Два одичалых воронёнка

      Жан всё ещё не понимал, что чувствовал. Не знал, как описать, что конкретно чувствовал.       И чувствовал ли вообще.       В его голове, в тех самых тайных несбыточных мечтах, которые и загадать, задувая свечи, представлялось чем-то невозможным, было всё иначе. Ему казалось, что если бы вдруг однажды, как сегодня, голос из телефона произнёс это «с Элоди всё в порядке», то он бы позволил себе расхохотаться от счастья. На деле тяжесть в душе была подобна гигантскому камню, что тянул к земле. Всё ещё не слушались руки, совсем перестали посылать импульсы в мозг, Жан двигал пальцами, как чужими. И всё будто в туманном сне, где пульсацией било по вискам:       Э-ло-ди жи-ва.       Ей шестнадцать. Она плакала. Звала на помощь. И Жан знал, что сорвётся в любой конец света, если услышит такой звонок. Что-то всегда ему подсказывало, что даже Вороны не стали бы помехой…       Он точно знал, что лежал на задних сидениях автомобиля Джереми, подложив под голову сложенное пальто; он точно слышал голос Кэт, хоть и не разбирал, что именно она рассказывала; он видел потолок и мелькающие в сумерках здания за стеклом.       Но не чувствовал ничего. Это всё-таки был сон, который скоро, совсем скоро перерастёт в кошмар. Жан вновь захлебнётся кровью, тело будет ломить от боли, а горло — раздирать крик.       Это не могло быть реальностью. Жан хотел уже попросить Джереми развернуться, хоть и не знал, сколько миль они уже проехали, но будто забыл английский напрочь.       Пробовал спать, свернувшись калачиком, насколько позволял рост и сидение автомобиля, но дёргался во сне, и это больше напоминало давнюю и почти забытую поездку с Рене — тогда Жан тоже был в реальности моментами и кусками помнил происходящее. Отличие — не ломило кости. Ломило что-то внутри то, во что выросло его «странное предчувствие».       Назвать это предчувствием уже не поворачивался язык — это была тяжесть осознания реальности, туманной и неестественной.       Жан вытащил телефон, в сотый раз перечитал адрес и небольшое сообщение от Маргарет. Палец завис над кнопкой вызова — всю эту тысячу миль, что их разделяли с сестрой, Жан хотел бы слышать её голос, чтобы наконец-то убедить себя — всё взаправду.       Элоди жива…       Он подорвался слишком резко, что Джереми даже испугался.       — Ты в порядке?       В ответ Жан пробурчал что-то совершенно невнятное и неразборчивое, будто на смеси трёх языков.       Небольшая рокировка вряд ли могла спасти ситуацию, но Жан всё же перебрался на переднее кресло. Кэт, уставшая после дороги, заняла его место и заснула почти сразу же, несмотря на шум двигателя и на свет фонарей.       За окном дорога почти не менялась, размеренность и однообразность звуков вгоняли в транс, который прерывался тревожными мыслями.       У Жана не было абсолютно никакого плана — его мозг просто отказывался верить, что этот план пригодится. Отказывался верить, что Элоди — не просто жива, а что она действительно есть. Что она будет рядом, этот маленький человек, за которого Жан будет нести ответственность. Что она познакомится с Троянцами, Бармаглотом, будет спать в соседней комнате и делить быт со всеми.       Что у неё наверняка проблем больше, чем Жан может себе представить.       Каждая мысль пугала, и Жан не знал: ему от непонимания собственных чувств разрыдаться или рассмеяться.       — Жан, — тихо позвал Джереми. — Поговори со мной.       — Если ты боишься уснуть за рулём, то можешь сказать об этом прямо, — в голосе проскочила раздражённость.       — Нет, я просто не хочу, чтобы ты оставался один со своими мыслями. Мне кажется, они тебя уничтожают.       — Нет. — Нога предательски дёрнулась.       — Жан, — снова позвал Джереми, и ему так отчаянно хотелось вцепиться в его голос в этой непроглядной тьме. Казалось, что лёгкие не дышали, изнутри на них давило что-то тяжёлое, и кто-то крепко держал за горло, чтобы Жан не посмел издать ни единого звука. — Жан, слышишь меня? Всё будет хорошо. Мы справимся. Знаешь, Лайла права — надо подумать о счастливых мелочах, что нас ждут. Первым делом, когда я услышал о твоей сестре из телефона, я об этом и подумал — что воссоединение с ней поможет тебе. Это же твой самый близкий человек в этом мире, а вдвоём не так страшно справляться с трудностями. Или ты не веришь, что нам сказали правду?       — Не верю…       — Но ты слышал её голос?..       — Много лет прошло, — фыркнул Жан.       Мышка.       Только его Мышка могла знать об этом прозвище. Но он всё равно заупрямился:       — Вдруг это всё чья-то глупая шутка. Или ещё хуже — чей-то план… Нам уже сожгли дом из-за меня, и я больше не хочу приносить проблем.       Жан знал: если бы не дорога, то Джереми смотрел бы на него долго-долго.       — Ты в этом не виноват. Ты ни в чём не виноват.       — Когда такое говорят тебе, то ты не веришь. Почему должен верить я?       И Жан только отвернулся к стеклу, не дожидаясь ответа. Джереми ничего и не ответил, только тихо вздохнул.       