Два одичалых воронёнка

      У Джереми была уйма более интересных вещей, которые он мог бы сделать вместо того, чтобы торчать в доме Уилшеров.       Например, он мог листать учебники по французскому или просто наслаждаться вечерним марафоном фильмов с друзьями — на всё это времени никогда не хватало в том объёме, в котором хотелось.       Или он слушал бы истории Жана, — последние несколько дней он пристрастился к коротким рассказам про него и Элоди из детства, — явление столь редкое и неожиданное, что втроём с Кэт и Лайлой они завороженно слушали, порой задерживая дыхание, лишь бы не спугнуть. Одну из историй он рассказывал минут пять — это был абсолютный рекорд по количеству сказанных слов от Жана за один раз, и Джереми ещё живо помнил картинку, что нарисовало ему воображение.       Ежевичные кусты, что обрамляли двор небольшого дома Моро в Марселе, в летнюю жару, медленно обращающуюся в осеннее тепло, ежедневно встречали их шелестом листьев. Тогда маленькая Элоди забиралась на плечи слишком рослого и сильного для своих лет брата и набирала тёмных ягод целый подол платья, которые оставляли яркие следы на светлой ткани. Ежевика с верхних веток всегда казалась им слаще и вкуснее, потому что добыта была совместными усилиями.       Джереми отчётливо видел эти моменты в голове: и маленькую Элоди с косичками, и перепачканные ладони Жана, и их детские беззубые улыбки и фиолетовые языки. Ощущал жар сентябрьского марсельского солнца и солоновато-сладкий запах.       Жан рассказывал об их соседке, пожилой вдове чуть за семьдесят, из сада которой они с Элоди постоянно таскали яблоки — особенно в те моменты, когда мать не особо заботилась об их обеде. Тогда они были уверены, что проворачивали настоящие шпионские схемы, чтобы выследить, чем занимается бедная старушка, и собрать побольше добычи, распихивая по карманам, роняя по пути в попытке сбежать и спрятаться; чтобы смеяться и шикать друг на друга.       Только спустя время под тёмным потолком Эвермора в полусонном состоянии Жану подумалась, что одинокой соседке было известно всё об их проделках, более того — её бесчисленное количество яблонь цвело именно для детей в округе. Их было не так уж и много — Моро специально выбрали отдалённый домик, почти на самой окраине Марселя недалеко от побережья, а это означало лишь одно — яблок хватило бы на всех, даже если бы они с Элоди совсем обнаглели.       Жан невольно рассказал и о родителях, когда всплыли новые подробности их деяний. Совсем немного — все рассказы всё равно свелись к Элоди, которая мастерски играла на фортепиано в гостиной для редких гостей матери. Джереми тогда удивлённо захлопал глазами и воодушевлённо улыбнулся, пока не вспомнил, как из особняка вывозили потрёпанное, но всё ещё живое фортепиано — Ной тоже играл, тоже был любимчиком гостей и даже пытался сочинять собственные мелодии. Звал Джереми послушать — он обещал, что заглянет обязательно, но так и не успел.       Черта богатых или стремящихся к богатству семей — выучить ребёнка музыке, превратив в заводную игрушку для забавы, и не объяснить, что делать с собственной жизнью.       Джереми думал о них с теплом, втайне всё завидуя их сиблинговой связи. Вспомнил недели перед появлением в доме Элоди, когда Жан не находил себе места, прятался от других с большим усердием — словно чувствовал где-то на подкорке, что что-то произойдет.       Тогда он говорил о неком «предчувствии», которое Джереми по ошибке спутал с обыкновенной тревожностью.       Ему бы хотелось также, но Джереми не кольнуло предчувствие, даже когда брат был совсем рядом, и Джереми мог заглянуть в его грустные обеспокоенные глаза. Боже, да он не обратил внимания, даже когда Джошуа сказал всё прямо.       Джошуа…       — Он скоро приедет? — наконец спросил он у Матильды, разрушая тишину в столовой.       Она только вздохнула, не удостоив взглядом сына, словно рассматривать ломящийся от закусок стол было в разы интереснее.       Джереми только фыркнул едва слышно и вернулся к прежнему занятию — опершись на подоконник и гоняя мысли, он наблюдал за въездом на территорию особняка.       Как же его тошнило от выставленного на обозрение богатства, будто он — запертая певчая птичка в золотой клетке.       — А то уже не терпится сбежать? — язвительно проговорила Матильда спустя некоторое время, и Джереми сдержал раздраженный вздох — с самого утра у матери было отвратительное настроение, она гоняла всех и каждого, даже Джереми, который старался лишний раз не высовываться из комнаты, досталось. Громко ходит, громко дышит, путается под ногами, посмел утащить кусок сыра из-под носа, когда голод и томительное ожидание уже стали совсем невыносимыми. Он дулся, как ребёнок, чисто из вредности и понимания, что ничего не поменяется, и мать перед ним не станет извиняться.       Джереми ничего не ответил — подъехавшая машина и ослепляющий свет фар отвлекли от любого рода размышлений. В груди больно заклокотало сердце, будто вот-вот приступ хватит, и Джереми закашлялся от силы его грохота. Он же спортсмен, так сильно его сердце биться не должно, и в холодный пот от неровного дыхания бросать тоже.       Он прикусил губу, отошёл от окна, стараясь не привлекать внимания, мысленно посчитал от одного до десяти на французском, чтобы хоть немного отвлечься и настроиться пережить пару унизительных часов.       — Неужели! — себе под нос проговорила мать и оставила Джереми одного в душной столовой. Он оттянул горло свитера, пытаясь хоть немного охладиться, мысленно проклиная Фостера, и уже сто раз пожалел обо всём — и о разговоре с ним, и об очередной ссоре с Аннализой, которая умудрилась закатить скандал в чужой квартире, и о том, что вообще стоял здесь, зная, каких нервов будет ему стоить семейный праздничный ужин.       Но больше всего он жалел, что был таким безвольным слабаком.       Голоса, звучавшие в другой комнате, заставили Джереми сглотнуть. Он вытер вспотевшие ладони о ткань тёмных брюк и завис, когда вместе с матерью в столовую зашли Брайсон и Аннализа.       Если по отдельности Джереми мог ещё хоть как-то держаться на равных, то собравшись вместе они представляли собой двух хищников, загнавших жертву в угол. Только вместо мгновенной смерти Джереми ожидало нечто томительное, на грани средневековых пыток.       Да и внешний вид их всегда был ударом по самооценке. Крепкого Брайсона украшала даже отросшая щетина. Он был одет в простую чёрную водолазку и брюки, на шее блестела серебряная цепочка, дорогие часы на руке — всё буквально кричало о статусе и завышенной самооценке. И Аннализа рядом с ним — утончённая, с идеальной укладкой, изящными золотыми серьгами, в туфлях на низком каблуке, — которую даже хромота не делала менее восхитительной и красивой.       