Два одичалых воронёнка

      — О чём вы так долго разговаривали?       Это первое, что спросила Элоди, покинув кабинет. Жан разобрал сказанное не сразу — всё думал, как Элоди зависла перед закрытой дверью и переступила порог лишь тогда, когда Жан дёрнул за ручку и подтолкнул сестру в спину.       Кроме того Жану придётся обратно привыкать к быстрому марсельскому говору, экспрессивной даже в спокойной обстановке речи — таков был его родной язык. Он не помнил, каково говорить с тем, кто поймёт и не пытаться говорить чётче, не пытаться вспоминать слова на других языках, а просто свободно позволить себе что-то говорить, не думая над каждым словом.       — О ком. О тебе.       — И что она говорила?       — Что всё будет хорошо.       — Так много не говорят о том, что всё будет хорошо. Обычно много говорят, когда всё плохо.       — А она много говорила о том, что всё будет хорошо.       Жан остановился и дождался, пока их взгляды встретятся.       — Всё будет хорошо, — медленно повторил он. — Я готов тебе это пообещать.       В её лице промелькнуло сомнение, усталость будто совсем захватила тело — от ощущения безопасности и спокойствия. Зажмурившись и потерев глаза, Элоди безуспешно попыталась прогнать сонливость.       — Ты хотя бы спала этой ночью?       Она зевнула, помотала головой и поправила лямку рюкзака на плече.       — Давай сюда, — протянул он руку, и Элоди нехотя передала ему рюкзак с одеждой, куда Жан сложил бесконечные коробки с таблетками. Всё же их было действительно слишком много.       — Про меня ты наслушался, а что у тебя с руками?       Элоди поймала его ладонь и показала ему, будто Жан никогда не видел собственные пальцы.       — Давай в другой раз? Нам ещё предстоит долгая дорога…       — А куда мы сейчас?       Жан задумался… Он мог бы думать об этом месте долго, взвешивать все за и против, но всё-таки ответил легко и наиболее подходяще:       — Домой.       — А потом?       — Что потом?       — Что будет потом?       — Я… Не то чтобы знаю. Или у меня есть какой-то конкретный план, я… Не знаю. — Жан перевёл дыхание, вспомнил о Браунинге и невольно поморщился. — Давай не сейчас. Надо ещё доехать до Калифорнии…       — Меня не заберут? Не выгонят?       — Конечно нет… С чего ты взяла?       — Глупая Маргарéт выглядела так, будто ты совершенно ей не понравился, — Элоди недовольно фыркнула. — Всегда задаёт миллионы вопросов, будто её знание французского позволит ей понять хотя бы половину моих ответов.       Жан не мог не позволить себе усмехнуться где-то глубоко в душе, где-то между переживаниями и страхом — Элоди, несмотря на все трудности и тяжёлую судьбу, сохранила в себе ту детскую вредность, медленно переросшую в сарказм и колкость. Его ждали действительно необычные дни, его рутина разбилась, но тревога, сжиравшая в машине, стала потихоньку отступать: Элоди способна сама передвигаться, она ровно дышит и язвит в свойственной им с детства манере.       Всё-таки они были похожи не только внешне.       Они вернулись в коридор, и Жан увидел картину, которую и ожидал увидеть: Кэт уложила голову на плечо Джереми, тот — на её голову, и они дремали, несмотря на врачей, проходящих рядом, несмотря на голоса проснувшихся пациентов. В окна уже медленно пробивалось солнце сквозь пелену туч и мелкого дождя.       Это был уже давно не день рождения Жана, но мысленно он ещё благодарил за подарок, что сделал ему… Кто? Жизнь? Судьба? Удача? Кому говорить спасибо?       Людям.       И Маргарет, что несколько недель выхаживала вредную девочку с горой проблем, и Джереми с Кэт, которые не думая ни секунды, рванули в другой штат за тысячу миль, и Лайле — за её поддержку и за звонок среди ночи. Она будто почувствовала момент, когда Жана вновь накрыла сильная тревога, когда Джереми дремал, а Кэт была слишком сосредоточена на ночной дороге, и позвонила ему.       — Джереми, — Жан мягко толкнул его в плечо и заметил лёгкую улыбку на его лице. — Джереми!       Джереми подскочил, отчего проснулась и Кэт, и оба сонно уставились на него.       — О, — первым делом подала сонный голос Кэт, — привет, малышка! Боже, ты почему маленькая версия Жана? Всё нормально? Я Кэт, кстати!       Элоди спряталась за Жаном, как ребёнок, коим она ещё и была, не решаясь подойти ближе, но и не решаясь отпустить Жана.       — А когда ты им скажешь, что я не понимаю ни слова? — донёсся её шёпот.       — Она не говорит по-английски.       — Вообще?!       — Вообще.       — Ох, это будет… немного труднее, чем предполагалось, — Джереми неловко усмехнулся. — Зато есть повод заниматься французским ещё более упорно, oui? Меня Джереми зовут.       Элоди медленно выглянула из-за спины Жана и нахмурилась.       — Мне они не нравятся, — едва слышно сказала она. — Мы же не поедем с ними?       — Прости, но мы с ними будем жить.       Она промолчала, а потом вздохнула:       — Нет…       — Элоди…       — Н-нет… Я…       Она совсем сжалась в комок и так казалась ещё тоньше и младше своих шестнадцати.       — Всё будет хорошо, я буду рядом и никому не дам тебя в обиду.       Но Элоди, схватившись за рюкзак на плече Жана, задышала совсем тяжело — он почти физически чувствовал нарастающую в её груди панику.       — Всё нормально? — спросил Джереми, и в ответ Жан едва заметно кивнул. Так сильно хотелось спать, усталость будто нахлынула волной и окатила с головы до ног. Их ещё ждала долгая дорога обратно, и Браунингу надо…       Он подумает об этом позже.       — Мы догоним, всё хорошо, — Жан дождался несмелого кивка Кэт, она передала ему пальто и толкнула Джереми в спину, в сторону выхода.       — Что такое?       — Мне они не нравятся, — упрямо повторила Элоди дрожащим голосом, и Жану ничего не оставалось, как сесть на стул, чтобы сравняться с ней ростом и посмотреть прямо в лицо.       Она совсем побледнела, обняла себя руками, сжалась и напряглась, вздрагивая от каждого шороха. Жану казалось, что Элоди боялась и его: то ли всё ещё не верила в происходящее, то ли отучилась от доверия, как от состояния и отношения к человеку, в целом. Оба варианта приблизили бы появление седины в его волосах.       — Они абсолютно безобидные, тебя никто не тронет, — Жан хотел поймать её руку, но Элоди отпрянула, ещё сильнее сжавшись.       — Это из-за них у тебя… шрамы?       — Нет, совсем нет…       Но даже нотки веры в её серебряных глазах не появилось, она задышала неровно и часто, и в этих судорожных вдохах Жан почувствовал приближающуюся к ней паническую атаку.       — Элоди, Мышка, всё хорошо. Всё закончилось, мы едем домой…       Но Элоди едва слышала его голос за пеленой взявшегося из ниоткуда срыва. Тогда Жану пришлось аккуратно взять обе её ладони и тихо произнести:       — Дыши со мной. Вдох. Выдох…       Уже десятки раз он слышал эту фразу, хоть и на английском, от Джереми, когда среди ночи Жан вскакивал от мучивших кошмаров. Просыпался Джереми мгновенно, едва заслышав тяжёлое дыхание, садился с позволения на кровать рядом, держал за руки, гладил переломанные костяшки пальцев и тихо шептал:

вдох и выдох.

      Иногда на его месте была Кэт, когда в Джереми побеждало желание угодить воле матери, но одно оставалось неизменным: сосредоточиться на дыхании другого человека и своём собственном — единственное, что спасало от ужасных панических атак.       Жан никогда не произносил эту фразу вслух, никогда не был тем, кто успокаивал и отгонял тревоги — только с Элоди. Что в детстве, что сейчас, несмотря на пропасть в шесть лет между ними: он старший брат, он обязан.       Сейчас центром его внимания была сестра. Не голодна ли она, не хочет ли спать, быстро ли отпустит её тревога, как перенесёт дорогу, когда ей надо пить лекарства, как она вообще себя чувствует — все эти мысли настойчиво крутились в его голове, что Жан даже не думал о собственном голоде, не думал о том, что не спал целую ночь и провёл её в дороге — наблюдая за пейзажами, погрузившись в свои переживания.       Убедившись, что дыхание Элоди немного выровнялось, Жан сам спокойнее выдохнул: он слишком сильно чувствовал её панику.       — Всё будет хорошо, ладно? Ты мне веришь?       И Элоди помотала головой из стороны в сторону.       «Хотя бы честно».       — Не потому, что ты можешь обмануть, а потому, что просто не знаешь наверняка, — проговорила она вполголоса, и Жан замялся, не в силах подобрать и слова.       — Давай уже пойдём в машину? Ты ела?       — Меня покормила Маргарéт.       — Замечательно…       От Жана не скрылось, как вновь Элоди застыла перед дверью, пока он её не открыл, и это стало его напрягать. Жан подумал бы об этом чуть дольше, если бы не сонливость и мучивший его голод. А потом и вовсе замер, наблюдая за Элоди.       Накрапывал дождик, но она не спешила спрятаться: встала прямо под ним и протянула раскрытую ладонь. Вода мелкими капельками покрывала кожу, и Элоди не сводила взгляда от этой картины. Оглянулась.       Осенний Техас пестрил красками, между туч пробивались лучи утреннего солнца. Элоди вдохнула свежий прохладный воздух полной грудью, зацепилась взглядом за машины, стоявшие на парковке у госпиталя. Всё её внимание с тревоги сфокусировалось на внешнем мире: на его звуках, ароматах и ощущениях.       Элоди тонкой кроссовкой наступила в лужу, специально, в этом Жан был уверен, и слишком долго наблюдала, как грязные капли стекали по белоснежной когда-то подошве.       — Дождь, — заворожённо прошептала Элоди и сжала влажную от капель ладонь.