Жану хотелось развернуть машину и поехать обратно в Лос-Анджелес — тяжесть его мыслей была невыносима, и добавляло к этой тяжести веса то, что всё произошло слишком быстро. Сообщение с адресом было отправлено около пяти часов назад — за это время Жан даже не успел понять, что произошло. До него только спустя эти пять часов стало доходить, что он правда едет в машине, и они правда собираются преодолеть около тысячи миль. И каждый человек, неважно, сидел он рядом или остался в квартире, не задумался ни на секунду. Они просто сели и поехали на силе общего морального подъёма и авантюризме, будто он был главным троянским топливом.       Они проделали уже большой путь — Жан не знал, насколько, но явно развернуться было бы безумием. Если Жана действительно ждёт сестра, то эту ошибку и слабость он себе не простит.       Но страхи сжирали, и Жан снова поймал себя на мысли, что лучше бы вылил на голову бутылку воды — и думал бы исключительно об ужасе в моменте. Его пугала эта внезапно появившаяся привычка.       — Значит, Жан-Ив… — вдруг задумчиво протянул Джереми.       «Слишком высокомерно для такой шавки, как ты».       — У тебя в документах это не указано. Я ещё тогда удивился, всегда думал, что у французов имена подлиннее.       Жан оторвал очередной заусенец, но перестарался и едва заметно скривился от боли.       — Прекрати, — голос Джереми прозвучал мягко, но требовательно, и он поймал ладонь Жана.       — Это ты прекрати.       — Я просто спросил насчёт имени. Разве это запрещено?       «Слишком высокомерно для такой шавки, как ты».       — Можно будет подправить, когда будешь менять документы…       — Нет.       — Но почему?       — Я сказал: нет. — Жан выдернул руку из чужой хватки и сосредоточил всё внимание на окне и мелькающих пейзажах, пока внутри всё взрывалось.       «Слишком высокомерно для…»       — Просто так красиво звучит, — тихо проговорил Джереми, что Жан едва услышал, и медленно повторил, будто пробуя: — Жан-Ив Моро…       Было странно осознавать, что собственное имя, произнесённое Джереми, звучало не так инородно и неправильно, как из уст других. Сразу же вспомнилось озлобленное лицо Рико, когда в его руки впервые попали французские документы Жана — он явно был оскорблён японской системой имён, и по его приказу Жан-Ив, бойкий прыткий мальчишка с языком без костей, с южно-французским взрывным темпераментом и с идеей сбежать и вернуться в Марсель за сестрой, просто исчез.              — Тогда время представиться ещё раз, — Джереми сверкнул ямочками на щеках и протянул руку, не отрывая взгляда от дороги, — Джереми Алан Нокс.       Жан долго изучал его ладонь, прежде чем упрямо вернуться к пейзажам в окне. Но в конце концов он не сдержался:       — Ты никогда этого не говорил.       — Слишком официально, — он легко дёрнул плечами и усмехнулся. — И меня обычно так мама называет, когда злится… Однако во всех моих бесконечных бумажках всё указано. А какая у тебя причина отречься от этого имени?       — Я не отрекался, — прямо произнёс Жан, надеясь, что это станет ответом на все вопросы Джереми.       В машине вновь повисла тишина.       — Всё-таки было бы здорово, чтобы в будущем документы соответствовали реальности, месье Жан-Ив Моро.       Он произнёс это с тёплым задором, с неумелым французским акцентом, и Жан ненадолго потерялся. Из уст Джереми это не звучало насмешливо и неправильно, от чего стало некомфортно.       — А Элоди?       И всё внутри мгновенно взбунтовалось: Жан ведь просил не спрашивать о сестре, он просил не интересоваться… Он… Вспомнил, куда они ехали лишь через несколько мгновений, когда поднявшееся откуда-то изнутри чувство гнева подобралось к горлу.       Он всё ещё боялся, что произнесёт её имя, и всё исчезнет. Однако взял себя в руки.       — Она Элоди-Клэр Моро, — почти шёпотом, чтобы не разозлить жизнь, что подарила на двадцатилетие долгожданный и самый важный подарок. — И это имя дал я.       Скривившись от своей чрезмерной искренности, Жан приобнял себя за плечи, заметил едва различимую в полумраке ямочку на щеке.       — Имя Ной тоже было моей идеей, — тихо произнёс Джереми, и Жан наблюдал за ним ещё долго-долго, пытаясь запомнить нотки нового чувства, что возникло в его груди после этой фразы.       На одной из остановок Жан вытащил телефон из кармана и уставился в экран. Было уже слишком поздно, давно потемнело, часы показывали почти двенадцать. По расчётам они должны были доехать до Техаса к утру, но Жан больше не мог ждать, и к нему немного стало возвращаться ощущение реальности.       Он отошёл от машины в темноту и прохладу калифорнийской ночи, несмотря на озадаченный взгляд Джереми, и просто хотя бы попытался успокоить дрожащие руки, которые до сих пор не чувствовали ничего.       В голове всё ещё не было плана. Жан только пришёл к мысли, что ему потребуется потревожить Браунинга — последнего человека в этом мире, которому хотелось звонить.