Они оба пошли в Трента, их отца, унаследовали более острые, почти аристократические черты, тёмные прямые волосы, и всегда, начиная с подростковых лет и заканчивая сегодняшним днём на их фоне Джереми, более мягкий и солнечный внешне, кудрявый и с россыпью веснушек на лице и плечах выглядел неоперившимся птенцом. Осветлённые волосы с нелепо отросшими корнями сделали его ещё более несуразным на их фоне, и свитер этот дурацкий крупной белой вязки… Кажется, он из-за суматохи с самого утра даже забыл о парфюме — вспомнил лишь когда в столовой послышались нотки мускуса и тёмной тяжёлой вишни.       Боже, Джереми без малого двадцать три, а он стоит словно забытый всеми ребёнок на празднике, слышит разговоры взрослых и их сдержанный смех.       Единственное, что позабавило Джереми — как одновременно исчезли улыбки с лиц Брайсона и Аннализы, когда те пересеклись с ним взглядом. Он и забыл, что они были настолько похожи внешне.       — Привет, — прохрипел Джереми из-за пересохшего горла, но сиблинги не удостоили его ничем, кроме оценивающего взгляда.       Они переглянулись, и Джереми прочитал абсолютно всё на лице девушки — с детства его избалованная младшая сестрёнка, единственная дочурка и принцесса в семье, была ходячей книгой, а к совершеннолетию научилась профессионально закатывать глаза. Ему всегда было искренне жалко всех тех ухажёров, которые ходили за ней по пятам: те натыкались либо на подрагивающие от раздражения ресницы и стук ноготков по столу, либо очень скоро знакомились с Брайсоном, ревностно охраняющим сестру от любого подозрительного поползновения в её сторону.       Джереми раздражало, с какой скоростью после инцидента на банкете они спелись ещё сильнее, потому что до этого Аннализа была самым близким ему человеком. Не раз после знакомства с Элоди Джереми вспоминал не только о Ное, но и о сестре, и это приносило физическую боль где-то глубоко внутри.       — Я думал, мы опоздаем, а главного виновника торжества и в помине нет, — раздался грубоватый голос Брайсона. — Одна особа запрещала мне ехать выше пятидесяти всю дорогу.       — И правильно делала, Брайсон, — пожурила мать, на что Аннализа растянула тёмные губы в довольной улыбке — Джереми, наверное, впервые видел такую картину за последний год. — Нечего торопиться. Джошуа сказал, что занятия заканчиваются сегодня поздно, и им ещё нужно добраться.       — Какова беда! — театрально вздохнул он, поправив и так идеально уложенные волосы. — Мог бы и свалить пораньше в честь такого дня. Молодёжь всему учить надо.       — Брайсон, — недовольно осекла Матильда.       — А с другой стороны ведь хорошо, что мальчик захотел отпраздновать свои восемнадцать в доброй семейной обстановке. Здесь хотя бы не нальют дешёвое пойло, да и вляпаться в неприятности шансов чуть-чуть меньше.       Сердце Джереми пропустило удар, и ему мгновенно сделалось дурно и жарко.       — Да и давно не собирались… всей семьёй, — сделав очевидный акцент на последних словах, Аннализа слегка пожала плечом.       — Да, всей семьёй! — Брайсон стрельнул взглядом в Джереми. Ухмылка его была слишком жестокой и острой, и так хотелось, чтобы свитер мгновенно сделался слишком большим или Джереми слишком маленьким, чтобы заблудиться где-то в его петлях и никогда больше не выбираться.       Хотя Джереми с удовольствием заблудился бы и в другой петле, но быстро попытался выкинуть отчаянные мысли — с каждой секундой оставалось всё меньше и меньше времени торчать здесь, и мысленно парень праздновал каждую прошедшую минуту в компании собственной семьи.       Ну или просто семьи Уилшеров, в которой он был даже внешне белым воронёнком.       — Милая моя, а тебе не тяжело стоять? — прервав томительное молчание, проворковала Матильда. — Может, присядем всё-таки?       Аннализа словно собиралась возразить, но в итоге согласилась и в компании Брайсона заняла своё место. Перед этим брат помог снять ей пиджак, повесив его на спинку стула, и Джереми попытался вспомнить, где и когда его вечно озлобленный брат-авантюрист успел нахвататься манер.       — Джереми Алан, вам нужно особое приглашение? — раздался голос матери как приглашение на эшафот.       Джереми ненавидел напускное богатство, аристократичность, за которой не было ни капли искренности, и, конечно же, закреплённую за детьми обязательную рассадку — по старшинству. Это было заложено в них с самого детства, чтобы избегать любых конфликтов за столом и в целом носило флёр обязательной-семейной-традиции-Уилшеров-Нокс, но не освобождало Джереми от желания сбежать прямо сейчас. Без вещей, документов, ключей от машины, без денег — просто пешком добрести. Он знал куда, он знал к кому, знал, чем занимаются те, кто ждал его: Кэт гуляла с Бармаглотом, Жан читал Элоди, а Лайла не отлипала от телефона.       Джереми в этом даже убедился — бегло глянул на экран и увидел: «Ты справишься!» от Лайлы с сердечком. И следом прилетело: «Я приеду и заберу тебя, если нужно будет».       Это единственное, что помогло Джереми влезть между Брайсоном и Аннализой, увернувшись от нелепой попытки брата удержать стул ногой. Аннализа только перекинула ногу на другую — теперь здоровая лежала на больной, но ей было слишком принципиально минимизировать любое взаимодействие с Джереми.       Словно в клетке — сейчас это ощущалось ещё ярче. Слева Брайс, справа Энни, впереди расплывающийся в глазах стол с закусками. Джереми попытался пересчитать количество одинаковых канапе, чтобы отвлечься, но грохот сердца в висках и тяжёлый запах парфюма оглушали и душили его. Ему приходилось заставлять себя делать вдох, насильно двигать грудной клеткой, чтобы лёгкие не забывали о своём прямом назначении.       — Ты сегодня необычайно молчаливый. — Брайсон откинулся на спинке стула, положил руку так, что она коснулась плеча Джереми — тот даже вздрогнул от неожиданности. — Обычно не заткнуть.       Но Джереми выбрал тактику — не проронить ни слова за вечер. Легче поджать хвост и спрятаться, а единственное место, где он мог и имел хоть какое-то право биться до конца, был и оставался только корт.       — Брайсон, — осекла мать строго, что он нахмурился и сел ровнее, — мы сегодня просто ужинаем, без разборок и происшествий. Сделайте подарок Джошуа.       «Лучшим подарком для Джошуа было бы моё отсутствие».       — Изволь, мам, я пришёл пить виски за счастье младшего, а не портить себе настроение общением не с самыми приятными мне людьми.       — Придерживаюсь абсолютно такой же позиции, мама.       Джереми прикусил внутреннюю часть щеки, пока металлический привкус не привёл его в чувства, и лишь потом заметил издевательскую ухмылочку на лице Аннализы.       Была бы их воля они с Брайсоном дали бы друг другу «пять» под разочарованный, но ровным счётом ничего не значащий вздох Матильды.       Как же было невыносимо тесно и жарко, желание сбежать росло с каждым вздохом, но Джереми словно приклеился к стулу с мягкой обивкой, стараясь не забывать о дыхании.       — Планируете сегодня остаться? — с надеждой в голосе спросила Матильда.       — Если сегодня не выпью, то буду рвать и метать, — Брайсон устало выдохнул.       — За мной обещали заехать, — загадочно проговорила Аннализа, и Брайсон скрипнул зубами.       — Я не отпущу тебя с этим придурком.       — Брайс, мне не пятнадцать, я сама в состоянии разобраться в людях, которые меня окружают.       — Мне он не нравится, — настойчиво повторил брат почти по слогам, — и я так и не выпил, не раздражай…       — Я тебя ещё и раздражаю?       — Тихо, не начинайте. — Матильда помассировала виски. — Ты не говорила, что у тебя кто-то появился.       — Выросла, — фыркнул Брайсон, и Аннализа оперлась на локти, чтобы взглянуть на него. — Что?       — Ничего, — сквозь зубы обиженно буркнула девушка. — Уж точно не меня надо контролировать.       Джереми перевёл дыхание — не сказать ни слова. Хотя бы ради сохранения собственных нервов и немного ради матери.       Его спас и одновременно закопал глубже свет фар в окне.       — Виновник торжества! — пробасил Брайс, отбарабанив дробь по столу пальцами — его бодрое настроение было словно предвестником страшной бури. Джереми легче переносил его присутствие, когда Брайсон прожигал брата взглядом — казался более предсказуемым.       Джереми до крови расковырял все когда-то ухоженные ногти, вспомнил, как ругал за подобное Жана.       Блять, ему до воя хотелось к Жану.       А потом из-за двери показалась голова Джошуа, и мир Джереми замер.       — Джо! — с искусственной радостью протянул Брайсон, раскидывая руки в стороны. — Я уж думал, увижу тебя только с дипломом в руках, чего ж тебя так мучают!       Они обнялись, и Джо не сдержал довольной улыбки. Он заметно вырос, стал ещё больше похож на отца, но похожую улыбку и неряшливые тёмные волосы Джереми видел в зеркале. Джошуа вобрал в себя черты и Трента, и Матильды, и хоть что-то искреннее в нём осталось, не спрятанное за масками лицемерия.       Джошуа хотя бы не скрывал факта, что игнорировал Джереми уже пятый год.       Пятый… У Джереми глаз дёрнулся от осознания этой цифры.       Джошуа поцеловал мать и Аннализу в щёки, уселся рядом с сестрой, и, Джереми чуть не подавился воздухом, кивнул…       ему.       Он подумал бы об этом чуть дольше, но в дверях показался мистер Уилшер.       Матильда закружилась вокруг него, помогла снять пиджак, пока Джереми заставлял себя не сползать под стол.       По идее прямо сейчас ничего не останавливало Джереми от побега. Физически так уж точно. Он действительно мог встать и уйти, имел на это полное право, мог забить на любые последствия, пока не осознал, что возможность пошевелиться под взглядом отчима у него просто-напросто отключилась. Просто прохрипев что-то вроде приветствия, что, на радость, слилось в общей какофонии звуков, Джереми уставился в пустую тарелку перед собой. Куда-то подевался голод, что мучил последние пару часов, на место ему пришла удушающая тошнота в обнимку с головокружением. Руки подрагивали, а металлический привкус во рту не исчезал даже на мгновение.       Где-то за пеленой Джереми слышал мягкий голос матери, которая поздравляла Джо с днём рождения, за пеленой видел суровый взгляд отчима, словно во сне ощущал рядом присутствие сиблингов. Закрытое туманом, отдающее неровным стуком в голове, будто не с ним, будто в фильме. Аннализа словно случайно пихнула локтем в бок, Брайсон развалился на стуле так, что его рука то и дело задевала плечо, и удушающие запахи их духов и еды мешали дышать. Хотелось сбежать, хотелось воздуха, хотелось курить, к Жану ему хотелось, к Ж-а-н-у, и желание это ныло зудом под кожей и выворачивало наизнанку, как будто голод смешался с жаждой и умножился в несколько раз.       — Хорошо, когда все в сборе.       Только голос матери вытянул Джереми из транса. Каждый раз он удивлялся перемене в её эмоциях, когда рядом оказывались Джошуа или Аннализа, особенно Аннализа, в которой мать души не чаяла.       С другого конца стола мистер Уилшер взглянул на неё исподлобья. Он сжал вилку и нож в руках, но промолчал.       — У Вас какие-то проблемы на работе? — учтиво поинтересовался Брайсон, деловито отрезая кусок мяса — Джереми и не заметил, когда успели подать горячее.       — Нет, — отрезал отчим.       — Тогда не могу не согласиться с мамой, всё ведь действительно замечательно…       — Джошуа, лучше расскажи, как у тебя дела, — перебила Матильда, кладя руку на ладонь Джо который тоже не спешил притронуться к еде, как и Джереми. — С учёбой нет никаких проблем?       — Просто гоняют много. — Джошуа неловко пожал плечами. — Даже сегодня не хотели отпускать, но Арнольд пообещал меня прикрыть. А так всё хорошо, с оценками проблем нет… Хотя первый курс — это жесть. Я даже половину преподавателей не запомнил! — Он ненадолго замолк, но в итоге добавил: — И спасибо, мам, что организовала тут всё. И отчиму спасибо, что довёз.       Мистер Уилшер только скривил губы в самодовольной улыбке, которую Джереми с радостью стёр бы.       — Ох, Джо, какой ты уже взрослый. А я превращаюсь в сентиментальную старуху.       — Мам!       — Лучше ешь. Небось, вас там совсем не кормят.       Джошуа только хихикнул и сдался под напором матери, а Джереми буквально чувствовал, как он мялся словно не в своей тарелке, будто разделял чувства со старшим братом. Или ему просто хотелось верить, что он не один испытывает не самые приятные эмоции.       — Раз уж мы заговорили о достижениях, то мистер Купер недавно оценил мою последнюю работу на высший балл, — довольно промурлыкала Аннализа.       — Ого, молодец! — искренне поддержал Джо, и сестра, сделав глоток вина, на мгновение положила ему голову на плечо в знак благодарности.       — Мистер Купер? — Брайсон недовольно фыркнул. — Боже, он никогда мне не нравился.       — А кто тебе вообще нравился хоть когда-нибудь?!       — Про этого извращенца слухи ползли впереди него ещё когда я учился.       — Ты больше верь слухам, — огрызнулась Аннализа. — Нормальный преподаватель.       — Или он из категории извращенцев, что лезут к парням?.. — Брайсон задумался. — Из этих… Из пидоров.       — Брайсон, не выражайся хотя бы за столом, — Матильда стрельнула в него взглядом, но Брайсон ответил только ухмылкой, пока Джереми попытался сделать вдох.       — Аннализа, если у тебя проблемы, то говори, мы разберёмся, — прозвучал низкий голос мистера Уилшера, и девушка только отмахнулась.       Джереми понимал, что его очередь говорить, и, несмотря на на обещание самому себе, ему так хотелось тоже поделиться — Троянцы прошли в полуфинал, хотя их последняя игра была настолько тяжёлой, что Джереми уже мысленно готов был просидеть свой последний год учёбы без экси. Ещё и Жан нервничал из-за того, что ему пришлось оставить Элоди с температурой и улететь в другой штат, он держался на поле слабее, чем обычно, но всё же не дал противникам во втором тайме разбомбить их ворота, за что Джереми был слишком ему благодарен.       