***

      — Они слишком похожи, — тихо произнёс Джереми, когда убедился: Жан и Элоди крепко сопели на задних сидениях автомобиля после завтрака.       Поели они в обычной забегаловке, где Жан даже и не смотрел в сторону бургеров и придирчиво выискивал что-нибудь «нормальное» в меню. Зато Элоди, в отличие от него, готова была накинуться на любую вещь, что можно засунуть в рот, прожевать и проглотить.       В их перебрасывании фраз сквозь экспрессию южного французского от самих носителей и колкой интонации, Джереми даже сумел разобрать вопрос Элоди:       «Почему ты ничего не ешь?»       Хоть Жан на него не и ответил, Элоди не продолжила допрос: накинулась на еду жадно, чем даже испугала подошедшую к ним официантку.       Он слишком долго наблюдал за ними через зеркало — за спокойным лицом Жана, за Элоди, что свернулась калачиком, положив голову на его колени. Действительно похожи, очень похожи — Джереми казалось, что у них абсолютно одинаковые глаза, серые и уставшие. Даже дышали во сне они в такт друг другу, жались в поисках тепла и спокойствия, и Джереми не отводил взгляд от этой картины.       С самого звонка и новостей душу тянула неприятная тяжесть вперемешку с искренней радостью за Жана. Он старался не обращать на неё внимание, старался сосредоточиться на дороге или на мыслях о их ближайшем будущем (он даже позволил себе подумать о недавнем осознании своих чувств к одному очаровательному французу), но фоном в голове стучала одна и та же мысль.       — Я рад, что хотя бы у Жана всё будет в порядке с Элоди, — подал вновь он голос, только ещё тише, чтобы наверняка не разбудить, и Кэт быстро покосилась на него, чтобы не отвлекаться от дороги.       — Тебя что-то беспокоит, я права? — догадалась она быстрее, чем Джереми мог себе представить. Он нервно усмехнулся.       — Ничего такого… Наверное, это эгоистичные мысли, я не должен о таком думать…       — Не говори, что ты думаешь о своём брате…       Джереми тяжело сглотнул, сжал губы. Он чувствовал непреодолимую вину за свои эмоции, с которыми не мог совладать. Он знал, что Кэт можно и не отвечать — она просто констатировала факт, о котором догадалась, наверное, ещё перед выездом в Техас.       — Малыш, — позвала она, — это не эгоистично. Думаю, ты рад за Жана.       — Рад.       — Это главное. Вряд ли так просто и легко возможно избавиться от ассоциаций.       — Мы просто обсуждали как-то раз и… — Джереми зарылся пальцами в волосы. — Боже, ему тоже могло быть сейчас шестнадцать…       Он до боли закусил палец, когда почувствовал нарастающую тяжесть внутри — давнюю свою спутницу. Кэт даже предложила сделать остановку на обочине, выпить воды, но Джереми упрямо замотал головой из стороны в сторону — это точно не помогло бы, и он быстрее бы впал в большее отчаяние. Поскорее хотелось в родной Лос-Анджелес: Джереми нервно посматривал на время в телефоне, иногда открывал знакомый контакт и смотрел чересчур долго на последние сообщения, отправленные пару недель назад.       Джереми так адски хотелось забыться, чтобы ни о чём не думать. Каждый его день был расписан, словно в нём было минимум тридцать часов в сутки, не считая времени на сон, и он вертелся в круговороте событий, людей и мелких проблем настолько быстро, что никакая тревожная мысль не могла проползти в голову. Он привык к плотному графику, привык забивать мозг, привык действовать по инерции и на силе привычек, привык ездить быстро, но когда всё это сменилось бесконечно однообразной дорогой в тысячу миль, то все мысли, что прежде обходили стороной, будто разом протиснулись в голову — догнали.       Джереми всё без конца и без конца крутил прошлое, рассматривал со всех сторон, и иногда картинки мелькали настолько яркие, что он жмурился и пытался откидывать их, как смятый листок бумаги. Думал и о своей самой страшной ошибке в жизни, о страхе упустить важное, о вечно разочарованном взгляде матери, о грязных словах отчима, о презрении, которым буквально пропитались Брайсон, Аннализа и Джошуа, и о Лео — о его предательстве и о его крепких руках на шее.       Джереми в этом моменте, в грызущихся внутри него мыслях, отдал бы многое, чтобы безболезненно пропустить кусок времени и оказаться в его постели. Желательно до беспамятства пьяным и опьянённым его грубыми пальцами.       Может, даже не Лео — любой, кто угодно, кто будет видеть в нём не Джереми, не его очернённую душу, а просто его тело, просто чтобы не думать ни о чём хотя бы пару минут.

***

      С порога их встретила Лайла, которая будто бы выжидала у окна знакомый свет фар. На лице её расползлась улыбка, как только все зашли.       — Боже-боже, наконец-то! Я думала, сойду с ума без вас, и конкретно без тебя, дорогая.       Она оставила едва заметный след от помады на щеке Кэт, и девушка нежно улыбнулась ей в ответ, будто они действительно не виделись пару месяцев, а не несколько суток.       — И тебе привет, малышка! — протянула Лайла на раздражающий калифорнийский манер. — Добро пожаловать в Лос-Анджелес, в наш сумасшедший дом, и давай знакомиться.       — Она не понимает английский, — усталым хором разбили её ожидания Кэт и Джереми, и Лайла удивлённо захлопала ресницами.       — Не весь мир говорит на этом языке, — Жан буркнул, а потом указал на девушку. — Это Лайла, не переживай, она тоже хорошая, можешь не бояться.       — Я и не боюсь. Мне просто они все не нравятся.       — Дай им шанс, — ответил на это Жан и сам удивился собственным словам.       Во всей суматохе из-за верхней одежды, сумок и недовольного ворчания Джереми, жалующегося на дороги и отвратительных водителей, Жан не сразу заметил, как Элоди присела на корточки рядом с Бармаглотом. Она совсем напоминала любопытного ребёнка, да и он завилял хвостом, подставляя бока под её руки, будто щенок.       Она тихонько поздоровалась с ним, Бармаглот тявкнул в ответ, и Жан замер от этой картины. Это ещё больше напоминало сон, чем все прошедшие события, он ещё сильнее боялся проснуться — глаза Элоди почти засветились, и Жан понадеялся заметить её улыбку, но лицо его родной сестры оставалось таким же непроницаемым.       Трепет это вызвало не только у него — и Джереми, и Кэт с Лайлой замерли, наблюдая за их знакомством. Заметив тишину, Элоди боязливо покосилась в их сторону, осмотрела каждого с недоверием и перевела взгляд на Жана.       — Всё нормально, — попробовал успокоить он, и Элоди, видимо, совсем уставшая и смирившаяся с присутствием незнакомых ей людей рядом за долгую дорогу домой, вновь обратила всё своё внимание на собаку.       — А как его зовут? — тихо спросила она.       — Бармаглот.       — Бармаглот? Кто придумал это имя?       — Бармаглот Моро! — поправил Джереми, Элоди вздрогнула, и Лайла тут же больно ткнула его под лопатки.       — Всё, пошли-пошли, не нервируй девочку. Я вообще заказала нам всем пиццу, иди и возьми уже свой кусок.       — Ты так вежливо просишь меня заткнуться?       — Ты опередил мои слова: так что возьми свой кусок и заткнись, — фыркнула Лайла и ткнула его ещё раз, пока Джереми наконец-то не уселся.       — Кажется, ты совсем ей не нравишься, — вздохнула Кэт и схватила пиццу, присаживаясь рядом. — Боже, я будто сто лет не ела.       — Что ты уже успел натворить? — Лайла подбоченилась, но Элоди и от этого резкого жеста вздрогнула.       — Не поверишь — ничего.       — Да я заметила… Кажется, количество тревожников в этом доме растёт в геометрической прогрессии.       Элоди схватилась за рукав рубашки Жана, спрятавшись в тёмном углу коридора, и ему почти физически стало больно от свалившегося на плечи груза ответственности.       Он побоялся, что Лайла рассердится. Не покидала мысль, что она совсем не рада — изначально, с того самого звонка, а теперь её недовольство усилилось.       — Пошли, мы тебя тоже накормим, — вдруг улыбнулась Лайла Элоди. — Жан, ты теперь переводчик, давай-давай! Можешь бояться, сколько угодно, просто знай — рано или поздно ты привыкнешь к этому месту.       Жан перевёл слова Лайлы, и она протянула девочке руку. Элоди потопталась, тихо выдохнула, и очень-очень неуверенно протянула ладонь, которую Лайла несильно сжала.       — Пошли есть вкусную пиццу. А потом у нас будет экскурсия по дому.       — И откуда у тебя столько энергии? — сонно проговорила Кэт, совсем свалившись на плечо Джереми.       — Всё в порядке: я спала два часа за последние сутки!       И в Лайле энтузиазма действительно было на всех четверых… пятерых. Их теперь пятеро. Эта мысль заставила Жана ненадолго застыть, пока Лайла не протянула ему небольшую пластиковую коробочку.       — Прости, дорогой. Я расспросила Кэт о том, что бы ты съел, и это у них было самое приближённое. Я всё ещё не научилась готовить, но оставить тебя голодным с дороги было бы отвратительно. А ещё я оставила Элоди кусочек твоего торта — угости её обязательно.       Элоди покосилась, услышав своё имя, но промолчала, а потом всё её внимание переключилось на еду. Она сидела совсем в сторонке от всех, даже от Лайлы, и он устроился рядом, прикрывая её собой от любопытных и порядком уставших Троянцев.       Жану подумалось, что он достал бы всю пиццу мира, несмотря на свои принципы, если бы это вызвало у Элоди улыбку.       — А почему ты опять не ешь со всеми? — прошептала Элоди.       И Жан не знал, что ответить на это. Он задумался.       — Просто хочу сейчас вот это, — расплывчато буркнул он.       — Ты снова не ешь со всеми.       Жаг замялся под взглядом её внимательных глазах, будто Элоди пыталась заглянуть в душу — это уже были не глаза того ребёнка, который остался где-то в воспоминаниях Жана. Звучал не её детский голосок, в нём промелькнула между усталостью строгость и напряжённость. Наверное, если бы происходящее было сном, то Жан видел перед собой ту маленькую беззащитную Элоди.       А сейчас перед ним действительно сидела её выросшая версия, которую Жан не мог себе даже вообразить.       Он сжал её ладонь, попробовал подобрать слова, но все они застряли в горле.       — Всё в порядке, — только и сумел произнести Жан, но этот ответ, судя по тихому фырканью, Элоди не устроил.       Втроём Троянцы снова принялись обсуждать то дорогу, то всякие мелочи, что произошли за это время, — было вновь что-то знакомое и привычное в их бессмысленных разговорах, в которых Жан всегда был только слушателем, пока он не подумал о сестре рядом. Всё произошло так быстро, и пальцы отчего-то вновь казались нечувствительными, а в голове осел туман.       Она теперь рядом…       Элоди наблюдала за всеми, будто считывала поведение каждого. Это трудно без понимания языка — Жан знал не понаслышке. Вспомнил свои первые дни рядом с Троянцами — уже почти не помнил подробностей, которые растворились за эти полгода и слились в одну бесформенную субстанцию. Наверное, Элоди чувствовала себя также в новом месте с новыми людьми.       