***

      Серые стены госпиталя встретили их совсем не дружелюбно. Тогда Жан понял, насколько вся больничная атмосфера ему не нравилась. Здесь было очень тихо, над зданием будто витала сама смерть, ещё и дождь накрапывал. Небо было залито свинцовыми тучами. Кричали вороны в утреннем полумраке.       Жан сверлил взглядом приборную панель автомобиля, чувствовал взволнованность Джереми. Он не торопил, будто ждал, когда Жан сам выйдет из машины, набравшись сил. Потом он толкнул Кэт, что сопела на задних сидениях, свернувшись под пальто Жана, и она еле открыла веки.       — Уже приехали? — сонно прохрипела она, пытаясь сфокусировать взгляд. — О боже, ну и местечко. Не люблю больницы.       — Кэт, — предупреждающим голосом сказал Джереми, и девушка только тихо вздохнула.       — Пойдём, Жан? Всё будет хорошо, малыш, я уверена. Мы будем рядом.       Жан прикусил до крови губу. Пульс отдавал в виски, и он почти ничего не слышал за этими звуками, ничего не слышал за громкими мыслями. То предчувствие, что жило с ним бок о бок последние несколько недель, выросло в абсолютно новое, в монстра, что мял лёгкие когтями и швырял сердце о рёбра.              Пока они шли к дверям, разминаясь после шестнадцати часов в дороге, Жан мысленно прокручивал план своих действий, о которых думал всю ночь: набрать Браунинга, объяснить ситуацию, спросить, что делать дальше. К кому бежать, как справляться с документами, стоит ли вообще ждать помощи от кого-либо? Её же не выгонят из Штатов? Во Франции не было ни единого родственника, которому бы Жан её доверил.       И ещё очень и очень много вопросов, заставляющих теряться в них, брести будто не по коридору госпиталя, а по дремучему лесу с густыми кустами, абсолютно слепому, без единого ориентира, и брести-брести-брести в какой-то бесконечно глупой надежде.       Сердце всё ещё стучало так громко, и Жан был уверен, что этот стук слышит и Джереми, слышит и Кэт, слышат и врачи, снующие туда-сюда.       Втроём они уселись на стулья вдоль стены белоснежного коридора с низким потолком, где пахло спиртом, болезнями и бесконечным отчаянием. Это место не было частной клиникой, где лечились по страховке — этот госпиталь был скорее местом, куда свозили самые безнадёжные и безденежные случаи. И среди них была его сестра.       Раздражение от этих мыслей кольнуло беснующееся в груди сердце.       Он уже потянулся за телефоном в карман пальто, когда незнакомая женщина в белом халате вдруг обратила на них внимание и удивлённо замерла.       — А, это вы! — улыбнулась она, единственное ярко-тёплое пятно в безжизненно холодных стенах. — Жан-Ив Моро, я — Маргарет Белтон, именно я вам и звонила, приятно познакомиться!       Она пожала ему руку, одарила улыбкой, от которой лучше не стало, а Жан только кивнул головой, не в силах выдавить и слово.       — А вы?.. — протянула она.       — Джереми Нокс, это Каталина Альварес, мы тут как моральная поддержка, если вы не возражаете… — вложив всё своё добродушие в слова, представился Джереми.       — Нет-нет, наоборот, что вы! Это даже замечательно, потому что… Лучше пойдёмте, не будем задерживаться.       На ватных ногах Жан поднялся, и присутствие Кэт совсем рядом только и держало его в сознании и в реальности. Голос Маргарет звучал как под слоем ваты, как под толщей воды, и заглушал его звук собственного пульса. Когда она задавала вопросы, то на них отвечал Джереми, шедший чуть впереди, потому что Жан будто лишился голоса. Его горло сдавливало, мысли путались, он будто совсем забыл английский, но было бы так! Кажется, и французский совсем исчез из его головы, вместо себя оставив пустоту и эхо от голоса Маргарет и негромких ответов Джереми.       — Подождите здесь, — она указала на стулья. — Это чтобы не беспокоить других пациентов.       