Да, у него было уйма долгов по учёбе, да, ему снова перед Рождеством отбивать все пороги и ловить преподавателей, но он всё же так был счастлив, рад был, что его лично позвали занять роль нападающего в команде Невады после выпуска.       А ещё на обратном пути Жан всю дорогу сопел на его плече, когда Джереми предложил следить за телефоном, если вдруг Элоди напишет. И вместо общения с командой или туплением в окно, Джереми выбрал просто чувствовать вес чужой головы на плече и рассматривать кудряшки, пока сердце радостно трепетало в груди.       Но стоило Джереми произнести: «А мы…», как Брайсон перебил его рассказами о каких-то акциях, в которые недавно вложился, и это единственная тема, которая привлекла внимание мистера Уилшера.       Как опущенный головой даже не в воду, а сразу в грязь, Джереми потянулся к рулетику из ветчины, чтобы хоть как-то перебить голод. Всё равно никому здесь не было дела до его достижений, да и сам Джереми задумался: а, может, они правы? Может, действительно всё бесполезно? Да, позвали его в Неваду, да, у него были приглашения в команды почти каждого штата юга, да и не только, но действительно ли это его путь или стоит тоже думать об учёбе, поступлении и дурацких акциях? Вдруг сама судьба устами семьи шепчет ему верную дорогу, а он спорит, бесится и пытается сбить сам себя с курса?       Вдруг его полюбят только в случае правильного выбора?       — Задумался бы о женитьбе, и цены бы тебе не было, Брайсон, — проговорил без каких-либо эмоций мистер Уилшер, вытирая рот салфеткой и складывая приборы.       — Когда-нибудь обязательно, — Брайсон сдержался, чтобы не закатить глаза. — Смысл торопиться?       — Вам вечно никуда не надо, молодым. А пора бы.       — Это должен быть осознанный выбор, чтобы потом не бросать свою жену с пятью детьми, — фыркнул Брайс, тоже отложив приборы в сторону, словно совсем потерял аппетит. Послышался вздох Матильды.       — К слову… Джереми, — позвала она, и парень вздрогнул, услышав своё имя, подавился рулетом. Теперь все взгляды были прикованы к нему. — Как там Лайла Дермотт?       — Лайла? — Просмаковал её имя мистер Уилшер, и на его губах растянулась мерзкая ухмылка, которую парень так ненавидел. — Эта та милая?..       — Она из Ливана, дорогой, — перебила Матильда.       — Из Ливана? Почему не американка?       — Брось, разве это не хороший выбор для нашей семьи?       Отчим нахмурился, обдумывая её слова, а Джереми на секунду представил их лица, если бы они узнали правду об их несостоявшейся невестке. Хотя было время, когда он действительно раздумывал о лавандовом браке — тогда у Лайлы и Кэт всё ещё было не настолько серьёзно. Дескать, смотрите, ваше бельмо на глазу превратилось в Адекватного Человека. У него есть жена, благочестивая верующая мусульманка из влиятельной семьи — больше никаких глупостей, и вообще — Брайсон, бери пример с младшего брата!       Джереми любил Лайлу — сильно и крепко, но эта была не та любовь, которая связывает узами брака — даже по расчёту. Он любил и Кэт — она давно уже была не Девушкой Лучшей Подруги, а просто Лучшей Подругой, и ни за что бы Джереми не позволил так разбить её сердце.       — У неё всё в порядке, — расплывчато ответил Джереми, предотвращая дальнейшее обсуждение Лайлы в его присутствии.       — А Лайла в курсе, что ты ездил в Техас на её машине пару месяцев назад? — встряла в диалог Аннализа, и взгляд матери мгновенно потускнел, а брови спустились к переносице.       — В Техас?.. — задумчиво повторил эхом мистер Уилшер, и собственный стук сердца оглушил Джереми.       — Мы это уже обсуждали, милый, — Матильда устало выдохнула.       — Аннализа, а ты успела уже познакомиться с тем доберманом из Франции, которого себе Джерри завёл? — расхохотался Брайсон.       — Ты про Жана Моро? — Аннализа фыркнула, откинувшись на спинку стула — теперь ни у кого не было аппетита. — Пренеприятнейший тип с абсолютно дикой сестрой.       — Ты же не знаешь всей ситуации, — не выдержал Джереми и сделал над собой усилие, чтобы встретиться с её карими глазами.       — Ах так!       — Мне всё ещё интересно, что ж ты наобещал ему, раз он верно крутится рядом и охраняет прямо с остервенением. — Послышался голос Брайсона, и желание исчезнуть сделалось совершенно невыносимым.       — Сколько секретов от родной семьи… — прокомментировал мистер Уилшер. — Или не семьи уже, да, мистер Алан Нокс?       Джереми встал и стукнул ладонями по столу так, что зазвенели приборы и даже бедные канапе невольно подпрыгнули и завалились на бок, а полный бокал вина Аннализы забрызгал белую скатерть красными пятнами. Повисла тишина, только грохот крови стоял в ушах. Тяжело сглотнув, Джереми с поздним осознанием понял, что сделал, но отступать назад и делать вид, что ничего не произошло, было бессмысленным.       — Если никто не хотел меня здесь видеть, то можно было просто не звать, — дрожащим от ненависти и страха голосом проговорил Джереми.       — Сядь, — строго приказал мистер Уилшер, но Джереми остался стоять на своём — в самом буквальном смысле.       — Хотя бы Джошуа пожалели.       — Ты его уж больно сильно жалеешь! — встряла Аннализа.       — Я по крайней мере молчал, но всё-таки осознал, что слишком много молчу и терплю.       — А ты хотел, чтобы тебя тут на ручках таскали? — Брайсон тоже приподнялся, поравнявшись с ним взглядом. — Пока творишь хуйню, то и продолжишь выслушивать.       — Я? Хуйню?       — Именно, позорище. Неудивительно, что тебя мать на коротком поводке держит, а ты всё ноешь, что всё тебе не так.       — Я и сам в состоянии…       — В состоянии чего? Тут вся семья за тебя следы заметала, а вместо благодарности и молчания в тряпочку ты устраиваешь показательные концерты и продолжаешь жизнь и честь всех рушить.       — Я… — пролепетал Джереми, но горло сдавило, а глаза предательски защипало. Слабак.       — Молчит он и терпит. Что? Хорошее образование, наследство и снисходительность матери?       — Замолчите оба! — Мистер Уилшер стукнул по столу кулаком, а вместе с этим у Джереми словно подпрыгнул мозг в черепушке.       Губы дрогнули, так хотелось ответить что-то едкое, но слова застряли в горле — как и всегда бывало. Наедине с собой Джереми миллиарды раз раскладывал по полочкам конструктивный диалог с каждым членом семьи, даже мистером Уилшером, которого Джереми и не считал своей семьёй, но в экстренной ситуации не смог ни проронить ни слова по делу.       Единственное, что оставалось делать, так это отпихнуть стул в сторону и выбраться из ада, сдерживая истерику — и всё это несмотря на попытку матери окликнуть его.       Джереми себя ненавидел. Громко хлопнул дверью собственной комнаты, сполз по ней на пол и спрятал лицо в ладонях, растрепав волосы. Усталость была невыносимой, и Джереми просто не знал, куда сбежать, желательно от самого себя, чтобы просто ничего не чувствовать. Ничего.       Он стянул душивший свитер, оставшись в одной футболке, с ужасом разглядел шею в зеркале — следы, напоминавшие о Лео, болели сильнее остальных, либо Лео сам по себе отличался тягой к болезненным укусам.       