Два одичалых воронёнка

      Снова клетка.       Если раньше в этом были виноваты исключительно люди, то теперь причиной стало нечто другое. Оно давило физически, но уже изнутри.       Одеяло казалось настолько тяжёлым, что даже чтобы перевернуться на другой бок Элоди прикладывала столько усилий, что уставала почти сразу же. И ела мало — на это тоже не было сил.       Жан быстро догадался, что она ничего не ела, пока его не было рядом: её чрезмерно внимательный брат следил за уровнем супа в кастрюле, за грязными тарелками, которые не прибавлялись в раковине.       Но Элоди не могла себя пересилить. Даже когда её тело накапливало достаточно сил, чтобы подняться с кровати, даже когда она делала шаги в сторону двери, то замирала перед ней, не дыша.       Ей нельзя покидать комнату.       Единственный человек, которого она видела, был Жан: он никого к ней не подпускал, а Элоди и не хотела хоть кого-то видеть. За две недели (Элоди не знала точно, сколько прошло времени, так говорил Жан, а у неё не было ни одной причины ему не верить), единственное живое существо, переступившее порог, передвигалось на четырёх лапах и ложилось куда-то у спины, согревая лопатки.       Жан кормил, ругал за ковыряние дурацких ранок на коже, которые не спешили заживать; заставлял пить таблетки, вставать в душ и туалет. И Элоди так хотелось бы от этого отмахнуться, доказать, что она может сама, но терялась и терялась во времени и ощущении себя в пространстве.       Вместо сказок вечерами он рассказывал о тренировках, а однажды даже поведал о домашнем матче, который они выиграли. Элоди быстро теряла суть, путалась в терминах и именах, но и Жан не требовал всё запоминать. Ей просто было достаточно засыпать под его тихий спокойный голос, под родной французский язык, который она не слышала много-много лет.       Элоди долго пыталась осознать, что ей уже исполнилось шестнадцать, ибо для неё время давно перестало существовать. Это был тот возраст, которого ждал Жан в детстве, чтобы сбежать вместе с ней из родительского дома, и оба эти факта Элоди прокручивала в голове постоянно.       Ей часто снились сны, которые путались с реальностью. Иногда она просыпалась среди ночи от ощущения чужих рук на коже, иногда ей казалось, что на спине вновь расползаются красные полосы, а иногда болели внутри абсолютно все органы до тошноты. И она задыхалась. Шептала молитвы и просила прощение, не засыпала, пока не звонила Жану, и пока он не приходил, чтобы запрятать её мысли с горьковатым привкусом прошлого настолько далеко, насколько это было возможно.       Иногда Элоди просыпалась с мыслью, что надо бежать. Её тело будто ещё существовало по инерции. Возможно, давили стены. Отсутствие других людей рядом. Некого было спасать и успокаивать самой, и Элоди чувствовала свою беспомощность.       Будто налитое свинцом тело ощущалось тяжёлым балластом. Как вообще она выжила, раз сейчас не могла пошевелиться? Сверлила взглядом одну-единственную точку, механически ела еду, которой кормил Жан, даже особо не разбираясь, что именно она ела. Снова напоминала себе беспомощного больного ребёнка, который даже не понимал, где он находится, и проваливался в сон почти незаметно.       — Элоди! — судя по интонации, Жан позвал её не в первый раз, и Элоди встретилась с ним взглядом. — Нам нужно кое-куда съездить.       Элоди вспомнила, как пару дней назад Жан вышел на балкон и долго сверлил взглядом телефон. Она наблюдала за ним через узкую стеклянную дверь, видела, как он не решался нажать на одну-единственную кнопку. Но нажал. Говорил долго, уставившись в пол, прикусывая губу, а потом вернулся слишком задумчивым, и Элоди была уверена: разговор между ними сейчас — прямое продолжение той самой сцены.       — С тобой… хотят побеседовать.       — Кто?       — Люди, которые должны помочь с документами. Тебе нужно в больницу…       И Элоди зажмурилась до кругов перед глазами.       — Почему от меня просто не могут отстать? — прошептала она едва слышно. — Я просто хочу нормальную жизнь. Я не верю, что нормальным людям задают столько разных вопросов.       — Все мои ты игнорируешь.       — Думаешь, кто-то другой окажется лучше тебя?       — Скорее… настойчивее. Им нужна информация, а я уже сказал, что мы согласны на всё это, только если я буду рядом с тобой.       Она тихо выдохнула. Ей так хотелось, чтобы Жан никогда ничего не узнал.       Элоди верила и молилась, что, возможно, настанет день, они увидятся вновь, и всё станет хорошо: родителей не будет рядом, и каждый выстроит нормальную жизнь так, как захочет. На деле Бог преподнёс этот дар, вложил в руки, но с условием пройти нескончаемые испытания: и тяжёлые одеяла, и свинцовые конечности, и чьи-то вопросы, и всплывшую правду.       Тогда Элоди себя одёрнула. Она так неблагодарно обходилась с этим даром от Бога. Этот дар родился после стольких умерших детей, которые желали подобного, наверное, даже больше, чем она.       И тогда Элоди подумала про себя, спросила: «а если я пройду и это, ты пообещаешь мне нормальную жизнь?».       А другой вопрос мучил бесконечно: «а почему выжила именно я?».       И Бог, который так в неё верил, и она верила в него, не дал бы ответа ни на один. Он бы проложил дорожку, сплёл нить судьбы, по которой Элоди придётся пройти, и поцеловал в макушку, соединив вновь их дороги с Жаном.       Она должна была сказать «спасибо», но вместо этого чувствовала тяжесть костей и ноющую пустоту в груди.       — Пожалуйста, Элоди… — Жан вновь говорил, как маленький, как тогда, когда просил съесть ещё ложку.       Но Бог словно сам толкал её к этому решению: Элоди действительно стала чувствовать себя хуже, почти как в первые дни в госпитале, которые она едва помнила, а от одного только вида таблеток начинало тошнить. Возможно, ей правда нужно в больницу.

