Два одичалых воронёнка

      У Жана появилась маленькая цель.       Совсем скоро Троянцев ожидал выездной матч, первый с момента появления в квартире Бармаглота и Элоди, и одна только мысль об этом не давала ему спать. Цель Жана заключалась в следующем: помочь сестре преодолеть страх выходить из комнаты. Он был бы последним человеком, кто смог бы осудить её за фобию — сам знал, какими последствиями чреват травмирующий опыт, знал, как тяжело преодолевать порой даже самые иррациональные страхи. Однако ему действительно было интересно, что победит: страх открыть дверь или голод с осознанием того, что за дверью есть еда. С аппетитом-то Элоди — стоило ей чуть поправиться и прийти в себя, так кастрюли супа стали заканчиваться в два раза быстрее.       Он предложил оставить дверь открытой, убедив, что никого в квартире не будет, и Элоди нехотя согласилась на это.       И даже записал новый номер в её телефон — несмотря на все протесты и «никогда в жизни на него не позвоню».       Номер Ади.       Жан был удивлён расспросам тренера Реманна, но Маргарет Белтон действительно успела рассказать ему достаточно подробностей, чего так и боялся Жан. Об Элоди знают больше людей, чем он хотел бы. И рано или поздно новость о ней разлетится ещё дальше.       Реманн не стал требовать больше ответов, чем мог предложить ему Жан, а взамен отдал номер телефона Ади, который парень сверлил взглядом слишком и слишком долго.       Он знал, что Элоди в жизни на него не позвонит. Он не стал скрывать, что Ади мужчина. Но один только факт того, что в Калифорнии был человек, который смог бы спасти сестру в крайнем случае, хоть немного, но успокоил Жана.       Элоди удивительным образом сочетала в себе неумолимую тягу к жизни, стремление вцепиться в неё всеми пальцами до побелевших костяшек и свою вредную и упрямую натуру «не хочу — не буду». Если Жан после Эвермора с трудом привыкал к самостоятельности, то в его сестре бушевало всё, когда её принуждали хоть к чему-либо, даже если ей сильно этого хотелось, и всё это мешалось с подростковым бунтарством.       В общем, Жан не мог не думать, что Элоди была на него похожа настолько же сильно, насколько отличалась от него. И не мог не думать о тех проблемах, которые внезапно навалились на него…       — Пойдём выгуливать Бармаглота?       — Я не буду даже пытаться разобрать, что ты сказал!       Жан тяжело вздохнул, вместе с ним, кажется, вздохнул и пёс, который уже устал ждать хоть каких-то действий. Упрямая Элоди так и сидела в углу кровати, завернувшись в одеяло, но такой же упрямый Жан стоял на своём.       — А я не буду тебе ничего переводить.       — Прекрати говорить на этом идиотском языке в моём присутствии.       — Вряд ли у нас есть хоть какой-то другой выход.       — Я. Тебя. Не понимаю!       — А ещё язык лучше учить в повседневной обстановке, — сдался он в итоге и присел на краешек кровати, потряс поводком, и Бармаглот сжал его зубами, потянул в сторону двери, но Элоди совсем это не впечатлило. После разговора в офисе ФБР она совсем закрылась, у неё появились силы, и больше она не походила на ту измученную худющую девочку.       Её новые документы, которые Элоди в первый день разглядывала с интересом, дали возможность обойти уйму врачей — и новые лекарства хорошо влияли на её самочувствие. На лице с тёмными кругами под глазами и мелкими бледными ранками ещё было видно болезнь, но жаркий южный пыл в ней и подростковая непокорность только усилились.       — Просто я не вижу смысла в изучении английского, — недовольно фыркнула Элоди, ковыряя отросшие ногти, и Жан сдержал порыв стукнуть её по ладоням. — Всё равно недолго осталось.       — Что?       Элоди нахмурилась.       — Бесполезно.       — Очень даже полезно. Я не могу тебе переводить всё и ждать, когда ты сама начнёшь понимать простые фразы…       — Я не!..       — Начнёшь, — твёрдо отрезал Жан, и Элоди ещё сильнее нахмурилась.       — Во Франции не нужны будут даже самые простые… — неуверенно проговорила она, и Жан насторожился. Заметив его секундное замешательство, Элоди ещё тише, почти шёпотом, спросила: — Когда мы вернёмся во Францию?       Губы Жана дрогнули, даже дышать стало труднее.       — Мы туда не вернёмся.       — В каком смысле не вернёмся?       — Не вернёмся и всё. Я… давно решил остаться в Америке, — Жан надеялся, что сможет умело скрыть неприятную правду.       — Но почему? А как же наш дом в Марселе? Наши вещи, если их не выкинули? А море? А ежевика?       — Элоди, никакой Франции. Рано или поздно наши родители отсидят свой срок…       — Есть Париж!       — Никакого Парижа.       — Лион? Ницца? Есть куча других городов!       — И где-нибудь обязательно найдутся люди, которым Моро успели перейти дорогу, — тише произнёс Жан, и Элоди совсем свернулась в комочек, — или ещё хуже — родственники, которые подпортят нам жизнь.       — Предпочитаю считать, что мы сироты… — шмыгнула она и спрятала лицо. — Я думала, мы полетим во Францию.       — Элоди… — выдохнул Жан, — не пытайся решать проблемы, в которых я в состоянии разобраться сам.       — Неужели тебе всё нравится? И эти люди рядом? Это из-за них ты стал таким? Из-за них почти не ешь? Ты им не доверяешь, да? Это они тебя обидели?       — Я не до конца понимаю… — ответил на все вопросы разом Жан, зная, это была откровенная ложь — шестерёнки в голове медленно крутились, но он боялся этого осознания.       — Я даже слышала, что они говорят на тех же языках, что говорили и там, и это сводит меня с ума! — прохныкала Элоди, хватаясь за волосы.       «Арабский и испанский», — понял Жан.       Лайла и Кэт действительно часто ругались на своих родных языках, и он много думал, почему же Элоди вздрагивала от этого каждый раз. Ему всегда казалось, что дело было исключительно в количестве шума, который издавали эти девушки, но даже и мимолётно не мыслил в таком ключе.       — Я… боюсь. И не хочу, чтобы они продолжали тебя обижать…       — Меня никто и не обижает здесь, — заверил Жан. — Всё хорошо.       Он протянул поводок, и Элоди нехотя взялась за него, а Бармаглот в очередной раз глубоко вздохнул — будто знал, что прогулка ожидала его совсем нескоро. Вздохнул ещё раз, когда Элоди зависла перед ручкой двери.       — Это самый глупый страх, который только можно было придумать.       — Нет глупых страхов.       — А ты боишься чего-нибудь?       Жан задумался, замялся, потрепал по голове Бармаглота, но сдался под напором её прожигающего взгляда, какой, да простят его за сравнение все божества и небесные силы, видел порой у их матери.       — Ты же вроде не хотела, чтобы комната была омрачена плохими воспоминаниями?       Элоди фыркнула в ответ и коснулась дверной ручки — аккуратно, будто она могла укусить, и Жан видел, как напряглись её плечи.       — Там просто комната. Ты там уже была, — тихим успокаивающим голосом произнёс он. — Всё в порядке, я буду рядом.       — Скажи мне, чего ты боишься, и я это сделаю.       Упрямая вредная девчонка. Жан ей гордился.       — Воды…       И она, зажмурившись, всё-таки вышла из комнаты.       Впервые Элоди ела за столом с момента появления в квартире, если не считать тот маленький кусок пиццы первым вечером здесь. Вряд ли Жан в полной мере осознавал, что всё это действительно взаправду, но ему казалось точным — если бы все эти сцены происходили в их старом доме, то он точно сошёл бы с ума. Новые стены, новые звуки, новые люди — мозг даже спустя пару месяцев тратил слишком много сил, чтобы принять всё новое для него вновь. Парадоксально, но так было даже легче.       