Два одичалых воронёнка

      Что-то белое.       Первое, что увидела Элоди, когда распахнула глаза.       «И опять не рай…»       Сидевший рядом Жан тут же встрепенулся и взял её за руку. В глазах мелькала тревога — Элоди видела её, даже когда лицо Жана слишком сильно расплывалось, слышала его неровное дыхание, даже когда свист в ушах становился оглушительным.       — Элоди? Мышка?       — Да живая я, — лениво бросила она и вновь прикрыла глаза — яркий белый свет бил даже сквозь веки.       Но Жана это не убедило: он пощупал лоб, проверил пульс, а потом со всей аккуратностью пригладил кудрявые волосы.       Как бы Элоди не отвергала его поддержку, от неё правда становилось лучше. Она даже на секунду себе представила, что сейчас бы делала, если бы Жана не было…       Это в голове не укладывалось — у неё родилось два сценария в голове ещё в Алжире: либо смерть, либо Жан рядом. Третьего варианта просто не существовало.       Руку неприятно кольнуло, и Элоди заметила бинт на сгибе локтя.       — Успокоительное, — пояснил Жан тут же, — наверное, не рассчитали дозу…       Вся комната вокруг Элоди плыла, в голове пульсировало, тело ощущалось ватным и совсем беспомощным. Но даже состояние Элоди не помешало ей заметить потерянность брата: он крутил в руках телефон, нервно кусал губы и часто судорожно выдыхал. Тогда она нащупала его ладонь и некрепко сжала, стараясь не двигать головой.       — Где блеск в твоих глазах, Жан?       — Что ты имеешь в виду? — усталым хриплым голосом проговорил он.       — Я помню, как ты ругался с родителями. Помню о твоих грандиозных планах. Помню, как однажды Хлоя хотела меня ударить, а ты швырнул в неё ложкой. Ты всегда говорил, что если достаточно её выведешь из себя, то она точно тебя однажды убьёт. Но не боялся и всегда ходил, расправив плечи. Но что произошло? Где Жан-Ив? Где мой дракон?..       Слова давались с трудом, но вопрос мучил и мучил, настолько сильно, что стал сдавливать горло. Кто-то отобрал у неё Жана, к которому она бежала все эти годы.       — Элоди, Мышка, я не думаю, что сейчас самое время и место про это говорить.       — А я не хочу, чтобы моя новая комната была омрачена рассказами о всех наших проблемах.       — Элоди, явно не сейчас…       — Знаешь, мы играли с Маргарéт в игру.       Жан приподнял бровь и замер в ожидании продолжения.       — Её суть была проста, и мне очень нравилось в неё играть. Даже не знаю, почему. Маргарéт бесконечно глупая, всегда хочет знать больше, чем ей полагается. Но играть мне нравилось… — Элоди краем глаза наблюдала, как Жан внимательно слушал каждое её слово, словно боялся упустить нечто важное. — Ей запрещалось задавать вопрос, пока она не ответит на мой.       Со стены она резко перевела взгляд на Жана, и ей показалось, что он вздрогнул.       — Кажется, на большую часть твоих вопросов я сегодня ответила.       Не заметить, как Жан напрягся и нервно выдохнул, было невозможно — эти слова будто отвесили ему оплеуху, и он сверлил взглядом пол, словно собираясь после неё с духом.       — Ожидаемо, — вздохнула Элоди и попыталась встать на ноги. Жан запротестовал тут же, хотел усадить её обратно на неудобное кресло, от которого у Элоди затекла шея, но она лишь отмахнулась и совсем заупрямилась.       Ни секунды дольше в этом месте находиться не хотелось. Если бы у неё был выбор следующей своей клетки, то она скорее бы выбрала машину светловолосой и раздражающей собаки Жана, нежели это душное и душившее её здание.       