В любом случае Джереми отчаянно хотелось их стереть или хотя бы спрятать.       И боль в груди выключить хотя бы на пару мгновений. Он знал, что так и будет, что этим всё и закончится, знал, что вёл себя как последняя истеричка, знал, какие слова услышит, но всё равно пошёл. Чего ради?       Робкий стук в дверь заставил Джереми вздрогнуть и тихо вздохнуть.       — Я занят, — оповестил он, но стук повторился. — Я же говорю: занят.       Настойчивость выводила Джереми из себя.       — Уильям, я занят! — А Джереми был уверен, что только Уильяму мог понадобиться в такой момент.       Дверь тихо скрипнула, и парень уже готов был выругаться, пока не показалась кудрявая макушка.       — Это и не Уильям.       Видеть Джо на пороге собственной комнаты ощущалось нечто совершенно инородным, настолько, что Джереми потерялся и сел на кровать, нелепо моргая. Но Джошуа это вовсе не смутило — он аккуратно прикрыл дверь и прислонился к ней спиной, словно защищая от остального мира, в частности от семейки Уилшер.       — Привет, — тихо, почти одними губами прошептал Джо, но Джереми от удивления вряд ли мог хоть что-то ему ответить. — Мне… жаль, что… Короче, Брайсон придурок.       Шестерёнки в голове Джереми вертелись со скрипом, он даже зажмурился ненадолго — настолько происходящее казалось сном. Джошуа не обращался к нему напрямую почти пять (пять, вдуматься только!) лет, а теперь стоял в его комнате, подпирая собой дверь, так ещё и старшего брата называл придурком.       — И Аннализа туда же, — добавил Джо, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я просил маму поговорить с ними, но она меня не послушала. Или они её, — он ненадолго замолчал, а потом проговорил: — Всё равно день рождения испорчен.       — Ты… просил маму поговорить с ними? — Джереми сам удивлялся, что смог сказать хоть слово в таком состоянии.       — Ну… Да. — Джо пожал плечами. — Я думал, мы просто посидим, поболтаем. Без ссор, как обычно… Ну… Как семья, типа?       Джереми словно не на Джо смотрел, а на совершенно другого человека перед собой. Он ещё и вырос с момента их последней встречи, уже догонял его по росту, черты лица его стали старше, а взгляд по-взрослому печальнее. Только волны небрежных локонов говорили о его прежней взбалмошности, в противном случае он был бы копиркой Брайсона и Аннализы с их томными осуждающими взглядами и деланной аристократичностью.       Тишина между ними давила на голову, и Джереми не знал, что сказать и куда деть руки. Ещё и за шею было слишком стыдно, и окно он забыл открыть — духота в комнате не давала нормально дышать.       — Короче, если бы я знал, что так будет, то я просто попросил бы маму… Ну, чтоб она сказала, как ты дома будешь… Чтоб никто больше не знал, что я здесь, потому что… увидеться хотел с тобой.       Джереми обомлел и нервно сглотнул. С ним? Джо? Он часто заморгал, хотел открыть рот, чтоб хоть что-то ответить, но потерял возможность говорить от шока и переизбытка эмоций и чувств.       Вспомнил звонок, из-за которого утопил телефон в чашке кофе и отчего-то стало невыносимо стыдно и неприятно.       — Ты меня игнорировал, — констатировал факт Джереми, но Джо, в отличие от него, быстро нашёлся с ответом:       — Как и ты меня.       — А… что-то бы поменялось?       — Возможно.       — Ты игнорировал моё существование столько лет, будто одно сообщение может действительно что-то поменять, а сейчас стоишь здесь…       — Да, потому что одно сообщение точно нихуя не изменит! И два, и три, и пятнадцать, но я устал! — В сердцах проговорил Джо. — Я устал от того, что происходит в нашей семье. Я хочу, как раньше.       — Не будет как раньше.       — Хотя бы немного, хотя бы без ссор! Я устал, что все друг на друга косо смотрят. Я устал слушать от отчима и Брайсона, какой ты плохой. Я устал делать вид, что всё в порядке и так должно быть. Я устал видеть маму в таком состоянии. Она вечно за всех переживает. И за тебя тоже.       У Джереми больно дрогнуло сердце.       — Она сейчас типа возмутилась поведением Брайса.       — Считаешь, она меня выгораживает? — горько усмехнулся Джер.       — Считаю, — серьёзно ответил Джо. — Её не меньше всё это заебало, как и меня. Как и Аннализу, я уверен, просто она себе в этом признаться не может.       Джошуа прикусил губу.       — Я правда давно хотел с тобой связаться, но ты меня проигнорировал, а потом учёба сожрала меня. А сегодня вот… Ну… Как будто символично будет, что ли…       — Символично, что? — не понял Джереми, удивлённо уставившись на него, словно впервые увидел.       Джо немного помялся, перестал подпирать собою дверь и аккуратно уселся на кровати рядом, заламывая руки. В полумраке комнаты Джо сделался ещё больше похожим на Джереми, словно его версия помладше, такая же нервная внутри несмотря на яркую обёртку и эти волны лохматых волос. Его карие глаза бегали по комнате, словно пытаясь прочитать по внутреннему её содержанию всё о человеке рядом — Джереми действительно считал, что комната может рассказать многое рассказать о своём обитателе. Взгляд зацепился за учебник по французскому на столе, отчего Джо даже прищурился, но вскоре оставил затею разобрать буквы в названии, и перевёл дыхание.       — Просто… Сегодня мне восемнадцать, — начал Джо, послышался неприятный хруст его пальцев. — И я так долго уже думаю, что ты был в моём возрасте, когда… — Его голос дрогнул, и в груди Джереми всё сжалось. — И когда я осознал это, то мне стало страшно. Я не знаю, что чувствовал ты, но мне стало просто страшно. И… на твоём месте могла быть и Аннализа. И Брайсон тоже. Брайсон в особенности.       От этих слов у Джереми всё похолодело внутри. Джо совсем поник, плечи его опустились, губы сжались в тонкую полоску и дышал он неровно, готовый расплакаться в любой момент. Джереми так захотелось обнять его, такого совсем ещё ребёнка, и в голову больно ударили слова:       «Ты был в моём возрасте».       Был ребёнком.       — Не ты виноват. А все. Просто тогда ты казался мне таким взрослым и почти всемогущим, был примером для меня. Будто ты действительно сумел бы решить абсолютно все проблемы. И сейчас я уверен, что ты пытался. Но ты бы не справился один… Сейчас мы снова все порознь, как и тогда, каждый думает только о себе, и мне правда страшно, что что-то опять может произойти… Ной бы точно не хотел того, что сейчас происходит. И все будто забыли, что ему в следующем месяце семнадцать… Он нас всех ненавидит, я уверен.       «Был примером…».       — Я долго обсуждал всё это с психологом, пока не понял, что просто не хочу терять ещё одного брата.       Когда Джо тихо всхлипнул, Джереми уже приготовился его успокаивать, пока не осознал, что по его щеке тоже покатилась слеза. Не думая, как будто это было душевным порывом, Джо придвинулся и обнял его так крепко, что Джереми услышал хруст собственных костей. Вся его тяжесть в душе сделалась ещё невыносимее, боль выливалась в неконтролируемые слёзы, но Джереми нашёл в себе силы обнять Джо в ответ.       