Пока Бармаглот дремал рядом с поводком в ожидании своих неторопливых хозяев, Жан заплетал Элоди волосы, как когда-то совсем давно, в то время, которое он старался не вспоминать. Волосы Элоди были сильно спутаны, потеряли блеск и стали ещё суше, чем способны были кудри. Укротить их получалось с трудом — Элоди ойкала, фыркала, но упрямо ела, и Жана это даже забавляло. Удивительно, что руки еще помнили, как заплетать косы, удивительно, что Элоди помнила, как Жан не любил, когда она вертелась, сидела смирно, но упрямо орудуя ложкой.       — А когда я буду есть… — Элоди задумалась, и неуверенно и тихо проговорила: — треугольники?..       — Треугольники?       — Оно сначала круглое, а потом режется на треугольники! — чуть раздражённо буркнула она.       — Ты имеешь в виду пиццу?.. — запоздало понял Жан. — Что ты ела в первый день здесь?       И его сестрёнка закивала и ойкнула от натяжения волос.       — Не бери плохой пример и ешь суп. У тебя диета.       — А я могу позвонить своей глупой Маргаре́т, чтобы она запретила тебе произносить это слово и чтобы ты накормил меня треугольниками?       Жан перевёл дыхание и принялся за вторую косичку, а Элоди, насупившись, снова уткнулась в тарелку.       — Треугольники хочу, — почти мяукнула она.       — А Маргарет будешь звонить? — Единственная альтернатива, которую он мог предложить и отвлечь её.       Элоди задумалась, несильно кивнула, но всё равно ойкнула от натяжения прядок, а потом и вовсе отвлеклась на шаги из тёмного коридора.       — Какие у тебя красивые косички! — пропела Лайла, когда пересекла порог кухни. — Такие точно надо выгулять.       — Что она сказала? — тихо прошептала Элоди.       — Сказала, что у тебя косы красивые. А ты говоришь, что не надо учить язык.       — Ты же мне переводишь.       — И в этом вся проблема. Думаю, мне стоит перестать это делать.       Элоди только фыркнула, буркнула «спасибо», одарила Лайлу взглядом исподлобья, но девушка не восприняла этот взгляд всерьёз. Пока она наливала кофе, Жан неотрывно следил за каждым действием: Лайла неловко обронила ложку, рассыпала кофе по столешнице, чуть не перевернула новенькую белоснежную сахарницу, прежде чем громко выдохнуть и замереть на месте.       — Что-то случилось? — дежурно поинтересовался Жан, не отрываясь от косы Элоди.       — Знаешь, Жан, — вздохнула Лайла, переводя дух, — мне жаль, что я вспылила. Уже пару ночей не могу нормально спать.       — Это пока что не так сильно влияет на твои показатели на поле, — сказал Жан и продолжил, чтобы почти оскорблённая Лайла не успела перебить, — но, думаю, с режимом сна стоит что-то сделать.       Она тихо выругалась на арабском, отчего по телу Элоди прошлась дрожь, но Жан вовремя положил руку на плечо, успокаивая.       — Ну Жан!       — Всё в порядке.       — Не в порядке!       — Всё в порядке, — настойчиво повторил он.       — Жан!..       Он промолчал.       — Кэт сказала, я очень нетерпеливая и лезу не в своё дело. Сначала я обиделась, а потом… Возможно, она права. Но я правда была не в себе, когда узнала, что это за таблетки, и что ты промолчал и подверг нас опасности… — Лайла вдруг улыбнулась Элоди, чтоб та не подумала, что они говорили о чём-то не самом весёлом. — Я бы не реагировала так, если бы эта тема не была для меня такой больной… Из-за… Джереми и его… привычек, которые я совершенно не одобряю.       Жан только понимающе кивнул и сжал губы.       — Я на тебя надавила, — Лайла опустила глаза в пол, опираясь на столешницу, и чуть снова не свалила чашку с кофе. — Я знаю. Мне жаль, извини. Просто… Всё так… в новинку? Столько всего навалилось за это время… Боже, в общем, просто прости меня, ладно? И скажи: есть ли что-то, что нам ещё нужно знать?       