Два одичалых воронёнка

      Элоди проснулась от тянущей боли в животе. Ещё с утра за завтраком, который заботливо притащил в комнату Жан, было всё нормально, а сейчас она была готова взвыть от ужасной боли. Подтянув колени поближе к груди, чтобы хоть как-то облегчить состояние, она негромко заскулила и зажмурилась, зарылась в одеяло, но ничего не помогало. Ещё и Жан, как назло, обещал вернуться только вечером.       Собрав последние силы в кулак, Элоди всё же поднялась с кровати и тут же её скрутило в пояснице до тошноты и потемнения в глазах. Ей казалось, она уже привыкла к головокружениям и слабости. Оказалось нет.       А потом взгляд невольно зацепился за капли крови на простыне. Очевидно. Элоди подняла голову к потолку и одними губами сгоряча произнесла: «Ты что, издеваешься надо мной?» и побрела в сторону ванны.       Тёплый душ хоть немного, но помог снять ноющую боль, и Элоди стояла, уперевшись головой в стену и не желая уходить. Любая женщина, оказавшаяся в экстремальных условиях для выживания, становилась особенно изобретательной — Элоди убедилась в этом на собственном опыте и на опыте многих женщин, что её окружали все эти годы.       Сейчас же, стоя под струями тёплой воды и находясь в самой благоприятной среде за всю свою жизнь, к ней в голову не лезли никакие идеи. Элоди осмотрела комнату, но ничего не помогло бы ей не запачкать все поверхности вокруг, особенно светлый ковёр с длинным ворсом — вот его девушке было слишком жалко.       И Жану не позвонить…       Она зажмурилась и несильно постучала лбом о холодную плитку, надеясь, что хоть так мозг придумает, что ей делать.       Ответ пришёл сам собой, как бы Элоди не хотела его принимать и как бы не хотела бороться с собой и своими страхами.       Она выползла из ванны, закуталась в полотенце и замерла около двери из комнаты. Невольно вспомнила госпиталь, когда не думая выбежала, чтобы спасти маленькую девочку — мозг действительно работал иначе в экстремальных условиях, но было ли состояние Элоди настолько экстремальным сейчас, чтобы провернуть такое ещё и без поддержки Жана.       — Кэт? Лайла? — позвала она, а потом добавила громкости голосу.       Никто её не слышал. Элоди сомневалась, что в квартире кто-то был, пока не услышала шум за дверью.       Постучала, позвала снова. По бедру потекла неприятная капля, и Элоди молилась, чтобы это оказалась просто вода.       Набрав в грудь побольше воздуха, она заставила себя схватиться за дверную ручку. «Там нет песка, — убеждала она себя, — ничего страшного не произойдёт».       Прикрыла глаза и, превозмогая дрожь в пальцах, надавила, и дверь действительно открылась.       Элоди почудился песок и удушающий жар, но она быстро встрепенула головой — нет, ничто не заберёт у неё её нормальную жизнь, она будет жить, как нормальный человек, даже если заставит упрямое тело силой.       — Кэт? Лайла? — ещё громче позвала Элоди, и через пару мгновений в гостиную-зал выглянули обе девушки.       — Что случилось, детка?       Элоди даже разобрала фразу, что взволнованно произнесла Кэт, но сама замерла. А что ей сказать? И как сказать? Они же наверняка не знают ни слова.       Тогда Лайла поднесла ладонь к уху.       — Жан?       — Нет!       И вновь замялась, когда девушки переглянулись между собой.       Вот о чём говорил Жан, когда объяснял, зачем ей нужен здесь английский. Элоди думала, что справится, но Жан не всегда будет рядом, как бы ей ни хотелось обратного. И как прискорбно было вновь решать проблему, что часто преследовала её ещё в Алжире, когда всего пару дней назад она думала, учить или не учить ей английский! Будто снова кто-то схватил за шкирку и спустил с небес на землю.       