Но успокаивало Жана лишь то, что он был рядом, и ей не придётся справляться с этим в одиночку, как когда-то пришлось ему.       А ещё Жану отчаянно не хотелось, чтобы её мысли возвращались к воспоминаниям — к любым воспоминаниям о прошлом, какими бы они не были.       Однажды Жан пообещал, что подарит ей новую жизнь, и он знал, что это обещание обязательно должно исполниться, чего бы это ему не стоило…       Лайле энергии хватило и на экскурсию — она оживлённо рассказывала о кухне и о комнатах, показала, где ест Бармаглот, пока Кэт лениво распласталась на диване. Джереми уехал к себе — была уже глубокая ночь, они не спали нормально последние два дня, и Жан даже ни разу не слышал, как он разговаривал с матерью по телефону. Нужно было быть абсолютно глухим и слепым, чтобы не заметить, как её контроль после переезда в квартиру схватил Джереми за горло — Жан даже удивился, с какой лёгкостью он рванул в Техас, сделав один-единственный звонок.       В Лайле же через край бил её бешеный энтузиазм, несмотря на просьбы Кэт пойти наконец-то в кровать — Жан еле успевал переводить и позволял себе опускать половину подробностей, когда Лайлу совсем заносило.       — Так, смотри, это наша с Кэт комната. Обязательно стучись, если что — это главное правило, — Лайла дождалась, когда Жан это переведёт, — а вон та — комната Жана и Джереми.       — Это — моя.       — А почему она назвала два имени? — в голосе Элоди сквозило недовольство. — Ты же говорил, он здесь не живёт!       — Элоди, — мягко сказал Жан, дождавшись, когда она посмотрит ему в глаза, — всё будет нормально. Пожалуйста, поверь мне.       Но Элоди только сильнее нахмурилась.       — Всё нормально? — обеспокоенно спросила Лайла, и Жан неуверенно кивнул.       — Прости, думаю, она просто очень устала.       — Пошли тогда, я покажу тебе твою комнатку!       Открыла дверь, впуская их внутрь, и Жан замер.       Третья комната квартиры обычно использовалась ими, как недосклад — особо и вещей не накопилось. За этот месяц её правда ни под что конкретное не приспособили — даже пыль лежала там же, где была изначально, как только они переехали. Со временем дверь вообще перестали замечать: места в других вполне хватало, чтобы разместить столы, Бармаглоту вполне хватало места в кухне-гостинной, и часто он спал вместе с Жаном на кровати (первые разы он обязательно сдерживал порыв его прогнать, а потом это вошло в одну из рутинных привычек).       А теперь это была полноценная маленькая комнатка.       Половина неё всё также осталась выложена кирпичом, зато теперь здесь пахло чистотой, а главное: стояла кровать, небольшой стеллажик и даже тумбочка, лежал мягкий на вид светлый ковёр с длинным ворсом.       — Я тут немного постаралась, — Лайла скромно-игриво заправила прядку волос за уши. — Да, это не конечный вариант, но нам всем ещё предстоит обжить это место. Элоди будет с нами за компанию.       — Я… не знаю, как тебя благодарить… — искренне и тихо произнёс Жан.       — Поверь, простого «спасибо» мне будет более, чем достаточно, — улыбнулась Лайла. — Нам достаточно. Можешь считать это подарком, дорогой, или выражением нашей общей радости за ваше воссоединение, чем угодно. Просто будь счастлив и зарази счастьем свою сестрёнку.       Жану так отчаянно хотелось спрятаться, особенно от своих мыслей о злости и недовольстве Лайлы. В нём боролись две стороны: одна вопила, что он не заслужил это, а другая рычала ей в ответ — это же сестра, это ради неё. Эти противоречия разрывали, сверху давила усталость, и Лайла будто почувствовала это: невесомо поцеловала его в щёку, помахала Элоди и оставила их, пожелав спокойной ночи и прикрыв дверь.       — Ладно, ты был прав: она хорошая, — отвлекла его от мыслей Элоди своим тихим уставшим голосом. — А это правда моя комната?       — Твоя.       — Только моя?       — Да.       — Почти как было в Марселе… — еле слышно сказала она и аккуратно уселась на заправленную новую кровать. От этого сердце Жана больно кольнуло.       Маленькая комнатка Элоди в Марселе была совсем немного больше, но и здесь оказалось достаточно места, чтобы вместить человека, чей рост был едва больше пяти футов.       Ему всё ещё было страшно думать, что перенесла эта невообразимо крохотная девочка.       — А это… твоя квартира? — спросила вдруг Элоди, и Жан задумался.       — Можно и так сказать… Так что здесь ты будешь в безопасности.       Он присел на корточки рядом и взял её за руки. Всё же Элоди была невообразимо маленькой и худой, будто совсем не выросла с тех пор, когда они виделись последний раз. И Жану очень хотелось, чтобы мысли о сне поскорее ушли — то прикосновение, что снилось ему последние две недели и казалось таким явным, сейчас напоминало выдумку по сравнению с настоящей ладонью Элоди в его руке — такой же маленькой и тёплой. Жану так отчаянно хотелось запрятать её от всех, стать тем самым драконом из её любимых сказок и никогда никого больше не подпустить.       И только тогда, держа Элоди за руку в полумраке комнаты, после долгой и почти бесконечной дороги, Жан будто распахнул глаза.       Перед ним сидела Элоди.       Он слишком много думал о снах, что забыл о существовании реальности, как таковой. Его сердце почти остановилось, Жан тут же вспомнил и о разговоре с Маргарет, и всё это, абсолютно всё было

в з а п р а в д у.