Жан помотал головой.       — А… она знает? — тихо спросила Лайла, но Элоди вздрогнула, будто чувствовала, что разговор шёл о ней.       — Нет.       — И ты не будешь рассказывать?       — Нет.       — А если в будущем возникнут… проблемы?       — Вылечится. Всё не так уж плохо, как могло быть…       Она могла быть действительно мертва…       Жана передёрнуло от одной только мысли. Он завязал вторую косичку — они были намного тоньше, чем были в её детстве, и не сдержал протяжного вздоха. По его виду Лайла словно прочитала мысли и попробовала ободряюще улыбнуться.       — Всё будет хорошо.       И ему хотелось в это верить, и он даже попробовал бы в это поверить, если бы Элоди не зависла вновь около двери.       — Кажется, этот пёс испортит все ковры, когда мы останемся с ним одни, — тяжело вздохнула Элоди, сжимая пальцы на дверной ручке, но всё вновь пересилила себя — уже быстрее и проще. Жан не мог ей не гордиться.       Она рассматривала улицу с какой-то жадностью, будто хотела запечатлеть на сетчатке каждый дом, каждую травинку и каждое дерево. Жан не до конца представлял себе условия, в которых провела Элоди последние четыре года, ему было даже страшно думать. Даже самые пугающие фильмы, которые смотрели Троянцы, не сравнились бы с тем ужасом, который пережила Элоди. По спине ещё полз холодок, когда Жан вспоминал о её рассказе, вспоминал лица окружавших их людей и даже лицо Браунинга с маленького экрана ноутбука.       Но сейчас она шла рядом, с красивыми косичками, держа в руках поводок, выглядела так, будто была с Жаном всё это время, и тот ураган, бушующий в его душе, всё больше напоминал штиль — он едва вспоминал о своих проблемах, а если и вспоминал, то все они казались несущественными и решаемыми. Рядом с Элоди, которая держалась крепко и боролась со страхами, он не мог быть слабаком.       Элоди с непривычной для обычного человека внимательностью изучала желтеющие листья на деревьях и вдыхала прохладный после недавнего дождя воздух. Вряд ли Жан хоть когда-то в своей жизни мог позволить себе просто сидеть на лавочке в ближайшем парке, наблюдать за такими же собачниками, как и они, что выползли из уютных кроватей в выходной, но именно Элоди, сама того не осознавая, вытащила его сюда. Оказалось, что Жан способен и даже имеет право просто сидеть и наблюдать за пробивающимся сквозь редкую листву солнцем. Или наблюдать, как Элоди бросала Бармаглоту мячик с негромким «Принеси!», а он понимал её, хоть далеко и не с первого раза. А самое главное — он не нуждался в сокоманднике рядом, чтобы просто находиться в этом моменте, ощущать его и вдыхать свежий осенний воздух с той же жадностью, что и его сестра.       К ним подбежал подросший щенок питбуля, за ним подошёл хозяин, и Элоди в страхе попятилась, пока не уселась под бок Жану — настолько близко, что он слышал её нервное дыхание. Мужчина проговорил что-то вроде извинений, забрал свою собаку, и только Жан понимал, что дело было вовсе не в щенке.       — Может, всё-таки попробуешь выучить английский? — снова начал Жан, когда Элоди переспросила, что он сказал. Она насупилась.       — Не хочу. Просто буду ждать, когда у тебя заработает мозг и ты решишь, что нам надо вернуться.       Жан почти оскорбился, но в нём не было такой функции как злиться на сестру.       — Я уже давно всё решил, — настойчиво повторил он.       — Это худшее решение. Ты даже говорить стал с акцентом… Неужели всё из-за… них? Они тебя не отпускают?       