Она размялась. Голова ещё кружилась, а в груди ощущалась тяжесть, будто ей разбили рёбра и выпотрошили душу наружу. Только ей всегда казалось, что людям без души явно живётся легче, а Элоди не могла сделать даже вдох.       — Нам помогут с документами.       Элоди удивлённо заморгала.       — Придётся побегать, чтобы у тебя появилось всё необходимое. И выучить английский…       — Я… не хочу. Дурацкий язык.       — Прости, но ты не можешь жить в Америке и не говорить на английском.       Элоди хотелось с ним поспорить, но сил совершенно не было.       — Зато формально я уже твой опекун, и это решение не изменится, даже если завтра на пороге квартиры окажется Хлоя или Эрве.       — Ого, — только и смогла произнести Элоди — всё её внимание скорее было сосредоточено на ладонях, а не на пустых фактах, — она их почти не чувствовала. Голова кружилась, стены плыли — будто нарисованные и совершенно далёкие.       Где она? Почему не песок под ногами, почему не палит адское солнце? Где люди вокруг и куда спрятаться от монстров? Какая опека? Какие документы?       Зажмурившись, Элоди потянула себя за волосы, чтобы хоть как-то собраться. Прошло больше месяца после побега, а происходящее до сих пор казалось сном. Сладким, почти приторным, нереальным, и слова Маргаре́т после её срывов всё ещё стояли в голове.       Какие документы? А она точно здесь? Эти стены существуют? А мозг не выдумал Жана?       — Элоди? — тихо позвал он, и голос, словно скрытый пеленой, будто окутал и её. — Элоди, Мышка, посмотри на меня.       Дышала судорожно, через раз, лицо Жана расплывалось. Неправда, не может быть правдой, нет, это ошибка, она не должна терять бдительность.       И снова чужие руки ловят её, и снова тошнотворный запах и невозможность выбраться из крепкой хватки, и вновь за волосы лицом в подушку под крики девушек и улюлюкающий мужской смех. Снова нет сил дышать, снова грязь, снова песок на коже, снова, снова, снова. И зачем она обратила все воспоминания в слова? Рассказала другим или переживала на самом деле всё это в моменте?       Элоди силой вырвалась из рук Жана, который просто пытался успокоить её, и свалилась комочком обратно на кресло, вжалась в угол. Светлая комната стала принимать более реальные очертания, и только тогда Элоди поняла, что задыхается от истерики и душивших слёз. Она хватала ртом воздух, её тело трясло.       — П-почему я выжила, а-а не она? Это в-всё неправда…       — Тише, дыши со мной, — послышался спокойный голос Жана, возникло перед глазами его взволнованное лицо. — Вдох и выдох, Элоди. Это просто успокоительное плохо на тебя повлияло.       Рука Жана на щеке ощущалась реальной — это было мягкое и аккуратное прикосновение.       — Он-н запирал меня. И б-бил сильно, если в-видел около двери. Я б-боюсь выходить… Я… Нормальные л-люди так не живут… Я… Не смогу нормально жить…       Жан прижал её к груди, и Элоди уже не плакала, она ревела до осипшего голоса. Ощущение реальности, хоть туманное, но возвращалось к ней вместе с пульсирующей головной болью и непреодолимым чувством тошноты.       — Мы справимся, Мышка, — прошептал Жан, и от его уверенной интонации истерика стала ослабевать. — Мы обязательно справимся. У нас будет нормальная жизнь, какую ты только захочешь.       Он медленно покачивался из стороны в сторону, убаюкивая монстров прошлого, чтобы уснули вечным сном. Элоди вжималась крепко-крепко и так ей хотелось сделаться очень и очень маленькой, чтобы залезть в карман рубашки брата и спрятаться от всех невзгод, страхов и кошмаров.       Жан обязательно защитит её.