И что им сказать, пока терпение не лопнуло?       Элоди ничего не оставалось. Она просто указала на низ живота и коротко сказала, надеясь на чудо:       — Месячные.       Тогда Лайла округлила глаза, переглянулась с Кэт, и, хоть дальнейшего диалога Элоди не разобрала, их реакция позабавила и даже заставила немного забыть об адской боли.       — Как ты могла об этом не позаботиться?!       — Я даже не подумала! Она кажется такой малюткой!       — Ей шестнадцать, Лайла!       Уже через минуту Лайла вручила ей яркую пачку, а Элоди поверить не могла, что ей повезло: первое — местами французский и английский походил друг на друга, второе — первый месяц своей жизни в теле повзрослевшей девушки Элоди провела в более цивилизованных условиях, чем избавила Лайлу от необходимости читать лекцию о правильном использовании прокладок.       Нормальная жизнь — то, о чём мечтала так долго Элоди, и она и подумать не могла, что «нормальность» её будет заключаться в таких простых вещах, как комфорт собственного тела.       И женская солидарность — главная вещь, что помогала ей выживать, жила и здесь, в тёплых стенах квартиры. Женщины несли добро и заботу, именно женщины знали, как правильно отстирать кровь в холодной воде, как помочь себе и как поддержать другую. Женщины заботились и защищали, женщины помогали друг другу, не зная языка, и Элоди казалось, что это свойственно только жаркой безжизненной пустыне, но и здесь Лайла слишком быстро её поняла.       Элоди, согревая руки в тёплой воде после холодной стирки, не сдержала несколько упавших слезинок, хоть и пообещала себе и Люси, что больше не будет плакать. Но то внезапное чувство любви и благодарности каждой женщине, что хоть как-то помогла ей, захлестнуло её, перемешавшись с ранимостью, что была свойственна Элоди в такие дни.       Женщины хорошие. Помогают и спасают. От них не веет опасностью…       Перед глазами резко всплыло лицо той девушки, кажется… Энни? Так называл её… друг Жана. Друг…       Элоди закатила глаза от одного только воспоминания о нём, но эти мысли тут же перебило: «Они хорошие». У Элоди не было ни единой причины не верить собственному брату.       Эта Энни совершенно ей не понравилась — была она красивой, высокой и абсолютно пугающей и шумной, что не сходилось с образом всех женщин на земле. Пришла бы подобная ей спасти в трудную минуту?.. Как вообще узнать это? И нужно ли?       Мысли стали совсем невыносимыми и побрели совершенно в никуда. Элоди умылась, но не выдержала и покрутила другой кран. Ледяная струя врезалась в раковину с мелкими брызгами, и, подставив только что согревшиеся ладони, она окатила лицо холодной водой.       С зеркала на неё смотрела всё та же измученная девушка с нахмуренными бровями, но Элоди передёрнуло на мгновение: она была так похожа на собственную мать. Рывком закрыла кран и уставилась в отражение. Нужно было отвести взгляд, но Элоди физически не могла этого сделать, будто прикованная к плитке.       До этого сходство не так бросалось в глаза, но стоило Элоди восстановиться, набрать пару килограмм и задержать взгляд в зеркале на лишние пару секунд, как на неё уже смотрела Хлоя. Тот же взгляд, те же черты лица, холод серых безэмоциональных глаз. Кажется, даже родинки на лице располагались в тех же местах.       — Я не буду, как она, не буду… — тихо прошептала девушка, зажмурившись. Как Жан спокойно смотрел на неё? Он тоже был очень похож на мать, но унаследовал слабые отцовские черты, а она же — вылитая Хлоя. Жизнь явно поиздевалась.       Элоди судорожно выдохнула. Просто лицо. Это ничего не значит… Ничего не значит…       Из глаз покатились слёзы, и Элоди вытерла их тыльной стороной ладони, но это не помогло: они лились и лились сами по себе.       