И только тогда до Жана в полной мере дошёл смысл. Его прошибло холодным потом от осознания этой мысли, что всё это время витала в воздухе, но никогда не была озвучена вслух — то ли из-за страха, то ли просто из-за вечного молчания Жана. Осознание сути этого вопроса будто окатило его ледяной водой — как когда-то раньше, в тёмных стенах Эвермора. Он проморгался, выжидающее лицо Элоди поплыло перед глазами, но он всё-таки сумел хрипло произнести:       — Ты… всё время думала, что я прожил эти шесть лет… здесь?..       Элоди несмело кивнула, и Жана одолела слабость, руки задрожали.       Он рвался объясниться, но что бы он сказал? «Не переживай, я всё это время тоже мучился?». Жан только-только начинал осознавать, насколько страшна была его жизнь в стенах Эвермора, что она точно была далека от понятия «нормальной», о которой так грезила его сестра. И всё это время она наблюдала за ним, за братом, что, по её мнению, совершенно не ценил, что имел сейчас…       Жан перевёл дыхание и лишь тихо проговорил что-то вроде: «Не здесь», но это скорее напоминало отвратительную смесь языков, которая стала его проблемой за эти (ему было страшно даже думать об этой цифре!) шесть лет.       Он ожидал миллион вопросов, но Элоди только кивнула. Ей не нужно было, как Троянцам, лезть в душу: ответом на все вопросы, которые только могли зародиться в её кудрявой голове, была его интонация и уставший взгляд.       — Очень неправильно говорить это, но я ненавижу родителей, — только и сказала Элоди, потрепав Бармаглота по голове. Жан готов был с ней поспорить, но не хотел задевать её чувства, как верующей. — А это… значит, они все… хорошие?..       — Я здесь всего полгода и не могу тебе… — Он замолчал и задумался.       Примитивное деление людей на хороших и плохих, жизней на нормальные и ненормальные от Элоди звучало куда логичнее, чем думал об этом Жан. Вспомнил Эвермор, весь страх и ужас — всё это меркло за чередой повседневности и хлопот, но навсегда останется в Жане огромным рубцом и фантомной острой болью.       И тёплые руки Кэт. Мягкие волосы Лайлы, их улыбки друг другу и долгие взгляды. Запах свежего завтрака по утрам, рассыпанные зёрна кофе и пробивающийся через занавески новой квартиры солнечный свет, на который Жан только недавно стал обращать внимание. Заливистый лай Бармаглота, стоило Джереми переступить порог.       Вспомнил, как сказал однажды Джереми, что тот не может быть злодеем ни в чьей истории — и Элоди была одной из этих людей, как бы она его ни остерегалась.       Если придерживаться примитивов Элоди, то всё это походило на «нормальную» жизнь, к которой она так рвалась. Да, её мучили кошмары, но хотя бы в тёплой постели с сытым желудком и людьми за стеной, которые не позволят себе издеваться над ней.       Ещё немного замешкавшись, Жан несмело произнёс, зная, что Элоди беспрекословно ему поверит:       — Хорошие.

***

      Их встретил шум и смех с гостиной — Жан узнал бы этот звук из тысячи даже издалека, — а потом, будто в подтверждение, разбросанные кроссовки Джереми. Этот парень никогда не отличался терпеливостью и аккуратностью, так что ему оставалось лишь вздохнуть и небрежно отодвинуть их ближе к стенке.       Элоди нахмурилась, но всё же, подталкиваемая Жаном, оказалась на глазах Троянцев, перебирая длинный поводок в руках.       — Bonjour, Madame! — Весело помахал Джереми, но из-за шума и суеты, которые он создавал вокруг себя, Элоди спряталась за спиной брата.       — Mademoiselle, — с видом душного профессора исправил Жан.       Элоди жалась ближе, наблюдала за каждым действием Джереми и невольно дёргалась, стоило ему сделать хоть одно резкое движение, но когда Жан прижал её ближе к боку, то заметно успокоилась. Всё же её брат мало того, что был выше, так ещё и крепче Джереми, и всем своим видом он хотел показать — она в безопасности.       