Они не знали, сколько просидели так, но Джереми не мог просто отпустить. Эти объятия он так долго ждал, хоть никогда и не думал об этом, а сейчас цеплялся за младшего брата, как за спасительный круг в этих волнах безумия. Ему всегда было плевать на мнение Брайсона и Аннализы, их слова приносили исключительно разочарование и ничего больше, а Джошуа… Джошуа, его полные тоски глаза, заставляли Джереми ненавидеть себя больше, чем ненавидела его вся семейка Уилшер вместе взятая.       — Ты хотел поговорить об этом, когда звонил тогда? — тихо спросил Джереми.       — Угу, — всхлипнул Джо. — Хотел увидеться.       — Прости, что не ответил тогда, — почти неслышно прошептал Джер. — Я думал, что увижу тебя и снова захочу зарыться под землю.       — Всё нормально, Джерри.       Когда Джо отстранился, то вытер рукавом влажные щёки и попытался спрятать покрасневшие глаза, пока не понял, что Джереми выглядит абсолютно также, и невольно нервно хихикнул.       — Ты же знаешь, что ничего не поменялось и я всё ещё гей? — зачем-то выдал Джереми, мысленно отвесил себе пощёчину, словно сказал это, чтобы втоптать себя в землю — его подсознание продолжало кричать, что он не достоин принятия Джо и сделал бы всё, чтобы доказать это самому себе.       Джошуа нахмурился, закусил щеку.       — Видишь? Уверен, что готов меня принять? — с вызовом спросил Джер.       — Я просто не понимаю этого.       — Тебе не обязательно это понимать, мне будет достаточно, если ты просто примешь меня. Я чуть больше, чем моя ориентация и мои… ошибки.       Джо неуверенно кивнул, и взгляд его вновь зацепился за учебник по французскому.       — Мама говорила, что ты заинтересовался языком.       «Мама? Говорила?.. О нём?..», — в недоумении подумал Джереми.       — Это для того француза, которого ты принял в команду?       Брови Джереми взметнулись, но он не стал отрицать очевидного.       — И вы типа… встречаетесь? Ну, типа… Ну ты понял.       — Ох, боже, нет, — Джереми замахал руками. — Просто чтобы ему было с кем поговорить и всё такое…       — И это ради его сестры ты ездил в Техас, да?       — Откуда ты это знаешь?       — Аннализа всё такая же сплетница, — на лице Джо расцвела искренняя улыбка впервые за вечер, но он заговорил серьезнее: — Я, наверное, действительно этого не понимаю, но Арнольд тоже недавно признался мне в том, что он… Ну, короче ему не только девушки нравятся. Я удивился, конечно, но мы вроде как общаемся дальше и ничего страшного не произошло. Может, они всё преувеличивают? Ну, Брайсон, например. Или отчим.       Джереми не смог сдержать мягкой улыбки и сверкнул ямочками на щеках, когда Джо совсем по-детски почесал нос и дёрнул плечами. В его глазах этот парень всё ещё казался тем мелким хулиганистым мальчиком, который таскал тихого Ноя за собой везде и устраивал пакости всем членам семьи.       — Прости, что игнорировал, — искренне проговорил Джо. — Мне даже немного грустно от того, что я ничего о тебе не знаю, а если и знаю, то только со слов мамы или Аннализы.       Джереми только грустно усмехнулся.       — Познакомишь как-нибудь со своим французом? — заговорческим шёпотом спросил Джошуа, и Джереми не выдержал — потрепал его по голове, взлохмачивая волосы ещё сильнее.       Они неловко обменялись ещё парой фраз, и Джошуа оставил брата наедине со своими мыслями. В голове родились воспоминания.       Как-то перед Рождеством, когда Матильда и Трент вновь выясняли отношения, Брайсон в свои-то пятнадцать, собрал всех сиблингов в гостиной. Тогда по телевизору крутили «Один дома», самый любимый рождественский фильм тогда-ещё-сиблингов-Нокс, и они, собравшись в один большой комок, наблюдали за проделками маленького Кевина. В тот день Джереми впервые за свои двенадцать лет узнал, что Брайсон вовсе не вредная колючка, когда улёгся на его плечо, и он не оттолкнул, а наоборот обнял в ответ, пока девятилетняя Аннализа жалась к другому боку Брайса. Семилетний Джо комментировал всё происходящее, из-за него половину реплик не было слышно, а пятилетний Ной маячил перед телевизором и раздавался его задорный смех, когда Джо вытворял или говорил какую-нибудь глупость. Джереми фыркал на них, а Брайсон позвал к себе, и малыши развалились где-то рядом. И ещё совсем явно, будто произошло только что, Джереми чувствовал возню всегда непоседливого Джо под боком, который зарылся в одеяле рядом именно с ним.       «Ты всегда был для меня примером».       Ной правда их всех сейчас ненавидел. И Джереми завалился на кровать, мысленно вымаливая бессмысленные прощения.

***

      …Дрожащими пальцами Джереми набрал короткое сообщение, особо ни на что не надеясь. Это единственное, что он мог сделать. Ответ не пришёл ни через минуту, ни через пять, но что-то внутри так отчаянно ныло и болело, что Джереми всё же перестал сверлить взглядом потолок, лишь бы не думать о заливающемся кровью сердце, и тихо-тихо спустился к выходу.       В доме стояла мёртвая тишина, несмотря на то, что он был полон людей. Ни Брайсон, ни Аннализа по итогу не уехали, и Джереми это было совершенно не на руку.       Пока он обувался, в темноте коридора возник Уильям.       — Мне стоит беспокоиться? — единственное, что он спросил, и Джереми замотал головой.       — Я просто планирую проехаться. Мне не спится, но ничего серьёзного, правда.       — Тогда мне придётся придумать новую оригинальную историю для вашей матери. Но стоит понимать, что сказочник из меня отвратительный.       Джереми не сдержал улыбки.       — Надеюсь, её не мучает бессонница, как меня, — грустно усмехнулся парень, и перед самым уходом проговорил: — Что бы я без вас делал?       — Что бы вы все без меня делали?       Если бы у Джереми была возможность как можно тише завести машину, то он непременно ей бы воспользовался. Фары осветили окна комнаты матери, и Джереми зажмурился, будто бы этим мог мгновенно избавить себя от проблем. Однако телефон молчал, из-за занавесок не показывалась её фигура — либо Матильда устала настолько, что провалилась в отчаянно глубокий сон, либо Уильям Хантер успел на ходу сочинить историю о побеге её сына.       Ни о чём из этого Джереми не хотел думать дольше пары мгновений.       Он больще зациклился на замолчавшем телефоне. Ему так хотелось, чтобы он пиликнул, оповещая о долгожданном сообщении, или чтобы зазвонил. Ещё Джереми хотел, чтобы это был звонок не от матери — не иначе чем мечта.       Всю дорогу Джереми проехал в тишине. Он особо даже не гнал, хотя желание разогнаться росло в нём подобно вулкану. Нажать на газ, помчаться по Калифорнии, чтобы слышать рёв мотора и думать только о скорости и стрелке на спидометре. Ночь была удивительно тихой, особенно для Лос-Анджелеса, и он всё ехал и ехал, нервно поглядывая на экран телефона, что лежал на соседнем сидении.       