***

      Жан почёсывал распластавшегося на его коленях Бармаглота, пока ожидал сестру. Вещей, что передала ей Маргарет, было совсем немного, но Элоди будто решила перемерить весь свой скудный гардероб. Наверное, Жан не мог её винить, возможно, должен был ей чем-то помочь, но ему слишком не хотелось нарушать её спокойствие. Вспомнил слова Кэт, что Элоди сможет разобраться с базовыми действиями сама, но его ощущение сна и предчувствия выросло в огромный тревожный ком.       Жан стал хуже соображать на тренировках, ибо последние две недели пролетели как в тумане. Что-то подобное было в Гнезде: мозгу было легче отключиться и не думать, чтобы не сойти с ума. Здесь же ситуация оказалась чуть иной — мыслей стало настолько много, что реальность Жан с трудом осознавал.       Зато ему почти перестали сниться кошмары: после учёбы, тренировок, готовки и роли сиделки Жан засыпал, когда голова едва успевала коснуться подушки.       Именно поэтому он не услышал звона ключей и звука открывающейся входной двери.       — Жан? — позвал тихий голос, и он вздрогнул, увидев перед собой лицо капитана.       — Я думал, у тебя не получится приехать, — первое, что пришло в полусонную голову, проговорил он, и Джереми только улыбнулся и присел рядом.       Его рука потянулась к Бармаглоту, но зависла в воздухе, и он неловко опустил её на обивку дивана.       — Рад, что ты решился… не молчать. Рассказать? Как-то… разобраться во всей ситуации?       По итогу Джереми совсем замялся, откинулся на спинку, и капюшон его худи съехал на лоб.       А Жан и не решился. Была б его воля — он никому бы не рассказал об Элоди. Она жила где-то в давних счастливых воспоминаниях, а сейчас была и живым подтверждением, что всё это не оказалось выдумкой больного мозга, и фактом того, что больше её в этих воспоминаниях нет. Элоди не осталась маленькой девочкой на берегу моря, а стала жертвой чего-то настолько страшного, что все проблемы Жана меркли на этом фоне. И он, в отличие от упрямой сестры, что какой-то ярой хваткой цеплялась за жизнь и скалилась на любого пугающего её человека, слепо поверил одной только фразе мужчины, которого он видел первый и единственный раз в жизни. Жан не мог простить себе, что уже несколько раз похоронил её в своей душе, попытался смириться с этой мыслью и научиться жить дальше, пока Элоди… Ему ещё предстояло узнать, пока Элоди делала что, и Жан даже боялся предполагать, но нужно было начать хоть с чего-то. Было бы настоящим кощунством возводить вокруг Элоди прутья золотой клетки, пока она мечтала разломать их к чертям. Он всё же взял в руки телефон. Посверлил его взглядом, но написал:       Передай своему дяде, чтобы поменял информаторов.       Джереми покосился в его сторону, но задавать лишних вопросов не стал, и Жан едва заметно выдохнул.       — Спасибо, что попросил меня довезти вас, — внезапно произнёс Джереми, отвлекая Жана от бесконечных мыслей.       — Я не понимаю.       — Ты попросил о помощи с сестрой. Я это ценю.       Жан только фыркнул, не понимая собственные эмоции.       — Кэт говорила, что у тебя с этим проблемы. Да и я сам вижу, будто ты не хочешь, чтобы Элоди вообще кто-то видел или помогал тебе. В общем, это похоже на прогресс.       Только тогда Жан осознал, что оторвал капитана от важных дел ради сестры. Как будто что-то абсолютно неправильное, за чем последует жестокое наказание или отработка, но Джереми даже говорил простое спасибо.       Не в силах совладать с потоком мыслей, Жан уже хотел было расковырять пальцы, как ноготь наткнулся на преграду в виде свежего пластыря, которые Джереми теперь привозил пачками. В итоге он переложил фыркнувшего Бармаглота на колени Джереми, буркнув: «Это твоя собака», и постучался в комнату. Ничего не последовало, поэтому Жан медленно приоткрыл дверь и увидел, как Элоди стояла посреди комнаты в той же грязно-фиолетовой футболке. Заметив Жана, она будто отмерла от ступора.       — Пошли? — протянул он ладонь, но Элоди не спешила за неё ухватиться. — Лапу давай.       Он всё ещё удивлялся, как легко вспоминались привычные фразы из детства.       — Давай лапу, — настойчивее повторил Жан, и Элоди боязливо потянулась к его пальцам.       Ему пришлось почти вытаскивать сестру из комнаты. Гигантская разница в росте и весе позволила бы Жану взять её на руки и потащить к выходу так, ибо их уже ждали и стоило бы поторопиться, но он не хотел быть человеком, лишившим её воли.       Жаль, что экскурсия Лайлы оказалась совсем напрасной: полусонная Элоди тогда вряд ли запомнила хоть что-то, а спустя две недели заточения забыла и это: иначе оценить её бегающий по стенам и мебели взгляд было невозможно.       Джереми приветливо улыбнулся ей и помахал, и Элоди задышала часто, сглотнула и отпустила пальцы Жана. Он не успел и глазом моргнуть, как дверь комнаты закрылась с оглушительным хлопком, что даже Бармаглот испуганно тявкнул и спрыгнул с коленей Джереми.       — Элоди?       — Что он здесь делает?!       — Он просто отвезёт нас и всё.       — Зачем?       — У меня нет машины. Элоди, нас ждут и…       — Нет.       — Элоди?       — Нет! Я не поеду. Ты о таком не предупредил!       И Жан зарылся ладонью в волосы и больно потянул за прядки.       — Элоди?       Тишина пугала, и Жан опустился на пол, уперевшись лбом в дверь, и протяжно выдохнул совсем без сил.       — Элоди, пожалуйста, пойдём…       Подперев спиной несчастную дверь, он откинул голову и устало прикрыл глаза. Жан не понимал, что делать и что говорить.       — Эти подростки, — неловко хмыкнул Джереми и подошёл к нему, пару раз стукнул костяшками пальцев.       — Нет, Жан!       — Это не Жан, — сказал он мягко, и Жан вздрогнул и перевёл на него взгляд. — Я немного знаю французский. И я не хочу… Как будет «обидеть»? — тихо спросил он, — не хочу обидеть тебя, правда. Я хороший друг Жана…       Тишина за дверью стала почти оглушающей. Джереми присел рядом, и тепло его тела было единственным, что оставляло в реальности. Жан едва совладал с собой, чтобы не придвинуться немного ближе.       — Как вы меня до сих пор терпите? — тихо проговорил Жан и почувствовал на себе взгляд.       Он слишком много думал о схожести с Элоди. Слишком много думал, что было огромное количество людей, которые суетились рядом, пытаясь ему помочь, но каждый раз Жан скалился, как подбитая испуганная собака. Спустя всего две недели в роли няньки Жан устал настолько, что уже не мог подбирать правильные слова даже на французском. Люди же вокруг терпели его характер больше полугода.       — Мы и не терпим, — улыбнулся мягко Джереми. — Да, иногда с тобой трудно, но это явно не «терпение». Что-то другое. Желание помочь, наверное. Вряд ли ты «терпишь» Элоди, вот так и мы.       Жан вздохнул. Не выдержав тяжести мыслей, его голова упала на плечо Джереми, и он был готов поклясться, что капитан стал дышать через раз. Вряд ли это помогло бы избавиться от усталости, но Жан всё равно был благодарен, что Джереми оставался рядом. И сейчас, и вообще. Жан всё ещё не понимал, какую цену он заплатит за бесконечную доброту.       Но сейчас, пока голова Жана лежала на крепком плече, пока он вдыхал привычный запах приятного одеколона, об этом думать совершенно не хотелось. Ни о чём думать не хотелось.       — Мы узнаем хотя бы часть правды? — прямо спросил Джереми, и Жан тяжело выдохнул.       — Тебя Лайла подослала?       — Может быть.       Жан протянул ноги, чтобы дотянуться до ворса ковра — раз уж теперь ему нельзя ковырять руки, он пытался отыскать любые формы усмирения бешеных мыслей в голове. Джереми быстро уловил это глупое бессмысленное действие, и поймал пальцами его носок. Глупо, бесконечно глупо.       А потом и вовсе положил голову на его.       Жану всё ещё было тяжко признавать, что физическое утешение ему нравилось. Мелкие касания, мимолётные поцелуи в щёку, чужое тепло, особенно от Джереми, от которого его исходило настолько много, что можно было укутаться, как в большое толстое одеяло. Жана разнежила Калифорния и Троянцы, они заставили его чувствовать то, что он никогда не чувствовал, не позволял себе чувствовать и никогда бы не подумал, что вообще почувствует. И Жан проговорил мысль, которую крутил бесконечно долго последнее время:       — Я сам… боюсь узнавать правду.       — Эй, Жан… Жан-Ив, — тихо позвал Джереми, и тот фыркнул, — всё хорошо будет, слышишь? Потому что… главное, что сейчас всё нормально, вы встретились и всё такое. Вы рядом. В безопасности. Если бы у меня был шанс на подобное, то я ни на секунду бы не задумался о прошлом, каким бы оно ни было. Только вперёд. А мы будем рядом — совсем маленькая поддержка в дополнение к той гигантской, которую вы можете дать друг другу.       Глупый Джереми. Жан не чувствовал себя в безопасности, наоборот — все его страхи обострились. Стоит Морияма узнать о живой сестре, так у них появится ещё больше рычагов воздействия. Как глупый Джереми мог так легко рассуждать о безопасности? Как такой же глупый Нил позволял себе не закрывать рот на камеру? Как Элоди, явно пережившая ещё больший ужас, чем все они вместе взятые, мёртвой хваткой цеплялась в саму жизнь?       И почему сам Жан чувствовал себя до сих пор сидящим в коробке дрожащим подростком?       От боли в груди спас Джереми, несильно потянув его за носок, словно почувствовал участившееся дыхание. Тогда вместо всех вопросов, что бесконечно крутились в голове, Жан лишь спросил:       — И почему тебе не всё равно?       — Уверен, ты знаешь ответ, — почти не раздумывая ответил Джереми.       Наверное, Жан правда знал, знал слишком давно, но недостаточно, чтобы в это поверить и чтобы позволить себе вообще прокручивать подобное в голове. Знал, но все даже позабытые страхи обострились с появлением в квартире Элоди вновь, и думать об этом стало совершенно невыносимо. Жан знал ответ: он был в лёгких касаниях, долгих взглядах и стремлении во что бы то ни стало рвануть в ненавистный штат в ночь, успокаивая панические атаки и тревожные мысли.       Но это вряд ли был ответ на вопрос: «Почему?».       Он нехотя поднял голову, услышав протяжный разочарованный вздох — в офисе ФБР правда уже их заждались, и постучал ещё раз.       — Мыша, нас ждут. Я буду рядом, слышишь?       Тишина.       Жан поднялся, приоткрыл дверь, но Элоди в комнате не оказалось. Его сердце по ощущениям остановилось; судорожно осмотрев пространство, подняв одеяло и даже заглянув под кровать, Жан совсем остолбенел. Куда эта Мышка могла пропасть?       Её выдал тихий всхлип со стороны ванной, и Жан расслабленно выдохнул. Сидела Элоди на полу в темноте, обняв колени, и даже не спешила поднимать голову в сторону брата.       — Элоди?       — Я не хочу.       — Понимаю, но… — Он присел рядом на корточки. — Я бы тоже не хотел мучить тебя всеми этими допросами. У нас нет другого выхода. Если бы он был, то я сделал бы всё, чтобы…       — И с ним ехать не хочу… — перебила Элоди, сильнее сжимаясь в комок. — Он меня раздражает. И ещё разговаривает абсолютно ужасно. Это ты его научил?       И Жан замотал головой.       — Марсельский, — с недоверием фыркнула она, но Жан упрямо отнекивался под её неверящим взглядом. — Он отвратительный.       — Ты видела его единожды.       — Да, но всю дорогу сюда при любом возможном случае он не переставая пялился. Просто знай, что за дружелюбием может скрываться, что угодно. Я не хочу, чтобы он со мной разговаривал. Не хочу, чтобы подходил ко мне и к тебе тоже.       — Это мой капитан — я тебе рассказывал.       — Какая разница?! Почему ты так его защищаешь?       Жан судорожно выдохнул, пытаясь привести чувства и эмоции в порядок. В нём медленно, но закипало предательское отчаяние вперемешку со злостью на самого себя. Наверное, он мог придумать другой способ, чтобы Элоди оставили в покое, но вряд ли его художественных навыков хватило бы на рисование настоящих документов для похода в больницу. Заплатить кому-то, кто не задал бы лишних вопросов, у Жана просто не было возможности — всю прошлую неделю им вчетвером пришлось растягивать остатки зубной пасты, а Лайла то и дело томно вздыхала без лишнего стакана баблти.       Банально Жан мог попросить Лайлу отвезти их, но весь день она была занята, а откладывать дальше всю эту неприятную процедуру Жан уже просто не мог.       — Почему ты его защищаешь? — твёрдо отчеканила Элоди.       — Потому что он пока не сделал ничего плохого.       — А ты ждёшь этого?       Жан испугался холода в её серых глазах и не нашёлся с ответом.       Зацепившись за раковину и отмахнувшись от помощи, Элоди поднялась на шатающихся ногах. Каждое движение приносило ей адскую боль и выматывало, и Жан всерьёз задумался взять её на руки. Однако Элоди, превомогая себя и все болезни, что сжирали её хрупкое юное тело, выползла из ванной комнаты.       — Всё равно не хочу никуда ехать. Можешь просто им передать, что я сбежала из Франции и всё?       — Ты сбежала из Франции?       — Да, — её голос дрогнул. — Когда родителей арестовали.       — Ты знаешь, сколько миль от Франции до Америки?       — Километров, — недовольно фыркнула Элоди, и Жан замялся. — Какая разница, как я добралась, если я уже здесь?       — Элоди… — мягко позвал Жан и протянул руку. — Я знаю, что ты не хочешь об этом говорить. Но я знаю, что ты не сбегала из Франции.       Элоди поджала губы и насупилась. Что-то в Жане продолжало ломаться с треском, когда он видел её такой, но ничего не мог сделать.       — И что ты знаешь?       Жан не видел её лица, но слышал, как дрожал надломленный голос.       — Просто знаю, что ты не сбегала из Франции. Всё. Больше никаких подробностей.       — Врёшь, — только и сказала Элоди, но всё-таки упрямо добралась до двери…       Всю дорогу до офиса они провели в молчании. Элоди жалась к двери машины и стеклу, лишь бы быть подальше от Джереми, а Жан поглядывал на неё через зеркало. И всю эту бесконечную дорогу каждый провёл в своих мыслях и переживаниях.       Напоследок Джереми пожелал удачи, но Жан нуждался не в удачи, а в крепких нервах пережить всё это и получить наконец-то спокойствие в виде документов. Джереми даже предложил пойти всем вместе, однако Жан нашёл в себе силы отказаться.       Хотя ему правда было страшно и неуютно от одного только вида знакомого офиса ФБР и лица Браунинга, который Элоди сразу не понравился. Единственное, что спасло от её побега, так это крепкая хватка Жана.       На него давили стены душного помещения, вина, что пришлось притащить сюда Элоди, хотя этого она не хотела.       Жан знал, что они были чужими здесь: и в этом офисе, и в этой стране. Если бы ему пришлось разбираться с проблемами неизвестных детей, почти сирот при живых родителях, то он бы выгнал их туда, откуда они появились. Почему до сих пор никто не сделал то же самое с ними оставалось загадкой.       За стол перед Элоди села женщина — это было ещё одно условие, которое выставил Жан Браунингу, который наблюдал за ними с экрана монитора. Элоди хоть и поморщилась, а Жан почувствовал, как под его ладонями напряглись её плечи, но даже не предприняла попытки подняться и сбежать — либо действительно приняла неизбежное, либо факт присутствия женщины с мягкими чертами лица вызывал не настолько сильную тревожность, какую мог бы вызывать мужчина.       — Можешь звать меня Эмма. А тебя, значит, зовут Элоди, правильно? — начала она мягким тоном на французском, и Элоди слабо кивнула. — Это мы о тебе уже знаем. Но есть некоторые вещи, о которых я хотела бы спросить. Просто знай, что в любом случае я буду на твоей стороне, договорились?       Элоди напряглась и замялась.       — Твой брат, чтобы ты знала, находится в программе защиты свидетелей. Обычно в неё включены и родственники, поэтому тебе абсолютно ничего не угрожает. Я понимаю, что тяжело верить словам, но это так.       Жану было больно видеть, как Элоди практически неосознанно обнимала себя за плечи и рыскала взглядом по небольшой душной комнате.       — Ты хочешь, чтобы Жан присутствовал здесь?       — Да, — твёрдо ответила Элоди и вцепилась в его ладонь на плече в подтверждение своих слов, — если вы его выгоните, то я не скажу ни слова.       Его маленькая вредная сестра оказалась упрямее и твёрже характером, чем он мог себе вообразить. Жан всё ещё боялся и предположить, что пришлось ей пережить и как больно было о таком вспоминать и рассказывать, но Элоди всё равно отказалась выгонять его отсюда — то ли от страха, то ли от осознания, что правда наружу так или иначе однажды всплывёт.       — Знаешь своё полное имя?       — Элоди-Клэр Моро, — не задумываясь ответила она, сосредоточив всё внимание на заусенцах. Жану очень хотелось стукнуть её по ладони, чтобы перестала себе вредить.       — А дату рождения?       — Двадцать пятое октября девяносто первого.       — И имена родителей?       — Эрве и Хлоя. Всё это имеет значение?       — Конечно имеет, — расплывчато ответила Эмма, что-то записывая в блокноте. — Вся информация о тебе пригодится для восстановления документов. А ещё мы должны знать, что с тобой случилось и как ты оказалась в Америке.       — Я сбежала из Франции, когда родителей арестовали, — заученно ответила Элоди, и Жан уже начинал верить её словам, настолько уверенно она говорила об этом. Но неужели информаторы Стюарта Хэтфорда оказались так неправы? Неужели кто-то сумел сбить их с толку, и были ли в этом замешаны Эрве и Хлоя? Жан даже вообразить себе не мог, кто именно ведал информацией об Элоди и кто мог воспользоваться этим против девочки, а самое главное — с какой целью? У Жана подкосились ноги — он с сестрой мог вогнать всех Троянцев в такое бедственное положение, что пожар в доме показался бы маленьким неудобством.       В глазах потемнело от одного только осознания, но он остался стоять за спиной Элоди и держать её плечи, показывая тем самым, что он рядом и готов её защитить, если того потребуют обстоятельства.       — Я просто напомню, что ты должна говорить правду. Любая ложь может сыграть не в твою пользу, а факты наоборот ускорят твою интеграцию в общество.       Элоди судорожно выдохнула, но Жан боялся сказать и слова, осознавая своё шаткое положение. Любую фразу могут посчитать каким-нибудь тайным шифром или чем угодно, и его попросят на выход, несмотря на все протесты. Жан не боялся правительства, не боялся надменных лиц, что наблюдали за ними через стекло, не боялся внимательного взгляда Браунинга, которому тут же кто-то рядом с ним переводил каждую фразу, с экрана маленького монитора — в первую очередь он боялся за сестру, боялся сделать ошибку, которая привела бы Элоди к истерике и множеству других вопросов от этих людей.       Очень хотелось запрятать её от всех, но Жан понимал, что это единственный выход.       В кармане пиликнул телефон — Жану не нужно было смотреть в экран, чтобы угадать, кто ответил на его сообщение.       — Элоди, — мягко продолжила Эмма, — давай ещё раз: как ты оказалась в Америке? Ты можешь не упоминать абсолютно все подробности, если не готова об этом говорить, но хотя бы в общих словах.       — Сбежала… — тихо повторила Элоди.       — Откуда?       — Из… — запнулась она, — из рабства…       Внутри Жана что-то треснуло окончательно. Он почти слышал хруст этого чего-то от одного только слова. Жан знал про это. Жан слышал про это. Жан до последнего верил, что это чья-то ошибка.       Жан сломался, когда это произнесла сестра. Он слышал её участившееся дыхание, чувствовал, как она задрожала, и так хотелось сбежать с ней отсюда.       Даже Эмма, наверняка видевшая многое за свою службу, напряглась.       — Сначала это был Алжир, — тихим голосом продолжила Элоди, и сердце Жана больно ударилось о рёбра, — потом Мексика. Последние пару… месяцев? Я не уверена.       — Мексика?       Элоди угукнула, и Жан заметил вопросительный взгляд Эммы, направленный в его сторону. В ответ он лишь замотал головой и пожал плечами — про Мексику сам слышал впервые. Тело обдало холодным потом.       — А если я всё расскажу, то вы пообещаете мне, что оставите нас в покое? — фыркнула Элоди, и Эмма удивлённо захлопала глазами. — Я не хочу, чтобы меня забрали от Жана.       — Я готова тебе пообещать, что я буду на твоей стороне.       — Вы не поняли. Не надо быть на моей стороне — оставьте меня с Жаном.       — Если быть откровенной, — начала Эмма, и Жан испугался её задумчивого тона, будто она подбирала слова, чтобы сказать неудобную правду, — у нас нет оснований разлучать вас, даже если ты не расскажешь какую-то информацию…       — Эмма!       — Тише, мистер Браунинг, — осадила она его, — вы говорили, что не будете влезать, если того не потребуют обстоятельства. Так вот… Рабство, про которое ты говоришь, дело очень серьёзное. И твои показания могут помочь спасти людей, которые остались там. Тем более, про Алжир мы были наслышаны, а про Мексику — нет.       Жан ожидал, что Элоди взбунтуется и перестанет отвечать на вопросы, раз услышала о гарантиях, что их не разлучат, но на его удивление перевела дыхание и начала говорить — тихо и с большими паузами, словно вытаскивала из мозга воспоминания, что он так отчаянно пытался стереть.       Алжирский торговец оружием, тот самый знакомый их матери, перепродал Элоди за долги в Мексику, в наркокартель недалеко от границы с Америкой. Хоть Элоди и знала слишком мало подробностей из-за языкового барьера, это казалось ей очевидным. Мексиканский барон нуждался в девушках её возраста — таких Элоди видела множество. Днём они работали, вечерами же две или три обязательно исчезали и появлялись только утром.       Элоди не потребовалось много дней, чтобы понять, что с ними происходило, а впоследствии и убедиться, что её догадки были верны.       По скромным подсчётам Жана перепродажа Элоди произошла за пару месяцев до того, как информаторы Стюарта «узнали о трагедии в Алжире» — одним словом, никакой Элоди на тот момент в Алжире уже не было, и Жан заскрипел от злости зубами — кто-то посмел накормить его ложью, в которую он с лёгкостью поверил.       А потом Элоди узнала о перевозчике наркотиков в Америку. Зная, что Жан находился именно там, она ночью прокралась в его машину, спряталась, что позволял сделать её небольшой рост и худоба, а потом выбралась уже за границей, угрожая ему оружием, найденным в багажнике.       — Меня посадят за то, что я выстрелила в человека? — вдруг спросила Элоди, и Эмма отвлеклась от своих записей.       — Нет…       — А за то, что я умею выращивать марихуану?       Эмма замялась, но всё-таки собралась с духом.       — Если ты не будешь пользоваться знаниями на заднем дворе дома.       — Мы как раз живём в квартире, — медленно протянула Элоди, заламывая пальцы.       Если выйдя из офиса, Жан увидит свою голову не полностью седой, то это уже будет большой победой.       — Раз ты, по нашим данным, позже оказалась в госпитале Техаса, означает ли это, что того барона мы должны искать где-то недалеко от границы с Техасом?       — Не знаю, — честно ответила Элоди — её голос совсем поник от усталости, — из меня плохой свидетель. Да и вряд ли вы сможете сделать хоть что-то: я сама видела, как легко они делят деньги с полицией и как пугают простых людей. Нет смысла.       — Ты помнишь людей, которые были с тобой?       И Элоди честно замотала головой из стороны в сторону — Жан не сомневался, что тогда её мысли были забиты исключительно побегом, стоило только узнать, где она находилась и услышать хоть что-то об Америке.       Элоди всегда помнила о Жане, встретиться для неё было единственной целью существования. Его сердце больно кольнуло — сам Жан от ужаса в своей жизни забывал о сестре в самые отвратительные моменты и не думал, что оставит её одну в мире, если осуществит задуманное в выпускной вечер.       — Что насчёт Алжира?       И Элоди громко сглотнула ком в горле и замолчала.       — Мы можем сделать перерыв…       Но она снова замотала головой, словно хотела побыстрее расправиться с этим, в чём Жан её, несомненно, поддерживал.       — Возможно, моё пребывание там — месть Франции от Алжира, — Элоди помолчала ещё с минуту, прежде чем продолжить. — Я помню некоторые имена, — её голос дрогнул. — Вы… сможете найти их семьи и сказать, чтобы они… больше не ждали, если ещё ждут?..       Лицо Эммы будто постарело на пару лет за это время, но она кивнула и открыла чистую страницу блокнота, готовая записывать каждое имя.       Элоди говорила долго. Самые разные имена, самых разных национальностей, иногда столь длинные и необычные, которые Жан никогда не слышал. Запнулась Элоди только на имени «Ванесса», а на попытку Эммы переспросить, лишь отмахнулась и замотала головой.       — И ещё… — остановила её Элоди, когда женщина уже хотела закончить список, — ещё… Люси де Токвиль. Вы ведь… сможете связаться с её семьёй в Париже?       — По крайней мере мы знаем, где искать… — выдохнула Эмма. — Тебе есть, что о ней рассказать?       Жану было легко разглядеть, как пальцы Элоди, что она пыталась спрятать от него под столом, стали окровавленными. Слишком, даже очень, Элоди напоминала его самого, но после рассказа сестры Жану казалось кощунственным хоть в чём-то их сравнивать.       — Есть, — хрипло произнесла Элоди, — чтобы никто и не думал сомневаться, что я побывала в аду.       Тело Жана покрылось мурашками…

***

      Кажется, тогда Элоди было четырнадцать.       Она давно перестала считать дни и хотя бы немного ориентироваться в датах — они слились, как один большой и страшный кошмар, вся её реальность, её жалкое существование. Но она точно помнила, что уже научилась прикрывать глаза так, чтоб их не иссушал жестокий песок Сахары, научилась прятаться так, чтобы кожу не уничтожало палящее солнце, научилась не мёрзнуть холодными ночами.       Неизвестные люди, говорящие на самых разных языках, постоянно менялись. Элоди мало кого запоминала. Кто-то умирал от жажды и непосильной работы, кто-то просто появлялся и также быстро исчезал.       Это было то время, когда она перестала бесполезно лить слёзы, чтобы не сушить лишний раз организм и не привлекать излишнего внимания к себе, которым никогда не была, к своему сожалению, обделена. Если и не помнила самых разных людей из разных уголков мира, то помнила монстров. Их страшные лапы. Помнила свои истошные крики, помнила синяки и кровоподтёки.       И давно, совсем давно, перестала чувствовать себя человеком — лишь мясом и ресурсом в чужих руках.       Только холодными ночами баюкала таких же, как она, детей, пела им французские колыбельные, видела, как они растут — детей без воли и какого-то самосознания Хозяину было намного легче перевоспитать под себя. Они беспрекословно слушались и выполняли любое поручение, даже не зная языка.       Не зная языка и успокаивались от колыбельных Элоди.       Детьми было легче управлять — Элоди знала это по себе. Тот момент, самый переломный момент в переломном периоде жизни, пришёлся на её смирение. Смирение, что здесь она и умрёт.       Стало бы это спасением? Элоди всегда казалось, что да. В складах оружеторговца была целая выставка способов ускорить неизбежное, но Элоди, ведомая исключительно привычной рутиной, откладывала и откладывала этот день. Возможно, ей хотелось бы и выстрелить хоть в кого-то. Или перестрелять большую часть находящихся здесь мужчин, чтобы дать кому-то шанс вернуться туда, где солнце не такое мучительное, а пески не такие горячие.       Ей некуда было возвращаться. Мир не подарил ей home.       Если Жан жив, то он обязательно её простит за этот поступок.       А почему всё ещё оставалась жить Элоди было её главной загадкой.       И именно тогда, когда отчаяние почти захватило с головой, когда она перестала и думать о сопротивлении и почти физически ощущала в руках тяжесть пистолета, жаркие пески и ледяные ночи захватили

её.