Спасибо Джереми, что тот не стал подходить ближе, а держался на значительном расстоянии.       Элоди уселась подальше от всех, наблюдала за ними с интересом — кажется, это был первый раз, когда все жители квартиры собрались здесь, так ещё и не полусонном и уставшем состоянии. Ум Элоди был ясен, она наверняка чувствовала себя намного лучше, чем месяц назад — помогали таблетки и бесконечная забота Жана. Он ещё видел скованность сестры, она вновь казалась совсем малышкой, какой Жан её запомнил.       Троянцы просто щебетали об обыденных мелочах, Бармаглот рядом разгрызал очередной мячик. Запах кофе окутал Жана — он уже ассоциировался со спокойствием и комфортом, и Жан невольно прикрыл глаза, растворясь в этой атмосфере. Наверное, его впервые не одолевала фоновая тревожность (это так чувствуют себя те самые люди, живущие «нормальной» жизнью?..), и он просто позволил себе лениво наблюдать за людьми рядом, как это делала и Элоди.       — Жан, — вдруг тихо позвал Джереми, и тот лениво приоткрыл глаза — не заметил, как задремал, растворившись в нескончаемых разговорах. — Идём в бильярд завтра?       Видимо, этот вопрос был неожиданным не только для Жана, потому что и Кэт с Лайлой переглянулись.       — Ты и его туда решил затянуть? — Лайла насмешливо закатила глаза, и Джереми не сдержал довольной улыбки.       — Вы со мной не ходите!       — Поэтому ты решил потащить того, кто точно с тобой пойдёт? — Кэт стукнула его в плечо, и Джер тихо ойкнул.       — Жан давно был согласен, у нас просто не было времени!       — А сейчас оно есть?       — Нет, но зимой его точно не будет вообще! А вам не понравилось, потому что вы не разобрались.       — Будто ты сильно разобрался. Жан в два счёта тебя обыграет.       — Обижаешь, — фыркнул Джереми. — Уж в чём-в чём, а в шарах и киях я хорошо разбираюсь…       — Боже, ты отвратительный! — нахмурилась Лайла, но Жан заметил смешинки в её карих глазах.       — Думал, ты всё-таки выберешь боулинг, — не сдержался от сарказма Жан, и Джереми засиял, всем своим видом показывая, что помнил о том разговоре в машине.       — Ты только глянь, у них уже есть от нас секреты! — Лайла возмущенно хлопнула по столу, отчего Элоди дёрнулась, но тут же пролепетала извинения, будто она могла их понять.       — Привыкай, — расплывчато ответила Кэт, и они обменялись заговорческими улыбками, которые не прошли мимо Жана.       И он готов был просидеть в этой атмосфере вечность, доказывая правдивость своих слов Элоди, если бы не громкий хлопок входной двери. Жан был уверен, что закрыл её, поэтому сердце ушло в пятки. Замешательство промелькнуло во взглядах всех присутствующих, а Джереми, стоявший напротив прохода, так вообще стал мертвенно бледным.       Жан обернулся и понял причину мгновенно изменившейся атмосферы.       Аннализа.       Всё такая же статная, высокая и гордая девушка, которой совершенно не мешала её хромота после аварии — та, какой её запомнил Жан при первой и единственной их встрече.       Она обвела всех взглядом, особенно задержалась на Жане, но ещё больше — на Элоди. Сам не понимая как, но он буквально почувствовал, как воздух между ними наэлектризовался.       Джереми сглотнул ком в горле, но Лайла оказалась быстрее.       — Какие люди! Абсолютно не рада тебя видеть, знаешь ли!       — Всегда говорила, что великое счастье, когда у людей взаимные чувства друг к другу.       — А ты в курсе, что Жан имеет полное право вызвать полицию, раз ты ворвалась в чужую собственность без приглашения? — включилась Кэт. — Как ты вообще здесь оказалась?.. Джереми?!       Джереми почти не дышал, когда все взгляды устремились в его сторону, он напрягся.       — Он никогда не берёт трубку!       — Мы же договаривались, что ты не скажешь никому из своей долбанной семейки адрес, какого хуя, Джер?       — Долбанной семейки?! Выбирай выражения!       — А привыкай, детка, раз ваша мамашка так мечтает о нашей свадьбе, — Лайла подошла к ней почти вплотную, намереваясь вытолкнуть за порог квартиры, но Аннализа стояла стеной — всё благодаря высокому росту и твёрдой уверенности в каждом своём слове и действии.       Балаган не прекращался, в довесок ко всему залаял Бармаглот, и Элоди спряталась за спиной Жана — только он рассказывал ей о спокойствии, что гарантировали эти стены, но забыл учесть фактор существования людей, которые это спокойствие с радостью разрушали. Семейка Уилшеров последнее время возглавляла нескончаемый список.       — Энни, послушай, — мягко начал Джереми, но лицо его сестры оставалось непроницаемым, — тебе не стоило приезжать.       — Тебе не стоило вести себя, как последний моральный урод. Если бы ты брал телефон, когда я тебе звоню, то всех этих сцен бы здесь не было.       Он попытался вывести её в коридор, но Аннализа упрямо стояла, сложив на груди руки. Честно говоря, она была последним человеком, которого он ожидал здесь увидеть, но ловил взгляды в свою сторону и в сторону Элоди, изучающие, пристальные и заинтересованные.       — Может я приехала глянуть, на кого ты меняешь собственную семью, — тихо проговорила Аннализа и махнула в сторону Элоди, — и ради какой девчонки оказался в Техасе. Надеюсь, передал привет дедушке.       — От судьбы Брайсона тебя спасает лишь тот факт, что ты девушка, — подал голос Жан, не выдержав, что на их кухне творится кромешный ужас, что не вписывался ни в какие рамки дозволенного. И уж тем более никак не входил в призрачный список пунктов «нормальной жизни» — это доказывал тот факт, что Элоди почти вжалась в его спину, исподлобья разглядывая незнакомку.       Аннализа сразу же замолкла после этих слов, а Джереми протяжно вздохнул и всё-таки взял её под локоть, чтобы отвести в коридор. Она успела одарить сиблингов Моро ещё одним взглядом — её карие глаза, удивительно похожие на глаза Джереми, впечатались где-то в сознание.       — Ёбанная сука, — выругалась Лайла, буркнула что-то на арабском вдогонку, и Жан услышал судорожный вздох Элоди.       — …У нашего брата скоро день рождения, а ты ведёшь себя как…! — донеслось из прихожей, и Кэт устало упала на стул, спрятав лицо в ладонях.       — У Джо? — переспросила у неё Лайла, и в ответ девушка едва заметно кивнула. — Боже, когда от него отстанут? Джошуа сам оборвал все связи. Зачем пытаться склеивать то, что каждый из них разбивает на более мелкие куски?       — От него отстанут, когда… Не знаю, произойдёт чудо.       — Бедная Элоди, только выбралась из заточения, а тут страсти. Скажи ей, что здесь это разовая акция — клянусь, в следующий раз я вызову полицию, как только увижу машину Аннализы в окне. Или Брайсона. А если Джошуа прознает про эту квартиру и примчится сюда на новенькой дорогущей тачке, что подарит ему отчим с этой мерзкой натянутой уилшерской улыбочкой, то я позволю ему переступить порог — только сама выйду… чтобы колёса проткнуть.       Лайла устало упала рядом с Кэт и положила на её плечо голову. Из прихожей ещё слышались недовольные голоса, и Жан не выдержал: уже было поднялся, чтобы положить этому конец, как входная дверь захлопнулась с оглушительным хлопком, а в кухню-гостиную почти приполз Джереми.       — Я… — усевшись, совсем тихо начал он, с надрывом в голосе, от которого у Жана похолодело в груди, — наверное… устал.       