И скрылась за большой больничной дверью, оставив их в очередном белоснежном коридоре. Людей здесь было меньше, но врачи периодически сновали туда и обратно, и от каждого скрипа большой двери Жан дёргался, а его измученное сердце то заливалось кровью, то останавливалось на несколько мгновений.              Он нарезал круги из угла в угол, превращал свои пальцы в кровавое месиво почти неосознанно, но даже эта боль не заглушала ни пульс, ни мысли. Позвонить Браунингу. Объяснить ситуацию. Спросить, как действовать дальше.       Ни за что в жизни никому больше не отдать сестру.       Позвонить Браунингу. Объяснить ситуацию…       — Жан, всё нормально, — послышался мягкий тон Джереми. — Мы тут, не забывай, ладно? Может, присядешь?       — Нет.       — Детка, у меня от тебя уже кружится голова, иди к нам, — позвала Кэт, но Жан её проигнорировал.       Он хрустел пальцами, заламывал их, всё бродил и бродил туда-сюда, из угла в угол, гоняя мысли. Надо позвонить Браунингу. И придумать, как правильно всё сказать. Жан не верил, что кому-то будет дело, но это была сестра. И ради сестры он готов был надеяться, что помощи добьётся. Хотя бы с документами. Чтобы она была рядом. Под присмотром.       Всё происходящее снова казалось сном. Будто вот-вот, дверь распахнётся, и вместе с этим распахнутся и глаза Жана. Он проснётся в комнате, услышит шум с кухни, где Кэт и Лайла спорят насчёт Бармаглота, он услышит его громкий лай и хруст корма. Он откроет глаза и увидит лучи солнца, что пробираются между занавесок, и в комнату зайдёт Джереми — разбудить и пожелать доброго утра на ломаном французском.       И всё это — и долгая дорога, и серые стены госпиталя, и свинцовые тяжёлые тучи, и спиртовый запах — растворится в утреннем полубреде, утечёт со слезой, упавшей на одеяло, исчезнет от боли в коже головы от натянутых пальцами волос. Всё сон. Это не может быть реальностью.       А, возможно, он проснётся в чёрных стенах, с болью в ногах, тяжестью в лёгких — за окном ещё кричали вороны, и это карканье было единственным звуком, в существование которого Жан верил.       Кэт помогла снять пальто, потому что руки Жана не слушались. Они ощущались бесполезным балластом, и даже ободранные в мясо ногти не приносили необходимой боли. Он продолжил бродить из угла в угол. Сколько времени прошло? Пять минут? Десять? Час? День? Может, эта Маргарет задумала страшное, придумала этот обман? Вся её доброжелательность — маска, а в голове ужасный план, в котором Жан — необходимый элемент.       Потому что это не может быть реальностью. Просто не может.       Скрипнув, тяжёлая дверь отворилась, и Жан обернулся, вздрогнув от резкой боли и подкравшейся к горлу тошноты. Вышел доктор, осмотрел их, нахмурившись, и прошёл мимо, пока Жан пытался восстановить дыхание. Ему казалось, что он скоро задохнётся.       Джереми что-то говорил про дыхание, но Жан его даже не слышал за пульсом и мыслями, не слышал за болью, за тошнотой, что сковывало тело. Во рту ощущался металлический привкус, губы саднило, его шатало — пару раз по коридору эхом разлетелся скрип стульев, которые Жан неловко задевал.       И когда очередной скрип стула смешался со скрипом двери, Жан этого даже не заметил. Но, обернувшись, увидел Маргарет Белтон, всё в том же белом халате и тёплой улыбкой на губах. В ней не поменялось ровным счётом ничего, зато рядом с медсестрой стояла…

      она.

      Это был точно сон. Это не могло быть реальностью, не могло быть реальностью, что вот, его Элоди, его сестра, Элоди, маленькая вредная Мышка, стояла в трёх метрах от него и нервно теребила ткань фиолетовой футболки.              Столько лет их разделяли мили и океаны, целая жизнь и разговоры о смерти, вера и отчаяние, а тут — она, три метра между ними и общая ненависть к родителям, что позволили их разлучить.       Его Элоди. Настоящая.

      Живая.