      Она плакала от грубости страшных монстров и людей вокруг, когда словно мешок закинули её под навес. Элоди наблюдала за всем этим в дальнем углу, окружённая спящими детьми. И слышала всхлипы, чувствовала её дрожь издалека и не сводила взгляда. Её кто-то пнул, и только тогда плач утих.       А потом Элоди услышала французский.       Её сердце больно сжалось. Элоди не требовалось разбирать каждое слово, чтобы понять — звучал парижский, акцент её матери, такой родной до боли в душе, до фантомных синяков на коже, ни один из которых не сравнился бы с синяками нынешними.       И Элоди, которая могла общаться лишь через песни и звучный голос, позволила себе маленькую вольность подползти к ней.       — Не реви, тут такое не любят.       Она вздрогнула, съёжилась, когда пнувшая нога зашевелилась вновь.       — Тут все говорят на французском?       — Мечтай.       Страх в её карих глазах был почти осязаем, различим даже в темноте пустынной ночи.       — Меня зовут Люси, — шмыгнула она, и Элоди подумалось, что это имя ей больше не понадобится. — И мне страшно…       Ночная тишина вновь грозилась разрушиться от её плача, нога рядом в опасной близости была готова ударить вновь.       — Привыкай.       — Ты давно здесь?       — Без понятия.       — А сколько тебе лет?       Элоди протяжно вздохнула, и Люси осеклась.       — Мне четырнадцать. И сейчас я хочу в Париж, домой… Боже, спаси мою душу…       Она вновь тихонько зашептала, и, как бы Элоди не пыталась разобрать, не понимала ни слова. Заметив, как Люси дрожала от холода, Элоди отыскала куски старой ткани, которые использовались вместо одеял, и накинула ей на плечи. Люси вздрогнула, поморщилась, шмыгнула ещё раз.       — Ничего, — её голос дрожал, — меня обязательно отыщут родители. И заберут отсюда. И тебя тоже отыщут.       Элоди не стала говорить ей правду.       Так в жизни Элоди появилась причина ещё немного отсрочить неизбежную участь.       Люси была красивой девочкой. Истинной француженкой, с карими широко распахнутыми глазами и длинными ресничками. Её кудри были гуще и пышнее, чем у Элоди — её волосы давно превратились в жалкое подобие шевелюры Люси, но Элоди никогда не завидовала ей, а просто была рада, что её, хоть и пока что, не постигла подобная участь.       Люси напоминала ей куколку. Куколку, которая осталась лежать на кровати в Марселе. Однако, Элоди быстро осадила эту глупую мысль — от куколки на кровати в Марселе наверняка избавились также, как и от неё: выкинули в мусор ненужную вещь.       Люси говорила, что они были очень похожи: две французские кудрявые девочки, но сравнивать себя с куколкой Люси в голове Элоди было почти преступлением. Элоди знала, что голод и вечная жажда отобрали у неё не только силы, но и мягкую бледноватую кожу, и яркий свет в серых глазах.       С той ночи они таскали друг для друга еду. Находили одеяла. Спали, прижавшись поближе, согревали ладони и ступни ледяными ночами, и Элоди, давно забывшая о силе человеческого прикосновения, находила в её ещё мягких ладонях потерянное пару лет назад спокойствие. Глаза Люси горели, когда Элоди пела, а её песни становились хворостом, что поддерживал огонёк неугасающей веры в душе парижской куклы.       — Почему ты шепчешь перед сном? — однажды спросила Элоди и увидела её улыбку, совсем слабую и потихоньку гаснувшую.       — Молюсь.       — Что это значит?       — Молитва? Это когда ты просишь что-то у Бога. Я прошу, чтобы мои родители нашли ко мне путь. Они заберут и тебя и вернут твоим родителям, я обещаю!       Элоди нахмурилась — этого кошмара она и боялась больше всего.       — А твой Бог поможет?       — Конечно, глупая! Он всем помогает, ты главное верь и молись.       Люси нащупала что-то под слоями ткани и показала ей. На ладони в свете луны сверкал серебряный крестик, и Элоди рассматривала его долго-долго, а потом подняла глаза на её лицо.       — Спрятала, чтобы не отобрали. Вот он меня защищает. Ты тоже молись!       — Я не умею.       — Не надо уметь. Надо верить. И говорить искренне, не желать никогда никому зла, и он услышит и поможет.       — Я тоже верила, что меня спасёт дракон, — скептично хмыкнула Элоди.       — Точно глупая… — на лице её внезапно расцвела грустная улыбка. — Бог в тебя верит. И каждый, кто молится, обязательно попадает в рай.       — В рай?       — Это особенное место. После смерти — рай. Где ничего не болит и всегда всё хорошо и спокойно.       — Ты веришь и в рай? — спросила тихо Элоди, и Люси быстро закивала.       И снова в тишине и завывании ночного ветра Элоди пыталась вслушаться в её молитву…       Люси действительно была куколкой. Её будто не брала жестокость и беспощадность Сахары, хоть и копна волос стала заметно реже, а под ногтями забивалась грязь.       Люси была куколкой. В Париже, рядом с родителями, о которых она говорила с благоговением и почитанием, под лучами ласкового солнца, она, окутанная цветочным флёром духов, однажды заблистала бы — неважно где, но сияла бы, пылала жизнью и любовью к ней. Пока Элоди пела колыбельные детям, ей было достаточно просто находиться рядом, чтобы освещать мысли и дарить надежду, ей было достаточно держать Элоди за руку в ночи и шептать молитвы.              Сахаре Люси не понравилась, словно само солнце ревновало свет внутри неё, что будто лился по венам. Поэтому куколка Люси привлекла внимание монстров.       Элоди боялась, что их лапы доберутся до неё, но всё оказалось не настолько страшно — её определили в дом Хозяина маленькой служанкой (и один только Бог, которому стала молиться и Элоди, ведал, что произошло с прошлой).       Днём она убиралась в доме, чистила одежду, готовила, а ночью возвращалась обратно спать под общий навес. Но никогда не жаловалась — работа в доме, а не под палящим солнцем, доступ к воде и даже мылу это лучшее, что могла подарить безжизненная жестокая пустыня.       И тогда Элоди впервые сказала Богу «спасибо». Спасибо, что Люси, что так отчаянно молилась, не задыхалась от жары и песка.       Элоди тогда почувствовала нечто странное в душе. Почувствовала вообще хотя бы что-то, вместо безразличия и немого смирения, которое привила ей пустыня. Почувствовала, будто где-то, совсем на маленьком островке её заполненной песком души, зародился оазис. В этом маленьком оазисе проклюнулся росток веры, веры в Люси, веры в её жизнь, веры в Бога и в то, что он верит в ответ. Веры, что больше никогда страшные лапы её не коснуться, веры, что найдётся выход, веры, что однажды Жан её крепко обнимет и поцелует в макушку.              