Последнее слово — шёпотом, задыхаясь. Лайла не стала долго ждать — заключила в объятия, пригладила волосы. Без слов, без упрёков, без расспросов. Никогда ещё Жан не чувствовал так чужую боль в воздухе, как чувствовал сейчас, в Джереми. Всегда ярком и бодром Джереми, который всегда думал о проблемах всех вокруг, светился ярче солнца в самый ясный день и который давал Жану призрачную надежду на такое же светлое, как его волосы и блеск в глазах, будущее. Будущее, о котором раньше даже и подумать считалось глупым.       Кэт тоже обняла его крепко, прижавшись лбом к щеке, а Жан взял за руку — единственное, что он мог дать ему, но Джереми принял эту попытку в сострадание, сжав ладонь в ответ. Невольно вспомнились те приёмы массажа, которыми Джереми успокаивал боль в его руках долгими вечерами, и вряд ли это могло успокоить хаос в душе, но Жан хотя бы просто попробовал.       В карих глазах, всегда тёплых и мягких, виднелась тоска — так она не шла этим глазам, что Жану захотелось проморгаться, чтобы вернуть всё, как было. Сам Джереми весь осунулся, будто сдерживал истерику.       — Ты такой дурак, Джер, — спустя время произнесла Лайла. — Самый настоящий. Взвалишь всё на себя с девизом: «да я справлюсь с этим в одиночку, ничего страшного не произошло!», а происходит, Джереми! Будто если ты поделишься, мы тебя съедим. Или не поможем. Или не поддержим… Вы с Жаном одинаковые! Я думала, мы обсуждали это, а ты обратно от него заразился!       На его губах возникла едва заметная ухмылка, от которой полегчало и Жану. Вряд ли он смог бы понять все нюансы во взаимоотношениях сиблингов Уилшер-Нокс, вряд ли это вообще было его заботой, но он действительно старался — впервые старался разобраться в том, что не было связано с кортом, а было связано с семьёй другого человека, его капитана, его партнера, его… друга.       Джереми потянулся за батончиком, что лежали на столе, но дрожь в пальцах мешала снять упаковку — тогда на помощь попытался прийти Жан, поздно вспомнив, что проблемы с мелкой моторикой, в отличие от Джереми, его преследовали постоянно, поэтому только попав в руки Кэт, батончик избавился от своей бумажки, и Джереми устало закинул его в рот.       — Может, проигнорируешь всё это? — предложила Лайла и сразу же получила толчок под ребро от Кэт. — Ты же не обязан посещать все семейные мероприятия.       — Обязан.       — Причуды богатых! — фыркнула Кэт, и теперь настала очередь Лайлы ответить тем же. — Может, Джошуа снова будет игнорировать тебя? Наверное, это в любом случае лучше бессмысленных разговоров.       — Меня беспокоит и то, что Аннализа теперь знает адрес…       — Это моя вина, — Джереми тихо шмыгнул. — Снова поддался матери, а она молчать не стала… Боже, иногда я чувствую себя самой последней тряпкой.       — Брось, это правда тяжело, малыш, но ты стараешься! — Лайла поцеловала его в макушку. — Ох, я уже говорила это, но бедная наша Элоди — поучаствовать в концерте, не побывав ни на одной его репетиции!.. Кстати, где она?       Жан вздрогнул, огляделся: дверь её комнаты была приоткрыта чуть шире, чем когда они уходили, но не это привлекло его внимание, да и внимание Джереми тоже: на столе недалеко от его сложенных ладоней лежал батончик без упаковки. Никто из них и не заметил, как тихо она открыла его и оставила рядом.       На лице Джереми мелькнула улыбка.       — Мне интересно представить, что ты успел наговорить ей про нас, но, кажется, лёд тает?       — Ни слова лжи, — быстро отозвался Жан, и лицо Джереми совсем потеплело, будто и не было никакой Аннализы на кухне, будто аромат её духов не стоял до сих пор в воздухе.       Кэт притянула его ближе, зарылась ладонью в тёмных кудрях, и где-то в душе Жана разлилось спокойствие, такой редкий гость в его жизни.       — Я рада, что всё налаживается, — улыбнулась Кэт, и Жан не мог с ней спорить.       Лайла добавила:       — Мы пошлём Уилшеров нахуй и тогда точно всё будет шикарно.