***

      На пороге встретил Бармаглот и закрутился около Элоди. Жан давно стал это замечать — глупый пёс, тяжело относившийся к незнакомцам, довольно быстро принял его сестру. Он даже махал хвостом при её виде, да и всегда серьёзный взгляд Элоди смягчался. Как и сейчас, даже несмотря на недавнюю истерику, от которой Жан сам чуть не поймал паническую атаку.       Так хотелось выключить голову после всего того, что он узнал и пережил. Ожидалось ещё столько проблем, что и подумать страшно, но все мысли вылетели, как только он увидел сидящую за столом Лайлу и Кэт рядом с ней.       Взгляд Лайлы был прожигающим, руки — сложены перед собой, когда как Кэт почти сжалась и тяжело выдохнула, стоило всем появиться на кухне.       — Иди пока к себе, я подойду, — тихо сказал Жан и подтолкнул Элоди в спину, и она обеспокоенно постаралась найти в его серых глазах хоть один ответ на свой вопрос.       — Что-то случилось? — выглянув из-за спины Жана, беззаботно постарался произнести Джереми, но получилось слабо.       Жан не требовал ответа на этот вопрос — ему всё стало понятно, как только взгляд зацепился за коробки таблеток на столе перед Лайлой. Честно, он думал, это произойдёт быстрее, но Лайла словно действительно дала ему время отдышаться и прийти в себя после встречи с сестрой. Если бы не Кэт, то неприятный разговор застал бы его врасплох на следующий же день после появления Элоди в их квартире.       — Ты долго собирался молчать? — в её голосе сквозила не злость, а больше обеспокоенность.       Вопросительный взгляд Джереми почти прожигал, но Жан попытался собраться с силами.       — Я… — начал он, но слова застряли в глотке.       — Жан, ты же понимаешь, что подвергал нас всех опасности и даже не предупредил об этом? — Лайла ткнула в коробку, словно заметила непонимание в лице Джереми. — Мы бы не просили подробностей, если бы ты просто сказал.       — Просили бы.       — Или просили… Что ещё мы должны знать, чтобы не вляпаться в неприятности?       — Милая, — мягко осекла её Кэт и положила ладонь на руку.       — Я не понимаю, — подал голос Джереми и несильно потянул за рукав рубашки Жана.       Конечно, Жан понимал, что подвергал опасности заразиться абсолютно всех, несмотря на строгий контроль посуды и в принципе всех вещей, которые использовала Элоди. Он понимал, что и ему самому стоило проверить здоровье после страшных грязных лап Воронов, даже если и прошло столько времени после побега из Эвермора. Он понимал, но…       — Я всё контролировал, — заупрямился Жан.       — Ты не можешь контролировать всё, когда за тобой самим нужен контроль. Кажется, мы это уже обсуждали. Просить о помощи — нормально. Делиться проблемами тоже. Но самое главное, — Лайла приподнялась, несмотря на протесты Кэт, — предупреждать о вещах, которые могут кому-то навредить.       Вместе с ужасной усталостью в Жане вскипела ярость. Жан думал, что от всех расспросов Лайлы сойдёт с ума или впадёт в истерику, но на деле же его захлестнула неописуемая ярость. Словно кто-то хотел выхватить у Жана Элоди вновь, вытащить её из воспоминаний и заставил вслух произнести всё то, во что он старался не верить.       — О чём нам ещё надо знать? — повторила твёрже Лайла, и Жан понял, что если скажет хоть слово, то его будет не остановить.       Кэт одним только взглядом попыталась её остановить, но Лайла не унималась.       — Жан, в квартире ребёнок без документов…       — Почти с документами.       — И…       — Да, Элоди… лечится от сифилиса, — Жан едва смог произнести это. Заметил, как вытянулось лицо Джереми, и ему стало почему-то больно в груди. — Это всё, что вам нужно знать. Всё остальное — никого из вас не касается.       Лайла замерла, и в квартире повисла тишина. Жан не мог не заметить, как переглянулись Кэт и Джереми и как их взгляды пытались отыскать что-то в его лице.       — Я думала, мы всё-таки… друзья, — дрогнувшим голосом произнесла Лайла.       Джереми попытался схватить его за руку, но Жан оказался проворнее и скрылся в комнате, подперев дверь спиной, чтобы никто точно не посмел ворваться в это пространство. На кухне слышались негромкие, но оживлённые споры, которые переросли в возмущения, закончившиеся громким хлопком двери, но Жан легко подавил порыв выйти и проверить, всё ли в порядке. Накопившаяся за день усталость дала о себе знать, глаза закрывались сами собой — ужаснейший день, которого Жан так боялся, закончился ещё хуже, чем он мог себе представить.