      Не та маленькая девочка, чьи глаза светились счастьем, чья улыбка и эта слепая вера в чудо, эта надежда, это восхищение не давали Жану порости в собственной ярости.       Но Элоди. С её лица исчезла та детская припухлость, черты заострились, пролегли тёмные тени. Было трудно узнать в её уставших глазах, осунувшихся плечах Элоди, но это была она.       Настоящая. Живая.       На не гнущихся ногах, со свинцовой тяжестью во всём теле, Жан подошёл ближе и обхватил её за плечи, чтобы полностью убедиться, что не мерещится, что правда она, и всё происходящее не глупый сон о несбыточных мечтах, что это правда, реальность, любое другое слово, которое существовало бы в любом языке. И руки действительно держали не воздух, руки держали её плечи.       И смотрела она снизу-вверх, потому что его сестрёнка выросла совсем немного, и нижняя губа её дрогнула, и глаза блеснули слезами.       Жан, совсем обессилив, упал на колени и обнял Элоди крепко-крепко, насколько были способны его безжизненные руки, и так, чтобы не сломать её. Она казалась совсем хрупкой и маленькой, очень тонкой и исхудавшей, и как же Жан боялся, что кости в его объятиях треснут, но держал так крепко, чтобы она не исчезла. Ему казалось, что исчезнет. Ему казалось, что ослабить хватку означает снова её потерять.       Элоди обняла в ответ, содрогаясь от всхлипов, дрожа и цепляясь за его рубашку так крепко, будто сама боялась исчезнуть. По больничному коридору разнёсся её плач и крик, прямиком из души, самый болезненный для Жана звук во всём мире.       Жан готов был простоять на коленях вечность. Он так боялся, что магия этого сна разрушится, стоит ему подняться, и так не хотелось, чтобы этот сон заканчивался.       Лишь отстранившись и увидев её заплаканное лицо, Жан понял: не сон. Сейчас он не проснётся, потому что его дрожащие пальцы, которые перестали ощущать текстуры пару недель назад, теперь чувствовали падающие слезинки. Он вытирал их аккуратными касаниями, на которые только возможны были искалеченные пальцы, и тихо шептал что-то вроде «всё-всё» или «тише-тише», пока Элоди перед ним задыхалась от всхлипов и никак не могла успокоиться.       — Всё закончилось, тише… Ты теперь в безопасности, слышишь? — голос Жана дрожал.       И Элоди быстро закивала, тихо всхлипывая.       — Я больше никому не позволю тебя отобрать. Всё будет хорошо, я обещаю. Тише, bébé, тише. Всё будет хорошо… Я так скучал…       — Я тоже, Жан… — почти неслышно прошептала она, и Жан встал с колен и поцеловал её в макушку, как в детстве, когда мать снова поднимала руку и оставляла её в истерике, обнял снова, не желая отпускать.       Кэт, всегда весёлая и бойкая, сидела со слезами на глазах, закрыв рот рукой, и Джереми не сводил с них взгляда — таким серьёзным и задумчивым Жан его никогда не видел. Он был как солнце, закрытое тучами.       Но об этом Жан не хотел думать. Сердце его сестры, его Элоди, его Мышки билось, и Жан не просто хотел верить в это бессонными ночами даже после разговора со Стюартом, Жан не предполагал, Жану не снилось — он чувствовал её сердцебиение в этих долгожданных объятиях, которые ещё пару дней назад назвал бы несбыточной мечтой.       — Тебя никто не обижал тут?       — Нет.       — Честно?       Элоди тихо угукнула, и Жан нежно вытер пальцами оставшиеся слезинки. Больше он не допустит этого — на щеках Элоди не должны блестеть слёзы. И Жан пообещал, в первую очередь себе, что свернёт горы ради этого — это его обязанность старшего брата.       — Ты приехал… — настолько тихо прошептала Элоди, что Жан едва расслышал.       — Конечно, как иначе?       — Ты приехал… — она снова всхлипнула. — Я боялась, что ты не приедешь.       — Глупая Мышка, — посмотрев ей в глаза, ответил Жан. — Как я мог не приехать за тобой?       Всё ещё блестели слёзы на щеках, и Жан видел в ней напуганного брошенного ребёнка. Как теми вечерами в Марселе, когда мать снова и снова била Элоди за каждый малейший проступок. Она приходила в комнату и плакала так долго и так отчаянно, что Жану хотелось забрать все синяки и положить её боль себе в грудь — лишь бы Элоди успокоилась и никогда больше в жизни не плакала.       — Я боялась, что… Буду не нужна…       У Жана больно кольнуло в сердце от этих слов. Вместо ответов он прижал её к себе, лишь бы Элоди знала — всё действительно закончилось и она в безопасности, ей больше ни о чём не нужно думать, а все её проблемы есть, кому решать. Даже если Жан был не уверен в собственных силах, даже если ему казалось, что он вновь наделает ошибок — перед ней он должен оставаться старшим братом, тем самым смелым и бесстрашным марсельским мальчишкой.       — Теперь всё будет хорошо, Мышка, — совсем тихо проговорил он. — Больше никто в мире не посмеет тебя отобрать.       