Стук в дверь отвлёк, петли тихо скрипнули, но когда Элоди выглянула из ванны, пряча заплаканные глаза, то в комнате уже никого не было. Зато на полу лежала милая ярко-жёлтая грелка.       «Хорошие…».       Элоди завалилась на кровать, обнимая подушку и грелку в форме медвежонка, достала телефон, долго сверлила экран взглядом и отправила Жану ещё несколько дурацких рожиц, как делала каждый раз, когда становилось слишком страшно, грустно или скучно. Он никогда ничего не отвечал, но ей и не нужно было.       А потом — настолько долго смотрела в цифры номера, что, кажется, его запомнила наизусть.       — Алло? — проговорила тихо. — Это Элоди… Всё хорошо, да… Господи, твой французский всё такой же отвратительный, Маргаре́т…

***

      — Почему ты мне не позвонила?       Первый вопрос, который задал Жан, вручив ей пакет из аптеки. Элоди даже выключила воду, игнорируя стекающие по лицу капли, и посмотрела на него через зеркало.       — Ты бы не понял.       — Я бы не понял то, что ты умудрилась объяснить Кэт и Лайле?       — Ты бы не понял, потому что никогда не был девочкой, которая однажды подумала, что умирает, потому что её мать не обронила ни слова об этом.       Элоди обернулась и посмотрела ему прямо в глаза.       — И не был девушкой, которая поняла, почему мать не сразу после тебя отдала её в чужие лапы, а чего-то дожидалась. Кэт и Лайла хотя бы просто девушки. Это сильнее разных языков.       Жан тихо вздохнул, но ничего не ответил — то ли слишком устал, то ли просто не желал спорить, а просто молча принял ещё небольшой кусочек правды и откровения от сестры. Она прошла мимо, забрала пакет и подняла голову. Высокий. Безумно высокий, а вблизи разница почти в полметра казалась Элоди головокружительной.       — И когда ты успел так вырасти?       — Когда ты успела так вырасти? — тихо вздохнул он, но Элоди уже этого не услышала.       Она уселась на кровать, дождалась, когда Жан упадёт рядом, пнула мячик Бармаглота — несколько часов развлекала себя тем, что играла с ним. Этот пёс казался куда умнее, чем «светловолосая собака Жана» — Элоди всё ещё пугало присутствие Джереми.       Она попыталась собраться с мыслями, заламывая пальцы. И выпалила на одном дыхании:       — Ладно, ты был прав, мне стоит выучить английский.       Жан даже нахмурился и заморгал.       — Что?       — Английский. Я и правда даже не смогу попросить о помощи, если мне понадобится. Сегодня мне просто повезло, что французский и английский местами бывают похожи.       Элоди обняла колени, зарываясь в мягкое одеяло. Оно приятно пахло неизвестным цветочным ароматом, и Элоди наслаждалась ощущением чистоты всего тела после душа. Происходящее иногда до сих пор казалось сном, если бы не тяжесть в душе и мыслях от постоянного давления стен и скуки. Наверное, ей стоило бы себя поругать за такое.       — Ну и… Я всё равно не знаю, что мне нужно здесь делать.       — Тебе нужно подготовиться к школе на следующий год, — мрачно выдохнул Жан.       — К школе? Настоящей?.. — Она дождалась кивка. — Я никогда не ходила в школу…       — Кто-то же из нас должен в неё попасть? Хотя бы последний год. А потом колледж. Пора начинать жить нормальной жизнью.       У Элоди сердце затрепетало. Эта новость пугала, но вместе с тем вспыхнуло и любопытство — впервые за всё время здесь.       — Значит, всё-таки английский… — голос дрогнул. Жан точно не передумает, они точно не вернутся во Францию.       Может, оно к лучшему. Может, Бог подарил ей возможность нормально жить именно в этой стране. Говорить именно на этом языке. Может, судьба…       Её судьбой было вообще-то умереть.       