***

      Было чем-то мучительным наблюдать за тем, как Кэт и Лайла играли в молчанку. Жана эти сцены слишком переносили в детство, почти до дрожи — Хлоя и Эрве могли игнорировать друг друга неделями, и только лет в восемь Жан осознал, что пытаться их мирить дело слишком бесполезное.       Кэт молча насыпала еду и уходила сама есть либо на диван, либо к подоконнику; Лайла спала в гостинной, и всё это Жану было видеть одновременно и знакомо, одновременно и в новинку — Кэт и Лайла ассоциировались у него с чем-то стабильным, крепким и неразрывным, первые люди, которые показали ему, что чувства могут приносить не только боль и страх.       А ещё больше грызли мысли, что виноват был в какой-то степени он. И Джереми, как назло, совершенно перестал появляться. Так в квартире, прежде шумной, воцарилась тишина.       Жан был уверен, что тишина здесь, в этих стенах, абсолютно невозможна, поэтому воспринимал её тяжело, сновал туда-сюда, сидел с Элоди, лишь бы не оставаться с ней наедине. Тишина всегда была синонимом чего-то плохого — и в очередной раз в этом убедился.       — Мне нужно проехаться и проветрить голову, — первое, если не считать «доброго утра» и перекидывания фраз на тренировках, что Жан услышал от Кэт спустя несколько дней молчания.       Формально, они не ссорились, но всеобщая атмосфера к разговорам не располагала. И Жан воодушевился от одной только фразы.       Они действительно давно не выбирались никуда вдвоём, прошла, кажется, вечность с того момента, как Кэт впервые привезла Жана на пляж. Поэтому мчаться по Калифорнии было вдвойне приятно и успокаивающе: Жан соревновался с Кэт, мотор рычал, а из машин порой сигналили люди, кто-то даже махал, но он не был уверен, что знал их.       Поездки были единственным лекарством, что тормозило мысли Жана, такие бешеные и неугомонные, будто не могли перегнать запредельную скорость мотоцикла, и голова казалась пустой и лёгкой. Наверное, так должен ощущать себя «нормальный человек» большую часть времени. Наверное, «нормальному человеку» не нужна бешеная скорость, крутые повороты и соревнования с проезжающими автомобилями. Но Жан старался не думать хотя бы в эти короткие мгновения, когда почти ощущал расправляющиеся за спиной крылья.       — Мне грустно, что всё так вышло.       Вторая фраза, которую услышал Жан из уст Кэт с момента их ссоры. Или не ссоры. Вряд ли Жан мог дать этому классификацию.       Они сидели где-то за городом, недалеко от заправки. В воздухе пахло бензином, надвигающейся калифорнийской зимой, кофе и размеренным течением времени, когда день длится приятно-долго — только здесь Жан понял, что такое бывает. В сумерках блистал Лос-Анджелес, такой далёкий и большой, и какое-то спокойное чувство разлилось у Жана в груди вместе с первым глотком тёмного кофе.       — Последняя гадость, — скривился он, а Кэт хихикнула.       Разговор не клеился, но Жан сомневался, что сейчас нуждался в нём. Всё ещё трудно было признавать приятность и необходимость подобных вечеров, но после рассказа Элоди внутри у него будто что-то сломалось снова.       — Я понимаю, что Лайла переживает… — неуверенно начала Кэт и тихо выдохнула, собираясь с мыслями. — Она была в ужасе, когда узнала о лекарствах, которые принимает Элоди. Мне же казалось, ты расскажешь сам или… Блять, Жан, я не знаю.       Она запустила руки в волосы и несильно за них потянула.       — Я могу понять и её, и тебя, но мне тяжело, когда разговоры касаются твоих вечных недомолвок. Лайла говорила, что у неё уже опускаются руки, а после того, как узнала о болезни… Нам нужно знать ещё что-то?       «Моя мать однажды убила семью капитана моей первой команды и лупила меня, чтобы я не рассказывал ничего лишнего о семье».       «Родители продали сестру в рабство, и мне страшно думать, что она пережила и как сбежала, а после её рассказа меня вновь начали мучить кошмары».       «Вороны, они… делали ужасные вещи…»       «До конца карьеры я обязан выплачивать Морияма восемьдесят процентов своего дохода, иначе меня убьют. А вместе со мной, скорее всего, и всё моё близкое окружение».       — Нет. Если Лайла переживает об угрозах, то больше ей ничего не будет угрожать.       — Она не узнает случайно ещё что-нибудь, о чём бы ты хотел умолчать?       Жан помотал головой, и Кэт обняла его за руку и придвинулась ближе, поправила пластыри на пальцах, которые Жан снова почти ободрал.       — Мне жаль, что ты нам вряд ли доверишь когда-либо всю правду о себе, Жан-Ив Моро, — Кэт ухмыльнулась, а Жан вздрогнул, судорожно пытаясь вспомнить, когда называл это имя, пока в голове не вспыхнула картинка: ночная поездка за Элоди, кажущаяся уже такой далёкой и нереальной, темень за окном и слабый силуэт Джереми за рулём. Тогда ему казалось, что Кэт крепко спит. — Думаю, это было очевидно с момента, как мы узнали о твоих родителях. Но я не придерживаюсь мнения Лайлы или Джереми: думаю, ты имеешь право хранить секреты, но я просто хочу, чтобы ты знал — мы от тебя не отвернёмся. Мы действительно считаем тебя другом, а друзья не бросают, даже если узнают страшные детали прошлого. В конце концов, мы живём сейчас, в настоящем, и смотрим в глаза тем фактам, которые видим сейчас, и ничего из того, что было с тобой раньше, не испортит наше мнение о тебе. А любые последствия всегда можно разрулить, да?       Жан сомневался, что все. Он положил свою голову на её, несильно сжал пальцы — у Кэт они совсем замёрзли, в то время как что-то внутри Жана наоборот таяло. Вряд ли он что-то мог ответить. Где-то ещё клокотала ярость в сторону Лайлы, за грубость и настырность, за нетерпеливость, но в целом Жан остыл.       — Элоди заболела, но лечится… Так что, наверное, можно… — несмело произнёс Жан и услышал доброе хмыкание Кэт. — Она сильная. Сильнее, чем я.       Кэт подняла голову и посмотрела прямо в лицо, в ожидании и обеспокоенности.       — Теперь мои проблемы на фоне её кажутся такими глупыми. А она справляется лучше, чем я. Помешалась на «нормальной жизни», хотя не представляет, что конкретно ей нужно…       — Если один человек тонет на глубине пяти метров, а другой десяти, то кому из них хуже?       Жан только недовольно фыркнул:       — Вообще не то сравнение.       Кэт замолчала и задумалась. А потом спросила:       — Ты думаешь, что не достоин… «нормальной жизни», как твоя сестра?       Жан совсем отковырял пластырь с пальца.       — Эй, брось, дорогой! Ну ты чего? — Кэт обняла его настолько крепко, насколько могла, и Жан даже не сопротивлялся. Его окутал флёр приятных духов, тёплые объятия согревали душу и топили всю внешнюю суровость и отстранённость Жана. — Малыш, ты уже столько всего сделал и столько всего прошёл. Я так тобой горжусь! Каждый раз вспоминаю первые твои дни с нами, смотрю на тебя нынешнего и восхищаюсь. Никто не посмел убить в тебе твою теплоту и мягкость, твою внимательность к другим. Я не знаю, что произошло с Элоди и как она борется со своими демонами, но видела тебя, и у меня язык не повернётся сказать, что ты делаешь недостаточно. Ты обязательно сможешь доверять людям вокруг тебя и не корить себя за лишние куски еды, потому что ты уже можешь делать многие вещи и живёшь той самой «нормальной жизнью», тебе просто нужно ещё немного времени, чтобы привыкнуть. Я правда тобой горжусь и надеюсь, что с Элоди вы сможете вдохновлять друг друга. А мы будем рядом, возможно, даже слишком рядом, даже когда вы не будете этого хотеть, — Кэт хихикнула и смахнула слезу. — Всё будет хорошо. Я люблю тебя и рада, что ты мой друг. Наш друг. Близкий, хмурый и любимый.       — И я… Рад, — только и смог произнести Жан: все остальные слова застряли в горле. Возможно, это то, о чём однажды говорила Рене: люди, что дадут пример нормальной жизни и нормальных взаимоотношений друг с другом. Жан вряд ли знал рамки этой нормальности, но приятное непривычное спокойствие в груди, которое в последний раз он ощущал лишь тогда, когда маленькая Элоди тихо напевала песни, говорило о том, что он где-то в этих рамках. И когда Элоди говорила о нормальной жизни, то наверняка имела в виду что-то похожее.       — А ещё, — замялся Жан, чуть отпрянув от девушки, — я бы… Я думаю, мне тоже стоило бы проверить здоровье, после… всего.       Грязные лапы, тела, страх и синяки, скованность во всём теле и адская боль — Жан почти утонул во воспоминаниях, но за руку его выдернул голос Кэт, которая не сразу поняла, что Жан имел в виду.       — Какая хорошая мысль! — заметно оживилась она. — Я знаю отличную клинику, а ты умница, что решился. Это ведь забота не только о себе и своём здоровье, но и о будущем партнёре…       Не заметить, как Кэт старательно сдерживала улыбку, было невозможно, даже несмотря на вечерний полумрак.       — Будущему партнёру тоже не мешало бы провериться, — быстро проговорила она и отвела глаза, стараясь не сталкиваться с Жаном взглядом, которым он почти прожигал её насквозь.       Наверное, он мог бы разозлиться и недовольно фыркнуть, но вместо этого хотелось просто закатить глаза не без лёгкой наигранности: всё-таки он был не совсем дураком и знал, что не совсем дураки его окружали…