friends.

Ёнджуну шестнадцать лет. Он не помнит своего детства, не помнит, почему замкнулся в себе и перестал общаться с одноклассниками. Не помнит, почему потерял друзей и не захотел искать новых. Он перестал бороться за родительское внимание и просто сдался. Он пытался хорошо учиться, был отличником и почти не выходил из дома. Выигрывал очередную школьную олимпиаду, а дома, вместо похвалы, получал сухое «молодец» и больше его успехи никак не комментировали. Родители устали от жизни, но Ёнджун думал, что устали они только от него. Иногда вспоминали о своём ребёнке и дарили ему жалкие минуты нежности, за которые Ёнджун цеплялся, как утопающий за спасательный круг, а потом всё по новой. Он потерял смысл пытаться стать человеком и уже не хотел никем быть. Хотел не быть. Он слоняется бесцельно по району, гуляет допоздна и не получает ни одного звонка. Ни одного сообщения. Никто не спрашивает где он и когда вернётся домой. Есть ли у него вообще дом? В магазине группа подростков пугливо смотрит по сторонам, девочка стоит на шухере, мальчики складывают пиво и водку в рюкзак. Столько, сколько смогут унести. Ёнджун стоит и тупо на них смотрит. Не понимает, что ему нужно делать. Сообщить охране? Проигнорировать? Он не успевает нормально подумать, как слышит «шухер», и подростки сбегают. Он оказывается в их компании, они не сразу замечают. Но почти сразу принимают. Теперь у Ёнджуна новая семья. Он скатился в школе, не уходит на уроки. Даже так не получилось привлечь внимание родителей. Как же Ёнджун в них нуждался. Его новые друзья выпивают почти каждый день. И Ёнджун с ними. По будням — банка пива, по выходным — водка с апельсиновым соком. О лучшей жизни он и мечтать не мог. Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. Снова тот же магазин, снова та же обстановка. Они воруют алкоголь и сбегают. Все. Кроме Ёнджуна. Он не успевает и его ловит охранник. Угрожает сообщить родителям и отправить его в тюрьму. Ёнджун и так знает, что ему ничего не будет, поэтому думает про себя, какой охранник наивный дурак. За Ёнджуна вступается незнакомый молодой человек. Представляется его братом и говорит, что такого больше не повторится. И уводит его с собой. Ёнджун ничего не говорит, просто удивлённо пялится. Даже забывает поблагодарить. — Больше так не делай. — Что? — безостановочно моргает и пытается придумать план побега. — Алкоголь не воруй. Тебе сколько лет-то вообще? — Тебе-то какое дело? — Да просто интересно. Ладно, мне идти надо, — пожимает плечами и уходит. Ёнджун бежит за ним следом. Не хочет, чтобы от него уходили. Или сам не хочет от него уходить. — Мне семнадцать. Ну, через пару дней будет. — Вот как. А мне двадцать один. Жизнь Ёнджуна снова пошла под откос. Или наладилась. Он почти жил у того парня, считал его первой любовью и представлял счастливую совместную жизнь. А сейчас не вспомнит даже имени. Но он помнит, как ему покрасили волосы в синий и прокололи лабрет прямо на прокуренной кухне. Помнит запах сигарет, которые он никогда не купит после. Помнит чёрного кота, которого, кажется, отдали сестре того парня. Лучший период его подростковой жизни. Закончился так же быстро, как и начался. Ёнджун рано понял, что его близкий человек так и не смог перебороть свою зависимость. Но он ложился под него, даже когда тот был под кайфом. У Ёнджуна тоже была зависимость. Другая, правда. — Любовь никогда не умирает, — было сказано в двенадцать ноль два ночи. — А ты? — А что я? — Ты тоже никогда не умрёшь? — Конечно. Ёнджун знал, что ему врут. Он улыбался, пытался вести себя как обычно, не отбирать у ночи её непринуждённость и беззаботнотнось. Но Ёнджун уже давно нашёл под кроватью предсмертные записки и уже давно знал дату. А ещё он знал, что его никогда не предупредят и никогда об этом не расскажут. Ни одна записка не была адресована ему, и ни в одной не было его имени. Поэтому он ушёл первым. Заблокировал контакты, и вернулся домой. Перекрасил волосы обратно в чёрный и снял так и не заживжий лабрет. Он не знает, решился ли тот парень на отчаянный щаг или всё-таки остался жив. Знает только, что Ёнджуна не искали и не пытались вернуть. А значит, он сделал правильный выбор, когда ушёл первым. Теперь боль от потери испытывал другой человек, а не он сам. И дышать было проще. До тех пор, пока у него хватает сил себя обманывать.

