыла и её, но его стойкая и бойкая Лайла была сильнее всех панических мыслей. — Боже, представь, что у нас будет жить ещё один одичалый воронёнок.       — Жан бы не одобрил, — Джереми позволил себе усмехнуться, и на лице Лайлы тоже появилась едва заметная улыбка. — Так всё-таки... Ты поедешь?       Лайла откинулась на спинку дивана, задумалась. Джереми даже успел подумать, что это был шуточный протест, просто чтобы вывести на эмоции, но вскоре Лайла уверенно ответила:       — Ты.       — Почему?       — Знаешь, ты вообще не соображаешь, что творишь на дороге, если нервничаешь, — протянула она, и Джереми демонстративно закатил глаза, так, чтобы Лайла увидела это в полумраке, с откинутой вверх головой и прикрытыми веками. — Но мы тут все с… особенностями в плане вождения.       — Допустим.       — И ты обязан поехать, хочешь ты этого или нет.       — Почему?       — Будем честны: твоя поддержка будет ценнее, чем от нас с Кэт вместе взятых.       Джереми удивлённо на неё уставился и дождался, когда Лайла сядет ровнее и посмотрит прямо на него.       — Что?       — Боже, а давай смотреть правде в глаза, Джер?       Он пытался найти ответы в её лице, но Лайла оставалась непроницаемой, пока сердце Джереми стучало где-то в глотке. Будто нашкодивший школьник, которого поймала на проступке мать — другого сравнения в голову не пришло.       Больше ничего обсудить они не успели: вернулись Кэт и Жан. Ночевать не планировалось, так что Джереми быстро прикинул, какие вещи ему нужны — собрать их по квартире было делом пары минут.       Оставался другой вопрос: финансовый. У Жана было немного денег после продажи машины, Кэт и Лайла вложили в общий бюджет свою небольшую часть, и Джереми соскрёб наличку со всех карманов. Карту же он протянул Лайле, и она с непониманием на него покосилась.       — Купишь корм Бармаглоту?       — Объясни?       — Или продукты? Или… Неважно. Главное, чеки.       И она понимающе кивнула головой.       — Потрачу абсолютно всё, до последнего цента.       — Мама будет счастлива, если я скажу, что провёл с тобой все выходные, — усмехнулся Джереми, и Лайла выдернула из его рук карточку. — Мне же надо было что-то быстро придумать.       — Ты подкатываешь к моей девушке прямо у меня на глазах? — Кэт швырнула в него подушку с дивана, но Джереми ловко увернулся.       — Ещё с того момента, когда пообещал мне кольцо семейки Уилшеров.       — Я подарю тебе кольцо, которое будет в три раза дороже этой безделушки!       — Кэт, детка, поверь: любое кольцо от тебя будет дороже этой безделушки, — но выражение лица Лайлы резко изменилось. — А ещё я буду позволять Джереми ко мне подкатывать, пока ты делаешь массаж Жану, а не мне, сучка.       Туманное настроение Кэт сменилось озарством на лице, и она показала язык.       Тогда Джереми, поддерживая всеобщий радостный настрой, поймал отрешённый взгляд Жана. Он был не с ними, а где-то совсем далеко, и не слышал ничего, что происходило вокруг.       — Ты как? — спросил Джереми, но Жан проигнорировал его вопрос. Явно не специально — его лицо никак не поменялось, он просто даже не услышал, что вопрос адресован был ему.       — Жан, малыш, — мягко позвала его Лайла, будто извинясь за настойчивость. Она дождалась, пока Жан поднимет на неё глаза. — Всё будет хорошо, понял меня? Ты наконец-то познакомишь нас со своей сестрёнкой, которую ты так любишь. Не будешь переживать и думать, где она и чем занимается. Потому что она будет спать в нашей маленькой третьей комнатке, которую мы так не под что и не приспособили. И ты будешь секретничать с ней по-французски и заплетать красивые косы. Готовить завтраки, нормально отмечать дни рождения, покатаешь её на байке… И нам будет кому оставить Бармаглота, когда мы будем уезжать, ну не чудо ли?       — Лайла! — возмутилась Кэт.       — Что я такого сказала? Наоборот, я считаю, будет круто и весело. И Жан должен всю дорогу думать об этих счастливых мелочах, которые нас ждут, несмотря на возможные трудности. Мы не знаем, что конкретно произошло и как так всё сложилось, но мы хотя бы можем предположить, что будет в ближайшем будущем. Или просто попытаемся его создать. Да, Жан? Скажи хоть слово, я так хочу, чтобы ты ехал туда с чистым сердцем, потому что сейчас Элоди в тебе нуждается даже больше, чем ты в ней. А я чувствую, что история там тяжёлая.       И Жан согласно кивнул.       — Скажи что-нибудь, — повторила Лайла.       — Это всё сон, — произнёс он еле слышным шёпотом.