Отчаянные мысли захлестнули его волной, и Джереми прикусил губу, лишь бы не думать о словах Джошуа. Раньше ему казалось, что прощение младшего брата исправит всё, на деле — оно усложняло ситуацию в разы. Та тяжесть на душе сделалась ещё более невыносимой, и Джереми и не верил, что вообще способен от неё сбежать. Спрятать. Закрыть. Перестать обращать внимание — да что угодно!       «Я не хочу терять ещё одного брата»…       Ной действительно всех их там ненавидит и ждёт, когда наконец-то его идиотская семейка посетит психолога для семейной терапии.       Хотелось взвыть и отвлечься.       «ЛеоЛеоЛео» — вдруг закрутилось в голове, и Джереми с силой сжал руль и вдавил газ в пол, но вовремя взял себя в руки и притормозил — новые разборки со штрафами ему точно не были нужны.       Чёртов отчим, чёртова мать, чёртов Брайсон, чёртова Аннализа, чёртов Джошуа, чёртов Лео, чёртов каждый номер в телефонной книжке, от которого Лайла закатывает глаза. Святой Ной.       Будет ли хоть когда-то покой в его изуродованной отросшими корнями и изувеченной мыслями голове?       Телефон так и не пиликнул, как бы отчаянно Джереми ни просил об этом, будто намекая, что он никогда не получит ответы на свои вопросы.       Припарковавшись, Джереми откинулся на спинку кресла и уставился в темноту. Наверное, он приехал зря. Наверное, он так будет себя винить, если ляпнет или сделает что-то лишнее. Наверное, самым лучшим решением будет удалить сообщения и уехать. Возможно, на пороге его встретит озлобленная и взволнованная мать (Джереми сомневался в способностях Уильяма сочинять сказки), а возможно он просто зайдет и спрячется до утра под одеялом, будто сможет так укрыться от собственных кусачих мыслей. Они уже проедали мозг, они проедали сердце. В нём росло ещё какое-то чувство, определение которому Джереми никак не мог дать, и вкупе с болью в груди оно становилось совсем невыносимым.       Ровно в тот момент, когда Джереми уже хотел завести двигатель, в стекло постучали. Он даже не понял, как это произошло, может, задремал, или слишком заплутал в своих мыслях, но этот стук заставил сердце биться с новой силой.       Джереми открыл дверь, и всё бушующее в нём успокоилось и разбушевалось вновь.       — К чему такие поздние сообщения?       Жан зевнул, сильнее закутался в куртку, а Джереми даже не знал, как на это вопрос правильно ответить и есть ли на него ответ.       — Я… В смысле… Ну… Не знаю.       — Не знаешь?       — Не знаю.       — Что-то случилось?       — Нет, нет, я не думаю, просто… — а что просто? Он просто приехал, потому что… что? — Как Элоди? Надеюсь, я не разбудил ни её, ни тебя?       — Если ты приехал узнать это, то есть другие способы, — в тоне Жана не слышалось упрёка, но лучше бы он там был. Тогда бы Джереми провёл всю ночь, не думая о ноющем чувстве в груди, а винил себя, что было ему явно ближе и понятнее. — Я всё равно не спал.       — О, это хорошо! — чересчур бодро ответил Джереми. — Нет, я не в том смысле, что хорошо, что у тебя бессонница, а что я тебя не разбудил, и ты меня не будешь за это винить и всё такое…       — Я понял, — Жан пожал плечами, и между ними повисло молчание — тугое и колючее, физически ощущаемое.       Наверное, было три выхода из этой ситуации. Либо Жан позвал его в квартиру, где они наверняка бы разбудили всех и вся, либо же Джереми попросил присесть Жана, чтоб тот не мёрз на улице, и они продолжили бы сидеть в тишине хоть до утра. Самый логичный и правильный вариант был третий — Жан просто должен был развернуться и уйти спать, как нормальный человек, выгнав Джереми в столь поздний час.       И Джереми верил, что к понятию «нормальный» Жан так или иначе был ближе него, но Жан просто сказал:       — Поехали к океану?       И Джереми удивлённо на него уставился.       — Поехали.       — На мотоцикле.       — Поехали, — вырвалось раньше, чем до мозга Джереми дошёл смысл, и Жан вытащил из кармана связку ключей.       В ответ на немой вопрос Джереми он просто сказал:       — Я тоже не могу уснуть.       И прижиматься к его спине было как укрываться мягким тёплым одеялом в тёмной комнате. Даже рёв мотора, проносящиеся мимо фонари, вывески и автомобили эти мысли не уничтожили, ветер не смёл эти мысли — настолько крепко они сидели в Джереми по соседству с ноющей болью в груди.       Джереми стал понимать, почему эти поездки Жану так приглянулись — так действительно ни о чём не думаешь, мир не спрятан за стеклом, а страх свалиться или врезаться настолько силён, что адреналин уничтожает все ноющие мысли как отравой. И голова проветривается. Даже если в шлеме.       И спокойствие океана, тихий шум волн на ночном берегу ощущается иначе.       Поднявшийся ветер трепал волосы, и Джереми вдыхал и вдыхал солёный воздух в попытке заполнить ту пустоту в груди, что разрасталась и разрасталась.       И рядом Жан…       — Элоди не будет переживать? — спустя долгое время молчания спросил Джереми.       — Я сказал ей звонить мне, если потребуется. По крайней мере, она научилась выходить из комнаты.       Джереми не смог сдержать улыбки.       — Прогресс налицо. Благодаря тебе.       — Она… сильнее меня. И… изначально ценила больше, что получила здесь, — серьёзно сказал Жан, и у Джереми дрогнуло сердце.       Каждый раз этот грубый с виду безэмоциональный француз превращался в мягкого заботливого старшего брата, стоило упомянуть Элоди в разговоре, и тот волнующий душу трепет грел Джереми в эту холодную осень, почти превратившуюся в зиму.       — Не думал, что мы поедем к океану.       — Ты же говорил, что океан тебя успокаивает. Я и подумал, что это нужно… После…       Жан не смог договорить, но Джереми и не нужно было это. Он просто устало упёрся лбом Жану в плечо, выдыхая. Все подробности семейной встречи, со всеми красками и эмоциями выслушает Лайла — сейчас Джереми хотел просто сбежать от бушующих внутри эмоций.       — Возможно, мне просто нужно было увидеть тебя, — не успев до конца осознать, ляпнул он, играясь с собачкой на куртке Жана, и прикусил язык — сердце по ощущениям взорвалось в грудной клетке и растеклось ошмётками по рёбрам.       — У тебя всегда были странные способы переживать стресс, — фыркнул Жан, и Джереми тихо хихикнул, нервно и устало.       — Возможно…       Только в этой повисшей тишине, в этом простом касании Джереми осознал, с какой силой одолевали его голод и сонливость. Моментально тело сделалось таким слабым, словно вот-вот и Жану придётся ловить его и усаживать на мотоцикл, а Жан стоял подобно каменной стене и терпеливо мирился с тактильным голодом своего капитана.       — Элоди правда не будет переживать? — нарушил умиротворённую тишину Джереми, и парень помотал головой, а потом тихо сказал «нет» — видимо, осознал, что его жест не было видно. — Я ведь не могу выбрать кого-то из вас: мне одинаково важны и партнёр, и семья.       