Перед глазами промелькнуло лицо Люси. Других детей. Боже, она правда недавно устроила истерику из-за того, что Жан отказался уезжать во Францию?       Неблагодарная.       Подтянув колени к груди, Элоди прижалась к Жану покрепче.       — Только одно условие, — шмыгнула она, — ты накормишь меня треугольниками.       — Элоди!..       — Я говорила сегодня с Маргаре́т, — перебила она и взглянула на брата, — она сказала, что ничего страшного не произойдет. Мне уже можно есть и другую еду.       Жан устало выдохнул и потёр переносицу, словно этот разговор высасывал из него все силы. Элоди в принципе не видела, как Жан ел, но списала всё на то, что просто всё время торчала в комнате.       Элоди ела бы без разбора. Ей не было никакого дела, если это можно прожевать и проглотить, но она сама не замечала, как медленно превращалась в капризную неблагодарную девочку.       Первые дни в аду её Люси не могла и притронуться к тому, что доставалось им по вечерам, и продолжалось это до тех пор, пока она чуть не свалилась в обморок. Тогда Элоди ещё наблюдала за ней и думала — до чего глупая девчонка, так перебирать Еду!       Сейчас бы Люси точно не капризничала, как она…       — А ещё Маргаре́т сказала, что скучает по мне, — тихо добавила Элоди. — Странная такая… — И задумалась. — Интересно, а… наша мама скучает по нам? Хотя бы иногда.       Жан встрепенулся, и в его глазах Элоди заметила промелькнувшую смесь страха и удивления.       Должна же была скучать. Элоди помнила, как Люси рассказывала о родителях, которых так тепло и сильно любила. Как скучала по ним и мечтала увидеться. У неё были дом, семья, вера, пару раз она упоминала их маленького пуделя — в глазах Элоди Люси всегда казалась настоящей принцессой из сказок.       У Элоди же была только неумолимая тяга отдать себя пескам, запустив пулю в висок.       Вдруг глупая Люси отдала ей всё это?       Вдруг мама тоже скучала, как скучала едва знакомая ей медсестра из госпиталя?..       Элоди тихо заплакала.

***

      Знакомые чужие губы терзали шею, знакомые чужие руки очерчивали мышцы. Джереми прикрыл глаза, пытаясь откинуть все мысли, сосредоточиться на ощущениях, но голова взрывалась: скорый приезд Джошуа, о котором рассказала Аннализа, был той самой последней точкой в списке причин нервного срыва.       Лео прикусил кожу на ключице, заставив шумно втянуть воздух от внезапной боли, в которой Джереми сейчас так нуждался. Зарылся пальцами в осветлённые волосы, потянул, открывая вид на шею — на ней ещё виднелась старая багровая отметка — Джереми и не помнил, кто и когда успел её оставить.       — Не моё, — усмехнулся Лео и придавил её пальцем, что затруднило дыхание.       Джереми едва не прошептал «сильнее», но вместо этого лишь скинул Лео на кровать с излишней прытью и услышал довольный смешок. Полы его длинного чёрного халата разлетелись на белых простынях, пояс держался на честном слове. Коленом Джереми сильнее надавил между его ног, и идиотский смешок превратился в сдавленный стон.       Вся их близость давно перестала быть актом согласия и уважения, если хоть когда-то была таковой: каждый делал, что желал, получал то, что хотел, и уходил, когда посчитал нужным, не заботясь о другом ни секунды. И Джереми хотел лишь одного: уничтожить каждую мысль, что сидела в голове, для чего позволил бы Лео творить с собой всё, что тот пожелает. Позволил бы выместить на себе и своём теле всю злость и усталость, что накопились в Лео — лишь бы утонуть в боли и эмоциях, забыв о семейных передрягах.       