И Элоди, рвано выдохнув, часто закивала — в её глазах тоже можно было прочитать, насколько же она не верила в происходящее — от страха, усталости и недоверия ко всему окружающему миру.       — Жан-Ив, — тихо позвала Маргарет. — Надо будет обсудить некоторые нюансы. Вы же подождёте? — спросила, обратившись к Джереми и Кэт, и они кивнули.       Жан готовился к долгому и тяжёлому разговору…       Жан сидел без кого-то из членов команды рядом. Абсолютно один, сказал бы он, но к боку прижималась Элоди, не отпускала его ни на секунду, и ради такого он мог бы потерпеть отсутствие партнёра рядом. Он рассматривал стены, большим пальцем гладил ладонь Элоди скорее даже для собственного успокоения.       Она поймала его пальцы и так пристально рассматривала окровавленные заусенцы и переломаные сотни раз фаланги, что Жан сжал руку в кулак. Однако, Элоди упрямо разжала его пальцы, приложив всю силу, которая только могла быть в её тонких руках, и во взгляде проскользнул немой вопрос.       От необходимости отвечать спасла Маргарет — она вернулась в кабинет буквально через несколько минут, которые показались Жану вечностью. Так хотелось сбежать отсюда, увезти Элоди и запрятать в квартире под тёплым одеялом, а не торчать здесь в молчаливом ожидании.       Маргарет села напротив, и сердце Жана сжалось. Вряд ли бы она смогла сказать что-то хорошее. И вряд ли могла бы ответить хотя бы на половину вопросов, что мучили Жана столько лет и конкретно последние сутки. И объятия Элоди ощущались до сих пор нереальными. Как он боялся её отпустить…       Надо позвонить Браунингу и…       — Для начала — я очень рада, что вы встретились!       Почему же грудь Жана жгло огнём?       — Мы не сообщали в полицию, хотя должны были… Но я добилась того, чтобы этого не делать раньше времени. Элоди нужно было прийти в себя, я так боялась, что её замучают расспросами! А потом она назвала ваше имя и… дальше вы знаете.       — Она ничего не рассказала? — собственный голос казался отвратительно хриплым.       — Нет. Молчит. Её нашли в таком ужасном состоянии, я даже представить себе не могу, что она пережила…       — Мы разберёмся.       — Просто я не понимаю, как так вышло и…       — Мы разберёмся, — твёрже повторил Жан. — Я в программе защиты свидетелей, и ФБР знают о моей сестре…       Это не то, что Жан хотел рассказывать всем направо и налево, но это был единственный вариант, чтобы Маргарет Белтон больше не задавала вопросов. Жан чувствовал себя зажатым в угол, но легче чувствовать себя зажатым в угол в одиночку, чем когда собой надо прикрывать кого-то.       — Это… определённо решило бы многие проблемы.       — Мы правда разберёмся сами…       Голос почти пропал. Отсюда так хотелось сбежать, но со стороны Маргарет было бы так глупо отпустить и забыть эту странную ситуацию. Потерявшаяся измученная девочка, без документов, без истории, не знающая языка, которая звала лишь своего брата. Удивительно, что госпиталь ещё не окружила полиция, ФБР, Интерпол и прочие госструктуры, которые только могли услышать обо всём этом. Но Маргарет, простая медсестра, пошла против закона, против докторов. Удивительно.       — Наслышана о ваших родителях…       — Не надо, — Жан сбился, на секунду позабыв английский, — не надо о них… ФБР знает и об этом. У вас будут проблемы?       — Что?       — Вы молчали. У ФБР могут возникнуть вопросы, почему вы скрывали всё это.       — Я думала об этом в последнюю очередь, признаться честно, — растерялась Маргарет.       — Я… что-нибудь придумаю, — выдохнул Жан, даже не подозревая, что и кому он скажет. Он чувствовал себя глупым ребёнком, который пытался разобрать разговоры взрослых и влезть в них. Подумал об опеке над Элоди. Как он мог быть чьим-то опекуном?.. Мысли всё кусались и кусались, ему физически было неудобно здесь сидеть, и стены маленького кабинета так давили на голову. Глазами он порыскал по кабинету и лишь потом вспомнил, что Джереми остался сидеть в коридоре. Пальцы совсем превратились в мясо, а потом он почувствовал, как Элоди аккуратно сжала их, лишь бы он себе не вредил.       Справится. Он справится. Они справятся.       — Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления, — Маргарет перевела дух и положила перед Жаном разные бумаги. Сейчас Жан ещё сильнее жалел, что ни Джереми, ни Кэт не было рядом, ибо буквы сливались воедино и путались, будто он впервые видел английские слова. — Я, как вы поняли, приглядывала за Элоди эти недели, поэтому мне доверили разговор с вами. Были некоторые трудности, и Элоди необходимо медицинское наблюдение, но непосредственной угрозы жизни нет…       На бумаги она положила несколько коробок таблеток. Самых разных, и Жан готовился запоминать график приёма, готовился к новой рутине в своей жизни, и это почему-то успокоило. Пугало само количество лекарств, но раз жизни Элоди ничего не угрожало…       Элоди больше ничего не угрожало. Она будет рядом. Под присмотром. И весь этот разговор о таблетках, документах — реальный. И Браунингу надо позвонить… И почему Джереми нет рядом? Вдруг Жан что-то важное упустит из виду, вдруг он откроет глаза в истерике, и…       Элоди прижалась сильнее, и Жан попытался собраться с мыслями, закусил до крови щёку, лишь бы не потеряться в количестве мыслей.              — Были трудности с осмотром, анализами, потому что… Элоди подпускает к себе только женщин, и…       Нет. Нет. Нет.       — Но у нас достаточно специалистов женского пола, если, конечно, вы не подвержены стереотипам, — неловко отшутилась она, а Жан думал и думал:       нет, нет, нет.       Он сильнее сжал её ладошку. Настоящая. Живая. Рядом.       Больно.       Один из самых главных страхов Жана, что вырос этой ночью, оказался правдой. Он зажмурился до кругов перед глазами, весь кабинет поплыл, и фантомные пальцы вцепились в его отросшие волосы.       Но вместо привычной паники, что взрастил в нём Эвермор, в Жане заклокотала беспомощная ярость. Рядом с ним сидела его сестра, и кто-то посмел, позволил себе издеваться над ней. Её кудри потеряли былой блеск и густоту, глаза потускнели, кожа была покрыта мелкими язвами — Жан шумно выдохнул, преодолевая желание разнести половину этого кабинета. Всё же, Маргарет была последним человеком, кто виноват в случившимся.       — Насчёт лекарств. Тут таблеток ещё хватит на некоторое время, но я настоятельно не рекомендую затягивать с документами и походами по врачам, — Маргарет тихо выдохнула. — Я поговорила с докторами, и в целом, они говорят, её состояние… не самое лучшее, конечно, но стабильное.       — Она же… Не...? — Жан подавился словом. — Всё же будет в порядке?       — Уверена, что хорошее питание, покой и ваше присутствие сделают своё дело, — Маргарет тепло улыбнулась. — И главное: не забывать о врачах. Начиная от стоматолога и заканчивая психотерапевтом.       Она рассказывала об Элоди долго. Обо всех болезнях, что съедали её хрупкое тело, об истощении и анемии, о нервных срывах, после которых она не помнила и половины происходящего, о её молчании, нежелании пить лекарства и об игнорировании всех вопросов, которые задавали бесчисленные доктора. Маленькая копия Жана — сказал бы любой человек, который застал первые его месяцы в Троянцах.       Только всё оказалось немного хуже.       — Главное, не забывайте о приёме антибиотика, это очень важно, — Маргарет заметно замялась. — Особенно рецепт… Тут хватит на ближайший месяц, но этот месяц ведь когда-то закончится, правда?       — Антибиотик? — переспросил Жан.       — Да, — протянула Маргарет, собираясь с мыслями. — Понимаете, помимо всех… проблем… и трудностей, — она заламывала пальцы, будто была главной виновницей этих самых проблем, а потом тепло улыбнулась Элоди в ответ на её наклонённую набок голову, словно так она бы точно смогла разобрать английскую речь. — В общем… Данным препаратом лечат сифилис.       Маргарет одним только словом смогла ударить под дых. Не то, что бы Жан был силён в медицине и тем более в подобных заболеваниях, но это слово было ему знакомо. Всегда казалось далёким и несуществующим, и Жану даже в кошмарах не пришла бы и мысль, что он услышит его в разговоре про свою родную сестру.       Нет, нет, нет…       — Это полностью лечится, стадия не такая глубокая, то есть, всё будет хорошо. Таблетки тоже хорошие… — с лица Маргарет не спадала лёгкая улыбка — она делала всё, чтобы не пугать хотя бы Элоди своим уставшим растерянным взглядом, но её выдавала грусть в глазах. — И лечение вовремя… Так что… Другой вопрос… Понимаете… Предыстория всего этого.       Нет. Нет. Нет.       И Маргарет не ударила под дых. Маргарет наступила на горло, перекрывая кислород, обвила шею этими словами и душила, душила, душила.       Нет. Нет. Нет.       Мысленно Жан проклял и Эрве, и Хлою, что вытянули Элоди из тёплых воспоминаний в жестокую реальность, которые кинули будто в яму к голодным собакам, толкнули, считая шелестящие банкноты с довольной улыбкой.       Как?.. Почему родители, что должны были оберегать и любить, допустили это? Почему? Что Жан сделал не так? Неужели все сказанные в их сторону слова привели к этому? Его вечный бунт? Его попытка защитить сестру? Они любили бы, если Жан вёл себя иначе? Этого бы не произошло?       Он их ненавидел. Но себя чуть-чуть больше.       Элоди отчаялась в попытке разобрать хоть слово из их разговора, и теперь без особого интереса ковыряла мелкую язвочку на руке. Пришла очередь Жана поймать её ладонь и одним только взглядом попросить перестать.       — С вашими пальцами я бы не советовала так делать, — тут же остановила его Маргарет.       — Я теперь даже дотронуться до неё не могу?       — Заражение может произойти только через открытые раны. Или бытовым путём… Ваши пальцы просто сами по себе нужно обработать чем-нибудь, давайте.       Она засуетилась, открыла один ящик, второй и нашла небольшой пузырёк с прозрачной жидкостью. Жану ничего не оставалось делать, как покорно положить ладони на стол: на его пальцах зашипела розоватая пена, и в этот момент он осознал, насколько разодрал ногти и тонкую кожицу.       — Спортивные травмы?       — Что?       — У вас пальцы, кажется, пережили не один перелом.       Десятки.       — А что с шеей?       Жан рефлекторно прикрыл её, все старые шрамы от ногтей и чужих укусов — в нём выросло желание вытащить отсюда сестру и больше никогда не возвращаться и не видеть лица Маргарет. Как его Элоди смогла вытерпеть эту женщину?       — Мы точно можем вам доверить девочку?       Он почти задохнулся от вопроса, да и лицо Маргарет, доброжелательно-тёплой женщины, мгновенно стало серьёзным.       Жан не доверил бы себе и самого себя, но ответил лишь:       — У меня есть психотерапевт.       Когда он произнёс это, то был уверен, что сдержится. Был уверен, что сохранит эту свою уверенность в каждом действии, свою призрачную взрослость в свои двадцать, но на следующей фразе его голос предательски задрожал:       — Её у меня не заберут?..       — А у вас есть ещё родственники во Франции? Или, может, в Америке? В других странах?       И Жан помотал головой. Возможно, они были. Человек же не существует вне родословной. Просто Жан никогда не думал, что у него могут быть дедушки и бабушки, тёти и дяди, братья и сёстры, кроме Элоди. Человек не существует вне родословной, но Жан с Элоди будто существовали так всю свою жизнь. А у Воронов семьи вообще не было.       Но Жан ведь больше не Ворон.       И у Жана есть его семья, что сидит рядом и не отпускает рубашку. Как они могли выбить эти воспоминания, это чувство, эти мысли о семье, как заставили его в какой-то момент перестать даже и думать о связи с родной сестрой?..       Они справятся. Худшее, что предполагал Жан, Маргарет уже озвучила между строк, но Элоди была жива и будет здоровой — а это лучшее, о чём он мог мечтать.       — Элоди, — позвала её Маргарет, и она оторвала уставший взгляд от пола, — ты уверена, что поедешь с ним?       И Элоди крепко вцепилась в рубашку.       — Я уже говорила: это мой брат, — твёрдо и медленно отчеканила она, чтобы Маргарет точно поняла каждое её слово.       — Желание ребёнка — закон, — выдохнула женщина. — Я не в том положении, чтобы иметь право отказать. Но и вы поймите: я переживаю за условия, в которых она будет жить. Вы же… студент.       — У меня есть квартира, — тут же нашёлся с возражением Жан. — Своя собственная.       В глазах у Маргарет замелькала ещё сотня и сотня новых вопросов, она замялась, ещё раз осмотрела картину перед ней. Видела, как Элоди отчаянно держалась за рубашку Жана, сжимая ткань до побелевших костяшек, будто всё ещё сомневалась в его существовании, как жалась к нему в попытке ощутить хотя бы слабое чувство безопасности, как не хотела здесь находиться ни минутой больше.       — Тогда… — протянула Маргарет, и сердце Жана на мгновение остановилось, — я не смею вас задерживать, несмотря на то, что мне не удалось выведать и половины информации. Отдаю вас в руки ФБР — думаю, простая медсестра из местного госпиталя более, чем бессильна.       — Вы многое сделали. Спасибо, — почти шёпотом, не в силах сказать громче, проговорил Жан. — Это… Всё это много для меня значит… И для сестры тоже.       — Я очень рада, правда, — снова тепло улыбнулась Маргарет Белтон, и взгляд её смягчился. — Всё будет хорошо. Я уверена, что закон будет на вашей стороне, и справедливость, и удача тоже. Я не верю, что кто-то позволит вас разлучить, это было бы самым настоящим кощунством. Тем более, у вас есть защита и поддержка, а это самое важное. И… — она замялась, — не удаляйте мой номер, пожалуйста. Я бы… хотела знать, что у Элоди всё в порядке, если… позволите. Берегите себя.       Маргарет незаметно вытерла слезу и встала из-за стола. Элоди протянула к ней руку и сжала пальцы — самое большее, на что была способна и тихо сказала:       — Спасибо. Возможно, благодаря тебе я попробую поверить в людей ещё раз.       Жан не видел, как за закрывшейся дверью кабинета Маргарет Белтон содрогалась от рыданий, как слёзы катились по её щекам, как больно закололо сердце от одних только мыслей о шестнадцатилетней девочке, что прошла через столько ужаса в своей жизни. Жан не видел, как лицо её сменилось удивлением, когда на столе Маргарет заметила несколько аккуратно сложенных банкнот — единственное, чем Жан мог отблагодарить её, если не считать оставленный в контактах номер телефона.       Жан в жизни не узнает, как Элоди напоминала её собственную давно погибшую внучку.