Тогда Элоди совсем выкинула из головы мысль о складе с оружием.       Однажды, когда Элоди уже совсем валилась с ног, таская тяжёлые кувшины с водой к дому Хозяина, из окна выглянула голова Люси.       — Нам надо поменяться.       — Что?       — Лезь в дом, — быстро прошептала она, и Элоди оглянулась: никого из монстров Хозяина не было рядом, как и его самого. Тогда Элоди быстро удалось проникнуть внутрь в ничем не примечательное здание и облегчённо выдохнуть в его удивительно прохладных стенах.       — Думаешь, не заметят разницы? — фыркнула Элоди, и Люси схватила со стола отполированную до блеска ложку.       С её искривлённого отражения на Элоди смотрели две девочки, кудрявые француженки. Элоди вряд ли назвала бы себя куколкой, но не отметить их сходство было бы глупостью. А когда Люси натянула платки на лицо, то она замерла от увиденного. Вряд ли монстры запоминали лица, и хитрая Люси решила этим воспользоваться.       С тех пор вера в Бога разрослась в душе Элоди, и она стала тихонько молиться в звёздное небо над головой, ведь Люси уверенно сказала, что Бог следит за ними именно оттуда и наверняка видит их родителей, что ищут, сбившись с ног, к ним путь.       Но на фразе про родителей Элоди не стала зацикливаться.       Элоди не знала, сколько точно прошло времени. Её новые будни рядом с Люси снова слились в одно страшное воспоминание, она пропитывалась новым страхом — страхом быть замеченной Хозяином, но они продолжали и продолжали изредка меняться.       Иногда после этого Люси долго плакала и не разговаривала с Элоди, но всё продолжала и продолжала спасать её от изнурительного труда под солнцем. Всегда возвращалась, когда палящее солнце уходило на покой, и ждала её за углом перед сном.       Вместе они заучивали имена людей вокруг и молились за них, когда души уходили на покой. В полуденное пекло или в ледяную ночь Элоди без конца и без конца прокручивала в голове имена. Раньше ей казалось, что это бессмысленно, иметь имя в месте, где ты лишь инструмент в чужих руках, но Люси де Токвиль оставалась для неё Люси де Токвиль. Имена, что носили люди, умирающие от жары Алжира, были тонкой ниточкой, что связывала их с прежней жизнью. С нормальной жизнью, о которой стала грезить и молиться Элоди. И если у неё был хотя бы шанс принести эти имена с собой в ту самую нормальную жизнь, о которой ей однажды поведала Люси, то она обязана была сделать это.       Но однажды Элоди её не дождалась.       Вернувшись из дома под навес, где измученные монстрами и Сахарой люди готовились ко сну и спорили за последние куски ткани, она не нашла Люси. Территория владений Хозяина была огромной, и Люси могла быть где угодно, но Элоди поборола свой страх, страх чужих лап, чтобы брести и брести мимо сараев и полуразваленных домов и палаток монстров, проваливаться в остывавшие пески. Она поборола страх, попросив защиты и веры у Бога — отыскать её, свою Люси, свою парижскую куклу, что передала, что заразила верой и смыслом её душу. Которая позволила ей не обжигать ноги песком каждый день.       Её Люси.       Она молилась и молилась, и Бог помогал: он спрятал луну за тучами, чтобы Элоди не заметили монстры, он остудил песок, он проложил следы, украшенные красными каплями, по которым и пошла Элоди. Её сердце бешено колотилось в глотке, никогда, никогда за страшное время здесь она не бежала в ночи ни за кем, но это была Люси, её лучик света, её надежда.       Шмыгая и утирая нос грязным рукавом, Элоди брела и брела по территории Хозяина, чувствовала, словно руки монстров вновь и вновь хватают её за ноги, но упрямо шла, ведомая лишь верой в неё Бога.       И он привёл её. Привёл к Люси за обветшалой постройкой, привёл, показал, что она здесь, и Элоди облегчённо выдохнула. Глупая, спряталась!       Она подбежала к ней и замерла. Замерла от больно ударившего в нос металлического запаха, от запаха пота и сигаретного дыма. Её Люси полусидела, опершись на старую стену, и дышала едва-едва. Элоди опустилась рядом на остывающий песок и взяла её ледяную руку. И только потом взгляд упал на окровавленные ноги и изорванную в клочья юбку.       — Я знала, что ты придёшь… — едва слышно прошептала она.       — Люси?..       — Монстры. Много монстров… Ты была права… Тут много монстров…       — Люси, я…       А что она?.. Её губы задрожали, в груди сделалось так больно и тяжело, что каждый вдох давался с трудом, и она сильнее сжала ледяную руку.       — Ты только верь… Элоди… Он… — одними бледными губами прошептала. — Пить хочется, Элоди… И маму обнять… Свою ты тоже обними обязательно…       — Глупая…       Впервые за долгое время, которое забылось в пространстве жгучей пустыни, Элоди почувствовала влагу на щеках и холод в своих ладонях.       — Люси?       — Слышишь? Маму обними… Ты никогда о них не говорила… Они ищут... Как и меня мои...       — Прости меня… — всхлипнула Элоди.       — За что?       — Я не должна была соглашаться… Я должна была быть на твоём месте. Меня никто не ждёт там...       — Глупая. Тебя Бог спасёт… Он в тебя верит… Я в тебя верю, — тихонько прошептала её Люси, прикрывая глаза и улыбаясь.       — Не бросай меня.       — Ты справишься. Пообещай мне, что проживёшь долгую и нормальную жизнь. Не бойся… А мне, надеюсь, Бог найдёт местечко в раю…       …Жан не заметил, как его пальцы со всей силой впились в плечи Элоди, как закружилась голова и как тошнота подкралась к горлу. А потом услышал её тихий смех и всё внутри заледенело, а ноги подкосились, когда Элоди тихо-тихо сквозь страшный хохот произнесла:       — Она истекла кровью на моих глазах.       И её леденящий душу хохот перерос в плач и отчаянный крик откуда-то из покалеченной души.       — Это я должна была быть на её месте, я! Хозяин знал меня в лицо! — Она схватилась руками за волосы, вся сжалась, задрожала и закричала, разрывая глотку. — Я, я, я, почему именно я выжила? Никто оттуда не выбрался, они все мертвы, а я здесь, почему?       — Элоди! — позвала её Эмма, подорвавшись со своего места.       — Почему я? Чем я лучше? Как мне жить, если моя жизнь — ошибка? Почему?!       Она кричала так отчаянно, грозясь разбить голову об стол, если бы не хватка Жана. Он сам не разбирал, что шептал, не понимал, кто бегал вокруг него и что просил, не заметил, как рядом оказалась незнакомая женщина — только почувствовал, как под истошный вопль сестры перед глазами потемнело…