Лео приподнялся на локтях, сделал глоток виски прямо из бутылки и притянул Джереми за ворот футболки для нового поцелуя. Вкус его губ должен был пьянить от виски на них, от желания, от ощущения чужого возбуждения, но Джереми отвечал механически, всё ещё прокручивая события прошедших дней. Ему так хотелось, чтобы хоть на минуту он выбил все эти бесконечные мысли, но даже расцветающие синяки и царапины, полумесяцы ногтей на рёбрах не опустошали голову.       — Что с тобой?       — Замолчи, — выдохнул Джереми в его шею и больно прикусил нежную кожу — взамен получил новые болезненные царапины где-то под лопатками.       Лео стянул его футболку с невиданной жадностью и нетерпением, искусал всю шею: Джереми уже ждал, когда его зубы наконец-то вцепятся в артерию, чтобы больше не мучиться. Вместо этого он легко оказался сверху, седлая бёдра и дыша так загнанно, словно действительно наслаждался происходящим. Словно действительно рад был, что под ним именно Джереми, а не любой другой парень.       Глупость.       Он навис, прижимая запястья к подушке, больно прикусил губу, заставил Джереми невольно скривиться.       — Сам пришёл, сам командуешь тут, а я ещё и замолчи?       Но в его голосе не было злости, так, лёгкая насмешка, которая ранила почему-то сильнее. Лео очерчивал мышцы, оставлял засосы на шее — всё так привычно и обыденно. Джереми лежал молча, смотрел то в потолок, то на полупустую бутылку виски на тумбе, из которой хотелось сделать парочку отчаянных глотков, то на вихрь тёмных волос в тусклом свете комнаты.       И вспомнил Жана. Его взгляд, невиданную никем, кроме самого Джереми, лёгкую улыбку на губах, подрагивающие длинные ресницы и глубокий голос. Вспомнил, насколько Жан был удивительно искренен в каждом своём слове и поступке, его глаза, полные заботы, когда он готовил Элоди или просто говорил о ней будничные вещи.       И каким сильным он был во всех смыслах, как не потерял себя окончательно, когда все люди вокруг пытались добиться этого, как растерянные частицы не старался искать вновь, а воссоздать нечто новое. И Джереми всё думал, что Жан должен был стать для него хорошим примером, но Джереми упустил уже столько времени и точно знал: ему никогда не позвонят во время тренировки из госпиталя Техаса…       А ещё ему было до безумия интересно, как бы Жан к нему прикасался. Как бы ощущались его вечно холодные пальцы на разгорячённой коже? Это были бы осторожные неуверенные касания, или мягкие и изучающие? Что он позволил бы с собой сделать?       Разомкнув веки, Джереми увидел серые глаза совсем близко, почувствовал дыхание на своём лице, услышал тихое: «Скажи мне фразу», и по позвоночнику словно ток прошёлся.       Он быстро заморгал, опомнился, оттолкнул от себя Лео и отполз, насколько позволяла кровать.       — Да что с тобой?       Лео ещё что-то пробурчал себе под нос, потянулся за бутылкой и выдохнул совсем тяжело.       — Извини, я сегодня сам не свой.       — Я тебя не звал, начнём с этого.       — Я… — и замялся.       — Если ты сейчас начнёшь жаловаться, то я выкину тебя из окна, — лениво фыркнул Лео.       — И не собирался, — соврал Джереми и отыскал скомканную футболку на полу.       Джереми знал, что не имел права задерживаться здесь, раз так безжалостно испортил его вечер, но что-то ещё держало, да и Лео не спешил выгонять. Он сделал несколько глотков, закусил, а потом, словно будничную новость об оплаченных счетах или съеденном сэндвиче, произнёс:       — Я скоро женюсь.       Джереми никогда не верил в сказки из разряда «земля ушла из-под ног», но после этих слов ощущение, что он сейчас свалится на первый этаж под ноги миссис Фостер, стало слишком реальным.       — Ты? Женишься?       — Да. Поиграли и хватит. Я надеюсь, что больше никогда не увижу тебя в стенах этого дома.       «Поиграли и хватит»…       Вряд ли Джереми хоть когда-то верил, что между ними что-то возможно, вряд ли хотел этого вообще, но какая-то тоскливость на душе возникла сама собой. Их многое связывало, больше, чем с кем-либо. Первые тусовки, побеги от вышибалы Джейкоба, все те первые разы, когда они боялись опозориться друг перед другом, но не боялись заходить и экспериментировать дальше, тайные встречи и редкие, но всё-таки долгие диалоги. Целая часть жизни Джереми, его отдушина, его крохи свободы перечеркнули одним только «поиграли и хватит».       Он помрачнел ещё сильнее.       — Хотя бы имя её знаешь?       — Очень смешно, — огрызнулся Лео и разлёгся на кровати совсем рядом, и его тёмные волосы разметались по простыням. — Лучше разберись со своим новым защитничком.       Джереми замер под пристальным взглядом.       — Тебе будто есть дело…       — А тебе?       Он сдержал порыв закатить глаза.       — Ты же не чужой мне человек так-то, — усмехнулся Лео, но Джереми уже почти и не слушал. Пульсом стучали его слова в голове, а лёгкие словно кто-то сжал в тиски. Нет, конечно, он ни на что никогда не надеялся, просто… — Я имею право за тебя переживать.       — И давно ты… всё решил? — проигнорировав последние слова, которые были больше похожи на насмешку, спросил Джереми.       — Это не совсем моё решение.       — Я не удивлён.       — Кто бы говорил! — тут же подскочил с места Лео и уставился на него, сердито ткнул пальцем в грудь. — Сам не можешь разобраться с собственной жизнью, а мне ещё предъявляешь.       Определённо не этого Джереми ожидал от сегодняшнего вечера. Хотелось забыть о проблемах, а не наживать новых, поэтому он ушёл так же незаметно, как и появился здесь, почти на ходу натягивая куртку. Лео пытался сказать ещё что-то, но Джереми лишь буркнул: «Прощай».       Он залез в машину, откопал пачку сигарет, откинулся на спинку кресла и затянулся, стараясь хоть на секунду отпустить с дымом мысли, что крутились в голове последние… Бог знает сколько времени! Мыслительный процесс в этой голове не прекращался. Сейчас Джереми напоминал себе неудачливого жонглёра, который один за одним ронял разноцветные мячики на арену цирка — всё в его жизни рушилось на глазах у жадной до зрелищ публики.       «Разберись со своим новым защитничком!»       До чего ты всегда был собственником, Леонардо Фостер!       Он сам всё прекрасно понимал и без чужих советов, но лезть к Жану Моро сейчас, когда ему не интересно ничего, кроме сестры и решения своих собственных ментальных проблем, казалось Джереми кощунственным. Сползая на сидении автомобиля ещё ниже, выдыхая дым, Джереми думал, что отдал бы многое, чтобы просто уткнуться ему в шею носом. Вряд ли хоть в чём-то ещё он нуждался так же сильно, как в его спокойном дыхании рядом, крепких объятиях и ладони в волосах. Это так ощущается влюблённость? Когда зуд под кожей от желания просто побыть рядом становится настолько невыносимым, что хоть на стену лезь? Когда проблем гора, а думаешь только об одном?       Ну тогда Джереми точно влип.       Его отвлёк звонок матери, и усталый взгляд упал на телефон на пассажирском сидении. Парочка пропущенных, несколько сообщений, но внимание привлекло одно-единственное:       «Тебя ждать?»       И у Джереми ушло сердце в пятки.       Он примчался рекордно быстро, внутренне радуясь, что не поддался и не сделал ни глотка из бутылки, которую так активно предлагал Лео, и почти влетел в квартиру, но перед комнатой остановился, успокаивая дыхание. В полумраке гостиной сидел Жан, лениво переключая каналы на телевизоре и даже не оборачиваясь к нему. Он был не в домашнем: тёмная рубашка, джинсы, над кудрями, судя по всему, колдовала Лайла, и у Джереми внутри будто всё рухнуло. Осознание, больное и колючее: он вновь облажался.       — Привет, — робко из темноты проговорил Джереми, и Жан только махнул рукой.       Пришлось усесться на диван рядом, и только так наконец-то Джереми смог разглядеть его красивый профиль. Лицо не выражало ничего, как было большую часть времени, но Джереми знал: если внутри него клокочет всё от ярости, то он будет только за, чтобы Жан её выплеснул в полной мере. Джереми заслужил.       — Тебе не идёт и этот аромат, — принюхавшись, спокойно проговорил он, а Джереми мгновенно вспыхнул, вспоминая похожий разговор.       Сидел и думал, что сказать.       «Прости, что позвал на… свидание и проебал?»       Из-за навалившихся проблем Джереми вспомнил о своём приглашении поиграть в бильярд только тогда, когда увидел сообщение. В голове не укладывалось: как так вышло, если только эта мысль успокаивала последние пару дней? Ничего ему нельзя доверить.       Окончательно Джереми потерялся, когда Жан наконец-то отвлёкся от бездумного перелистывания каналов и взглянул на него. От Джереми не ушло из виду, как его серые глаза скользнули ниже без доли сомнений. И без доли сомнений он ткнул в кожу, заставляя тихо ойкнуть.       — Лео?       Джереми забыл как дышать, уставившись на него.       — Всё… по взаимному согласию… — будто старался оправдаться он, но голос дрогнул от неожиданности и внимательных серых глаз напротив.       — Если он не понимает слов…       — Всё под контролем, Жан, — протянул Джереми, хотя уже давно сомневался, было ли хоть что-то в его жизни под контролем. — Разговор не об этом. Я… натурально проебался, прости…       Но Жана это словно и не интересовало — он всё так же разглядывал шею, и Джереми хотелось спрятаться от его взгляда.       — Я бы всё равно не пошёл, — проговорил он тихо и отвернулся к телевизору — только тогда Джереми почувствовал, что может дышать спокойнее. И спустя время до него дошёл смысл сказанного.       — Почему?       — Элоди неважно себя чувствует…       — Боже, что случилось? Ей нужна помощь? Поедем в больницу или?..       — Всё под контролем, — словно передразнивая, возразил Жан, и Джереми тут же замолк.       — Всё равно прости, — спустя время проговорил он. — У меня ощущение, что… абсолютно всё плохо, и это только моя вина.       Жан ничего не ответил, но понимающе глубоко вздохнул. Джереми отчаянно хотелось прочитать его мысли, чтобы хотя бы узнать, насколько сильно тот его ненавидел и презирал в этот момент. Джереми вот себя точно презирал: вновь пошёл на поводу у собственных слабостей и грехов, а быть слабым перед Жаном, который выдерживал в сотню раз больше демонов, казалось и вовсе непозволительным.       «Один человек тонет на глубине пяти метров, а другой — десяти. Кому в итоге хуже?» — именно так часто говорила Кэт, но Джереми казалось, что по сравнению с Жаном он упал лицом в лужу и беспомощно барахтается вместо того, чтобы решительно встать или хотя бы отползти в сторону.       — Можно… тебя обнять? — сказал Джереми быстрее, чем подумал, но Жан, на удивление кивнул и даже убрал руку, чтобы было легче устроиться под боком.       Возможно, день заканчивался не настолько плохо, как мог бы. Джереми улёгся, аккуратно обнял за талию, и почувствовал, как тело быстро расслабилось от ощущения чужого дыхания и тепла. Сердце трепетало, клонило в сон, хотя Джереми был уверен, что не успокоится от чувства вины и Жана рядом.       — Прости, что воняю этим отвратительным ароматом, который совершенно мне не подходит, — сонно проборматал Джереми.       — Я потерплю, — тихо проговорил Жан где-то над головой.       «Ты и так слишком меня терпишь и многое мне прощаешь…» — подумал он, устраиваясь поудобнее, и не смог сдержать улыбки, когда услышал, как быстро билось сердце под его ухом.