***

— И чего ты застыл? Ёнджун стоит напротив Бомгю, боится переступить порог дома и боится оказаться слишком близко. Хотя казалось бы, куда ещё ближе: между ними ровно один метр. Но как же хочется сделать шаг вперёд Он не знает, что сказать. Пытается сделать вид, что ему хватает воздуха, что он не бежал без остановки, когда на своё «соскучился» услышал такое противное слово да. Он его уже почти ненавидит. Всё не должно выглядеть так, будто его реальность рассыпается от одного только вида Бомгю. Особенно Бомгю не должен выглядеть так. — Ты сказал правду, — вопрос звучит как утверждение. И непонятно, кто кого пытается убедить. — А ты? Тоже соскучился? Ёнджун готов поклясться, что слышит в голосе Бомгю надежду. Ту же самую, которая находится в нём. Как будто они пытаются признаться в любви, но признаются только в том, что курили сигареты, пока родители не видели. — Если б не соскучился, то не стоял бы сейчас здесь. — Засчитано. Заходи, а то замёрзнешь, — маленькая ложь. Нужен был только повод, чтобы предложить. И неважно, какой: сойдёт что угодно. Ёнджун всего лишь переступает порог, а по ощущениям поднимается на гильотину. Но если его палач — Бомгю, он никогда не будет бояться смерти. — Чай, кофе? — предлагает Бомгю. — От чая не откажусь. Они сидят на кухне в тишине, слушают, как греется чайник и не осмеливаются сказать ни слова. Бомгю заваривает один пакетик на двоих, разбавляет чай холодной водой и не осмеливается смотреть на Ёнджуна. Ёнджун тоже смотрит на свой чай и не говорит ничего. Что-то сказать — значит сделать усилие, выйти из зоны комфорта, переступить через себя. Ёнджун привык, что его понимают без слов и ему не приходится оправдываться за своё поведение. Просить прощения — особенно. Легче расчесать себе руки до крови, чем составить внятное предложение из одного слова. — Прости, за то что я тогда… — начинает Бомгю и избавляет его от необходимости делать первый шаг. — Прости, что я ушёл, — сразу перебивает. Он не винит Бомгю ни в чём. Но винит себя. Во всём и сразу. Он не знает, как добиться прощения всего мира, но попытается хотя бы добиться прощения Бомгю. — Не извиняйся, — замирает буквально на секунду. — Я понимаю. Я не должен был так себя вести, — каждое слово как одно проглоченное лезвие. — Нет, я не… всё в порядке, короче. Я сам себя так периодически веду, так что я, ну… — Да я понял. Просто не уходи больше, — Бомгю всё так же смотрит на свою кружку с остывающим чаем, а внутри себя молится как будто. Господь, сжалься надо мной, грешником, и так далее. — Больше не буду. Бомгю нервно улыбается и смотрит на Ёнджуна. А Ёнджуну хочется остановить время. Или зациклить его на их разговоре. Или перемотать до момента, когда всё будет хорошо. Которого никогда не будет. — А у тебя всегда был этот шрам под губой? — неожиданно для самого себя спрашивает Бомгю. Звучит чересчур двойственно. Вопрос уже не в шраме, а в том, сколько раз Бомгю смотрел на губы Ёнджуна. — Ну, — Ёнджун касается пальцами еле заметного бугорка под губой. Вроде мелочь, а вроде навевает болезненные воспоминания. — У меня лабрет был. Лет в семнадцать, наверное. Надоел быстро, поэтому и снял, — опережает последующие вопросы, не хочет развивать тему, не хочет рассказывать о себе. Его подростковые годы должны остаться навсегда в подростковых годах, а он должен жить так, будто он никак с ними не связан. — А, прикольно, наверное, выглядело. Думаю, тебе шло, — кивает Бомгю, считывает скрытый посыл в словах Ёнджуна и затыкает себе рот. Никому нет дела сколько раз кто на что смотрел. Скрип половиц и Кан Тэхён рушат момент неловкого молчания. Оба к нему оборачиваются, он смотрит на них, как будто ребёнок, разбивший в гостях вазу. — Сорян, не хотел портить момент, случайно вышло. — Да чё уж теперь, — Бомгю мысленно вздыхает с облегчением. — Будешь чай? — Ты каждому встречному его предлагаешь? — вмешивается Ёнджун. — Ага. Ну так что? — Только не соситесь при мне. — Да блять, начинается, — закатывает глаза Ёнджун. — Пиздец, Тэхён, я думал ты лучшего обо мне мнения. — Я тоже думал, что я лучшего о вас мнения. Всё-таки садится за стол. Атмосфера в воздухе резко разряжается, всем троим становится легче. У Бомгю и Ёнджуна рассеивается осадок от их недоконфликта, у Тэхёна пропадает физическая усталость после долгой смены. Она ещё напомнит о себе. Но позже, когда они снова разойдутся и останутся каждый один на один с самим