От этих слов Джереми почти задохнулся и поднял голову так резко, но Жан был подобен океану — такой же спокойный с первого взгляда. Джереми мог предполагать, что внутри него определённо тоже что-то бушевало: свои страхи, переживания и тревожность, но в моменте, когда его лицо освещали лишь огни ночного города, что добирались до дикого берега Тихого океана, он казался гладью воды. Джереми не думал, что Жана можно сравнивать с водой, с океаном, но это было такое близкое сравнение, что он не смог удержать эту мысль необдуманной.       — Ставишь меня на один уровень по важности с сестрой? — не сдержался Джереми, но Жан замялся, словно только в этот момент осознал, что сказал лишнее, однако кивнул едва заметно.       Джереми казалось, что он просто взорвётся от количества пережитых за день эмоций. По-хорошему, он просто должен был сказать, что им пора ехать домой, но слова, что так долго томились в душе, вырвались сами по себе:       — Жан, боже… — Джереми чувствовал, как трясутся руки. Он так боялся совершить очередную ошибку, допустить очередной провал в жизни, связанный с человеком, с которым желал этого меньше всего. — Я… совсем запутался. Просто, понимаешь, всё, что происходит в моей жизни выбивает меня из колеи. Особенно, что происходит между нами… Мы же оба не идиоты и всё прекрасно понимаем, скажи?..       Губы Жана сжались в тонкую полоску, он кивнул. Весь его вид был таким отрешённым, что Джереми вообще пожалел о том, куда сам завёл этот разговор — наверняка время и место можно было подобрать более подходящее, чтобы не мёрзли щёки и нос, чтобы Джереми не был на грани сесть прямо на холодный песок перед океаном и завыть.       — Ты вообще хочешь, чтобы я продолжал этот разговор?.. — упершись обратно лбом в плечо Жана проговорил Джереми.       — Хочу, — тихо сказал тот.       Жан явно был намного сильнее, чем ему самому казалось.       — Как не вовремя ты отучился от этого своего «я не против», — нервно усмехнулся Джереми, но его вновь объяли непонятные страх и тревожность. — Я не знаю, куда деться от своих мыслей. Просто, понимаешь… Я бы мог не поднимать эту тему, не думать об этом, но я давно пообещал самому себе, что буду честен с дорогими мне людьми, даже если сам не понимаю, что хочу сказать и что чувствую. Или чего добиваюсь… Просто… — сердце так больно стукнулось о рёбра, что Джереми показалось, что он задыхается, — просто, ты… С тобой я чувствую себя собой. Спокойно. Я уверен, нет, я знаю, что ты принимаешь меня, несмотря на всякие отвратительные вещи, я знаю, что ты никогда никого не осуждаешь, за что и нельзя осуждать… Ну, просто не все же это понимают, да? Боже, не суть! — он закрыл лицо ладонями. — Я никогда ни с кем не разговаривал на такие темы, не говорил о своих чувствах, но с тобой хочется об этом говорить. Тебе хочется сказать, что ты вызываешь у меня… трепет. Меня к тебе тянет. И это становится невозможным терпеть. Я бешусь от себя самого, когда ревную… Я ревновал тебя даже к собственной сестре, которая назвала тебя неприятным типом! Я не знаю, что с этим делать… И я сегодня полвечера думал, что лучше бы наблюдал за твоим вечно хмурым лицом в полнейшей тишине, чем находился рядом с собственной семейкой.       Джереми так боялся поднять глаза, сильно зажмурился. Ему казалось, что Жан точно скривился или подумал, что всё это — глупый несвязный бред, чем это и являлось. Джереми знал, он не осудит — это было не в стиле Жана, но отчего-то мысли о каждом произнесенном слове били под дых.       — По крайней мере, было бы круто, если бы это не повлияло на наши взаимоотношения сейчас, — тихо добавил Джереми, когда молчание затянулось. — Я рад, что ты появился в моей жизни. Может, ты не конца осознаешь это, но ты круто её поменял. Определённо в лучшую сторону.       — Я думал, что наоборот.       И эти слова больно ранили Джереми.       Жан? Этот очаровательный француз, в котором было столько заботы и любви к близким, спрятанными где-то глубоко внутри? Жан, который не ткнул ни разу ни в кого пальцем, который стремился защитить каждого, кто в этом нуждался, который трясся над Элоди, как над хрупкой розой? Который с такой немой благодарностью каждый раз брал фрукты в руки, искал себя, несмотря на все пережитые трудности, который за этот год расправил обрубленные крылья и готовился наконец-то взмыть в воздух вопреки всему?       Джереми только грустно улыбнулся, шмыгнул и наконец-то решился поднять голову.       — Ты вряд ли сможешь меня понять в полной мере, так что тебе просто придётся поверить в это на слово.       Растерянный взгляд Жана метался по пляжу, но он нашёл в себе силы встретиться глазами с Джереми. В них не было злобы, жалости или испуга — лишь что-то смешанное с заинтересованностью, которую Джереми видел слишком редко. Внешне этот очаровательный француз напоминал пса, что отчаянно тянется за ласковой рукой, забывая о прошлом.       — Это не было слишком резко для тебя? — едва слышно спросил Джереми, и Жан отрицательно помотал головой.       — Наверное… Я действительно имею право слышать подобные слова от тебя… Заслуживаю, капитан?       — Да я не хочу быть тебе просто капитаном. Или просто партнёром. Или… надоедливым дружком твоих соседок. Я ведь не просто Золотой Мальчик, не Солнышко, я не просто сын Ноксов и не недоуилшер, я… Джереми. Хоть немного большее для тебя, скажи? Я ведь…       Но вместо ответов Жан просто обнял. Просто крепко обнял обеими руками, крепче, чем обнимался когда-то с Кэт или Лайлой. Вопросы застряли в глотке, растворились вместе с резким выдохом, и Джереми замер, не в силах поверить в происходящее.       — Я бы не хотел, чтобы наши пути расходились после выпуска, понимаешь? — еле проговорил Джереми, чувствуя долгожданное облегчение — всё то, что он так отчаянно пытался скрыть от самого себя, наконец-то обратилось в слова.       — Я много думал об этом… И… сестра научила меня ценить, что я имею. Заставила принять, что я достоин всего. Я не всегда понимаю, что чувствую и что чувствуют люди вокруг меня, но… Наверное… Ты плачешь? Мне прекратить?       — Нет-нет. Не надо. Это просто эмоции накопились… Не прекращай…              Когда-то давно Джереми попросил Жана обнять его, если тот наконец-то почувствует себя в безопасности. Тогда Джереми и подумать не мог, что эти долгожданные объятия подарят чувство безопасности ему самому. Спустя долгий день, долгие недели и месяцы в крепких руках Джереми ощущал себя по-настоящему важным, нужным и любимым несмотря на все «но». Ощущал штиль в душе и собственной грудью чувствовал колотящееся сердце Жана, желая, чтобы он испытывал то же самое.       — Достоин ведь? — тихо спросил Жан.       — Ты достоин и более красивых слов, и кого-то лучше меня…       — Мне не нужно… лучше…       И Джереми готов был расцеловать его от искренности слов, пока не понял, что подобное точно снесёт ему голову из-за эмоций — и просто уткнулся носом ему в шею, опаляя холодную кожу дыханием.