      Ему казалось, что испытывать то, что он испытывал, было неправильно. Наверное, надо было радоваться, а что-то в нём продолжало бесконечно раскалываться от любой мысли, пока Элоди не потрепала его по волосам — как в детстве, каждый раз, когда могла дотянуться до его головы.       — Что это за дверь? Лайла не рассказала, — и указала в сторону стены.       — А, это… — Жан даже забыл про дверь в этой комнате. — Ванная.       Элоди нахмурилась — ванную комнату Лайла показывала в другом месте.       — Она не общая, а отдельная. Лично твоя.       — Отдельная?       — Да. Просто мы здесь редко бывали, и я даже забыл, что здесь есть ещё комната. Лайла, наверное, тоже…       Он открыл дверь, но здесь тоже было чисто и убрано, а на полочке стояли разные баночки с шампунями и гелями. У Элоди засветились глаза на мгновение, она рассматривала Жана с нескрываемым изумлением — первая эмоция, близкая к положительной, что он увидел на её лице за это время.       — А там балкон, кстати, — он указал на узкую стеклянную дверь. — Мы им почти не пользуемся, так что придумаем, как тебе его обустроить, если захочешь…       Но на это Элоди едва заметно и абсолютно безразлично дёрнула плечами.       Жан чуть не уснул сидя, пока дождался её из душа. Убедить её пойти туда утром у него не вышло — Элоди заупрямилась. Он успел расправить постельное, аккуратно уложить одеяло, взбить подушку — руки делали это будто сами, по давней привычке. Сколько бы лет не прошло, Жан оставался навсегда старшим братом.       Лайла отыскала даже пижаму — было немного великовато, но в целом с размером она угадала. Без конца Элоди гладила мягкую светло-сиреневую ткань.              Она реагировала на каждый шорох, на каждый звук с улицы, вздрагивала и почти не сводила взгляда с Жана, в её взгляде он видел страх — и как он хотел забрать весь этот страх и эту боль, чтобы Элоди спокойно выдохнула. Он как-нибудь переживёт этот груз, каким бы тяжким он не был, лишь бы Элоди хоть раз улыбнулась, чтоб душа не болела и во взгляде исчезли все переживания.       Подоткнув ей одеяло, как в детстве, Жан сполз на пол, откинул голову на кровать и прикрыл глаза. Усталость, накопившаяся за несколько суток, навалилась с новой силой, и веки стали совсем тяжёлыми. Элоди свернулась в комочек, стала ещё меньше, и у Жана дрогнуло сердце.       — Я найду тебе ночник, — тихо-тихо проговорил Жан, чтобы не спугнуть подступающий сон.       — А почему ты не идёшь спать?       — Пойду. Ты усни, главное.       Она тихо угукнула, отчего-то вздрогнула, Жан чувствовал её тяжёлое дыхание, местами становящееся судорожным. Элоди то ворочилась, то сильнее натягивала одеяло, ухватила Жана за ладонь, и он держался из последних сил, чтобы не уснуть рядом с кроватью. Сначала Элоди — одно из давних правил, которые сохранил в себе мозг. Жан мог не помнить многое: как-то психотерапевт сказал ему, что абсолютно нормально забывать травматичные моменты жизни и вместе с ними что-то хорошее, но многие правила его неписанного кодекса старшего брата остались с ним, словно на подкорке мозга.       Когда мимо дома проехала машина и свет её фар проник в комнату, Элоди вскочила и схватилась за одеяло с истеричным всхлипом.       — Тише-тише, всё в порядке, я тут, — успокоил её Жан. — Ляг обратно. Я ещё никуда не ушёл.       Всхлипнув опять, Элоди зарылась под одеяло почти с головой и протяжно выдохнула.       В комнате вновь повисла тишина, лишь неровное дыхание Элоди её разбивало, шорохи одеяла, её неконтролируемые вздрагивания.       — Жил-был один французский король… — начал тихонько Жан, и в темноте увидел, как Элоди распахнула глаза. — Дожил он до старости, а детей так и не дождался…       — Ты помнишь?       — Конечно. От начала и до конца.       Её копошения стали реже. Она ещё немного поёжилась, и ближе к середине сказки Жан услышал, как дыхание Элоди стало размеренным и медленным. Жан тихо-тихо рассказал сказку до самого конца, ибо светлые воспоминания о таких моментах было единственным, что спасало его в самые худшие годы жизни. И он бы не удивился, если бы Элоди сказала то же самое…       …Элоди засмотрелась на тёплый свет ночника, что оставлял резные узоры на потолке маленькой-маленькой комнатки. В её окна всегда светил яркий солнечный свет, виднелись крыши домов, а внизу, украшенные фиолетовыми бусинами, росли кусты ежевики.       Когда на Марсель спускалась ночь, Жан включал этот маленький ночник на тумбочке. Кажется, это была маленькая жёлтая звёздочка. Она могла даже греть руки и немного душу. Элоди не помнила, когда эта звёздочка появилась в её маленькой-маленькой комнатке, но Жан всегда говорил, что сорвал её с неба, пока Элоди спала. И Элоди верила, что большой и сильный Жан действительно нашёл большую лестницу и добрался до тёмного полотна неба, сорвал звёздочку и принёс ей в подарок.       Даже в ту последнюю ночь, когда Элоди знала, что звёздочку больше никогда не увидит, когда поняла, что перестала она светить не потому, что Жан ушёл, а потому, что в ней сели батарейки; даже когда поняла, что небо — это не потолок где-то далеко, и мир не один большой дом под этим потолком — всё равно верила, что Жан действительно однажды полез на небо по большой лестнице.       — …И король этот уступил свой престол младшему сыну… Конец. А почему ты ещё не спишь?       — Я просто думаю, — хмуро ответила Элоди, и Жану очень захотелось разгладить морщинку, что пролегла меж её бровей.       — О чём?       — О принцессе Мышке! Вот зачем ей принц? Он глупый!       — Почему он глупый?       — Потому что он ничего не сделал сам! Всё делала Мышка, понимаешь? Она спокойно бы жила без этого глупого принца.       И Жан только усмехнулся.       — Она же его любила. И он её.       — Ну и что? Он глупый! Ничего не сделал, — и она нахмурилась только сильнее и задумалась глубоко-глубоко. Жан уже зевал, моргал медленно, но всё сидел на кровати Элоди, пока она сосредоточенно о чем-то думала и рассматривала свою любимую картинку в этой книжке — с принцессой Мышкой, между ушек которой сверкала золотая корона.       А потом спросила:       — А что вообще такое эта любовь?       И сон Жана исчез будто по щелчку пальцев, и он удивлённо уставился на сестру.       — Во всех сказках говорят про любовь. Но что это? Принцы женятся на принцессах, а эти принцессы, как принцесса Мышка, что-то для них делают. Почему? Я не понимаю!       — Думаю, я не могу ответить на твой вопрос, — Жан растерянно пожал плечами.       — Почему? Ты же взрослый.       — Не совсем…       — У тебя в возрасте уже целых две цифры!.. Эх, мой маленький старший брат, я думала, ты знаешь всё.       — Прости, Мышка, что я не могу знать всё, — и он поцеловал её в макушку, поправляя одеяло. — Может быть, когда-то ты мне что-то расскажешь, и я буду знать. А сейчас нужно спать, а то мама будет ругаться, уже поздно.       Элоди завозилась, пытаясь устроиться поудобнее, пока не уткнулась куда-то Жану в бок — он уже продумывал, как ему теперь аккуратно подняться, чтобы её не разбудить.       — А у тебя будет принцесса?       Жан замялся.       — Я же не принц.       — И хорошо, что ты не принц — они глупые и бесполезные, — пробурчала Элоди. — Ты… как рыцарь. А я хочу, как принцесса Мышка. Только не на петухе, а на настоящем драконе! И без принцев! Они глупые!       Элоди тихо вздохнула, понимая, что действительно уже пора спать — она очень не любила, когда оставалась наедине лишь с тёплым светом своей звёздочки.       И Жан только едва заметно улыбнулся, когда она закуталась поудобнее в одеяло и тихонько засопела, совсем утомлённая своими рассуждениями маленькой принцессы…

***

      Джереми прокрался в дом. Только дверь, которую он неуклюже выпустил из рук раньше времени, предательски хлопнула, и он зажмурился и почти перестал дышать, будто его вдох мог действительно разбудить мать и отчима. Стянул обувь, и на цыпочках, на ощупь пополз к комнате. В темноте и полуночной тишине скрип ступенек под ногами казался таким оглушающе-громким, что Джереми всерьёз подумал, что заплатит кому угодно, чтобы это недоразумение исправили — не могли ступеньки настолько громко скрипеть.       Он почти выдохнул, пока не заметил, что в личной комнате матери горел свет — больно дрогнуло сердце. Закусив губу, Джереми попытал удачу пройти мимо, пока материнский негромкий голос не остановил его.       — Джереми Алан.       Обречённо выдохнув, он приоткрыл дверь и заглянул внутрь своим абсолютно невинным взглядом.       — Присядь.       Матильда даже не оторвалась от книги, когда произнесла это. Её тёмные волосы, абсолютно такие же, как и у Джереми, были аккуратно собраны, читала она под светом тёплой лампы полусидя на мягком диване. Эта комната была маленькой, здесь было мало мебели — лишь этот диван, тумба, лампа и стеллаж, доверху набитый книгами. Здесь Джереми бывал редко, но лишь потому, что его любовь к спорту пересилила любовь к литературе.       Каждый раз, приходя сюда даже по просьбе, он чувствовал, будто вторгается в личное пространство, в единственное место, где его мать может быть не просто матерью, женой и доктором, а просто Матильдой. Здесь даже пахло иначе, чем во всём доме, чем-то близким к уюту и спокойствию.       Он присел на краешек дивана, и тут же о себе дала знать усталость — от дороги, от стресса, от страха всплывшей наружу правды. Держался Джереми непринуждённо, даже старался лишний раз не кусать губы, но слишком хорошо знал мать и знал, что это не спасёт.       — Как прошли выходные?       — Нормально, — Джереми пожал плечами.       — И у этой девочки?       — У Лайлы? Да… и у Лайлы… У нас всё нормально.       Тот холод в глазах, которые Матильда не отводила от книги ни на секунду, прошёлся по рукам и позвоночнику Джереми. Он физически ощущал её недовольство, запрятанное за абсолютно каменным выражением лица, и просто терпеливо ждал хоть какого-то вопроса дальше. Или чтобы она пожелала доброй ночи. Что угодно — только не холодное молчание, от которого Джереми стал заламывать пальцы.       — Я думал, тебе нравится Лайла, — выдавив остатки сохранившегося где-то задора, сказал Джереми. — И что ты только за, что мы провели эти выходные вместе.       — Я же говорила, что вокруг неё последнее время крутится много неприятностей.       — Но на этих выходных всё было хорошо. Без приключений. Ничего такого. Обычные выходные.       Остановило несвязный поток лишь негромкое «угу», и Джереми затих. Он выжидал момент, когда же сможет наконец-то встать и уйти к себе, но его тело будто приросло к дивану, и пошевелиться лишний раз стало чем-то невозможным, будто любое его движение привело бы к непоправимым последствиям. Джереми продолжил лишь наблюдать за лицом Матильды, чтобы увидеть хотя бы дрогнувшую бровь или момент зарождения её улыбки, но вместо этого всё ещё видел перед собой холодную статую.       — Как погода в Техасе?       Замерев, Джереми даже перестал на секунды дышать, просто не в силах вдохнуть кислород. Его прошибло холодным потом, но было так глупо предполагать, что никто из людей отца его отчима не обнаружит в Техасе знакомую машину со знакомым номером. Он попытался совладать собой и хриплым неуверенным голосом произнёс:       — Хорошая.       — И почему ты можешь ответить на этот вопрос?       Под холодным взглядом матери, которым она впервые одарила Джереми за это время, он неловко замялся и прикусил щеку.       — Мам, ну правда не было другого выхода, — Джереми сглотнул ком в горле, даже не в силах отвести взгляда, — Жану сообщили, что его сестра в Техасе. Она считалась… типа пропавшей без вести или что-то такое. А ему позвонили и сказали, что с ней всё в порядке и надо её забрать…       Матильда будто даже и не моргала, и Джереми совсем замялся от её холода.       — И нет, он не мог забрать её на самолёте…       — Опять Жан?       — Будто ты поступила бы иначе на моём месте…       — Ты мог хотя бы не врать для начала.       — Я же знал, как ты отреагируешь! А ведь даже ничего страшного не произошло, да, длинная дорога, нервы, проблемы, но в итоге: всё в порядке, Жан наконец-то встретился с сестрой, — с лишней экспрессией проговорил Джереми, а потом добавил то, что вырвалось будто само собой: — И, если бы надо было, я бы съездил в Техас ещё раз.       — Опять Жан? — настойчиво повторила мать, и Джереми протяжно выдохнул. — Кажется, дело всё-таки не в Лайле, а в нём. К этому мальчишке так и липнут проблемы.       — Ну какие проблемы?..       — У нормальных людей сёстры не пропадают без вести!       — И братья не умирают!       Джереми осознал слишком поздно и замер. Матильда ничего не сказала — Джереми лишь увидел, как её губы сжались в тонкую полоску, и она вернулась к чтению книги, и тот холод, который он ощущал физически, заставил его поёжиться.       — Мам? — протянул он, но её брови лишь едва заметно дрогнули. — Мам, прости…       Надавить на самое больное, абсолютно не подумав о последствиях — в этом весь Джереми. Он виновато напрягся, словно так бы действительно мог искупить свою вину.       Матери нельзя напоминать о Ное.       О младшем сыне, которого она так сильно любила, который был похож на неё, словно отражение в зеркале. Брайсон и Аннализа отличались более заострёнными чертами, у них был отцовский взгляд, и Джереми с каждым годом всё легче различал в них внешность Трента — особенно в брате. Джошуа вобрал в себе черты обоих родителей, а вот они с Ноем были копией матери. Такие же более мягкие, веснушчатые, с тёмными волнами пушистых волос, оба солнечные любимые сыновья.       Только в себе Джереми со временем тоже стал замечать отцовские черты, а вот Ной в их сердцах так и остался маленьким светлым солнцем, который ещё хоть как-то держал брак родителей, который был главной материнской опорой после их развода и который умудрялся мирить своих сиблингов после каждой ссоры. Светлый мальчишка, нёсший на себе груз ответственности и чувствующий так остро чужие эмоции, переживавший их — и взамен не получивший такого же внимания.       Джереми быстро заморгал, сглотнул тяжелый ком, сверху добила и усталость, и чувство вины, и он сдался: улёгся на небольшой диван, подогнув ноги ближе к животу, макушкой упираясь куда-то в бок матери.       — Прости, — прошептал он. — Из-за его сестры я последнее время только и думаю о Ное.       О том, что этот мальчик ещё мог увидеть жизнь, о том, что он просто нуждался во внимании, в человеке, что отогнал бы сжиравшие его душу мысли. Ноя никто не убедил, что однажды станет лучше и легче, что однажды, когда ему уже будет шестнадцать, в жизни появится одна кудрявая французская девочка. Джереми казалось, что нелюдимая вредная Элоди обязательно нашла бы с неразговорчивым Ноем общий язык — такие люди словно чувствуют друг друга без слов и понимают, что за мысли и переживания кроются в душах.       Джереми хотел бы увидеть его взросление, как его светлая голова, очернённая убивающими тревогами, озарилась, как он познакомился бы с Элоди, но маленького Ноя не убедили, что тяжесть в душе — временное дело, и что он не виноват в разводе родителей. Все были слишком заняты собой: тогда всё ещё Ноксы оказались непомерными эгоистами, и лишь Ной переживал за каждого.       — Прости. Я не подумал… Но эта поездка стоила всех потраченных нервов и вранья. Я рад, что Жан не будет чувствовать вину всю жизнь.       Джереми едва слышно всхлипнул, позволил себе минутную слабость побыть маленьким искренним ребёнком, прижимаясь головой к маме. Она запустила ладонь в его волосы, словно приняла извинения, поглаживала аккуратно и нежно, заправляла отросшие прядки за ухо. Когда-то Джереми лежал вот так чаще, даже несмотря на насмешки Брайсона, который не нуждался в таком количестве внимания и тепла, а потом матери совсем стало не до него.       Защипало глаза, тяжесть в душе стала совсем невыносимой, но Джереми даже не заметил, как уснул на мамином маленьком диване, окутанный флёром такого родного и успокаивающего запаха.