собой. Никому уже нет дела до остывшего чая, до пущенного по кругу несчастного чайного пакетика, у всех внезапно нашлись темы для разговоров, перепрыгивают с одной на другую как сайгаки. И вроде всё устраивает. — Чёт такое ощущение, что мы Субина кинули, — вспоминает Тэхён. — Он сладко спит и видит седьмой сон. — Да всё-таки реально нехорошо как-то выходит, может, позовём? — соглашается Бомгю. — Он спит, говорю ж. Ну, по крайней мере спал, когда я уходил. Слушайте, давайте вообще эти мероприятия заранее как-то планировать, а? У него режим, он зожник типа. — Ладно, убедил, — согласился Тэхён. — Выглядит просто, как будто мы его кидаем. — Так обстоятельства просто складываются, — пожимает плечами Ёнджун. — Да это ты вечно в рандомный момент приходишь. Но Ёнджун уже не слышит, задумывается, что со стороны реально всё так и выглядит. И теперь он начинает чувствовать вину. Быть хуёвым другом для своего единственного друга. Молодец, Чхве Ёнджун, что ещё сказать. — Хочу спать, — вставляет Тэхён. Снова спасает Ёнджуна от его навязчивых мыслей. — Останешься? — рефлекторно спрашивает Бомгю у Ёнджуна. Выбор между принять предложение и отказаться слишком сложный. Ёнджун смотрит на Бомгю, Бомгю смотрит на него. Оба чего-то ждут, оба хотят что-то сказать. Оба проглотили язык. Бомгю надеется на всё и на ничего. Ёнджун — на то же самое. — Останусь, — снова улыбается. Снова заставляет Тэхёна закатывать глаза. — Слушайте, признаться в любви можно там типа, напрямую, типа сказать там, ну… — Да завались ты уже, — в шутку возмущается Бомгю, но внутри что-то щёлкает. Любовь? К Ёнджуну? Только если платоническая. Всё-таки он вроде как девочек любил. Ну, как минимум, в детстве. Сейчас как-то времени думать об этом нет. Оставит это на потом. Ёнджун смущается, но никто не замечает его покрасневших ушей и кровоточащей кутикулы, которую он разодрал за секунды. Тэхён прячется в своей комнате, а Бомгю и Ёнджун снова остаются один на один. Они, видимо, немного ошиблись, когда посчитали, что смогут выдержать присутствие друг друга. Сна ни в одном глазу. По крайней мере у Ёнджуна. Он соглашается, когда Бомгю предлагает посидеть на диване. Видимо, тот тоже не горит желанием спать. Или тревога встала на место естественных человеческих потребностей. Ёнджун старается не судить людей по себе, но с Бомгю, похоже, этим правилом можно пренебречь. Никто не говорит ни о чём вслух, но каждый раз становится ясно, что они похожи друг на друга больше, чем кажется. Даже если они находятся на разных полюсах, это не значит, что они сошли с разныхтэкваторов. Ёнджун падает на диван, Бомгю садится рядом. Тишина слишком давит. Её нужно срочно чем-то заполнить. — Может, пойдём покурим? — Кай каждый раз твердит мне о том, что курить вредно. — Это кто ещё? — Да малявка с работы, сбегает из дома, живёт у Тэхёна-владельца магазина. Видимо, будет жить и у меня иногда. — Я ревную, — должно было звучать как базовая шутка, но Ёнджун уже давно топит себя, можно теперь делать это активнее. И отчётливее. Может, Бомгю увидит подтекст, который он вкладывает в каждое слово. Даже когда старается не вкладывать. — Ему семнадцать лет, — смеётся Бомгю. — Нашёл к кому ревновать. Нет бы там к Тэхёну, который владелец магазина. — Я вроде уже говорил, что я к нему ревную, — подхватывает Ёнджун. В этот раз получается расслабиться и свести всё шутку. — Значит, я забыл, — улыбается Бомгю, склоняет голову и смотрит на Ёнджуна. Тот готов сделать три сальто назад или выпасть из окна от этого взгляда. Выбор предоставляется Бомгю. — Выглядишь так, будто только рад этому. — Иногда приятно, когда тебя к кому-то ревнуют. Как будто ты кому-то становишься нужен. Оба смотрят друг на друга, Бомгю смотрит слишком серьёзно, как будто в этих словах показал свою голую душу. А взгляд — всего лишь приглашение. Куда-то внутрь, в какую-то дыру, в пустоту из которой нет выхода. Которую Ёнджун сам ощущает каждый день. Бомгю не отворачивается, проверяет, насколько его понимают. Ёнджун не отворачивается по той же причине. Редко когда можно увидеть настоящего Бомгю. Бомгю, который больше не притворяется. Пустой, но живой. Уставший, с кругами под глазами и спутанными волосами. И в дебильной домашней растянутой кофте. И тянет к нему ещё больше, чем когда-либо. И сдерживаться тяжелее. И хочется всего и сразу. И плевать, что и кто подумает. Ёнджун как будто нашёл недостающую часть себя и теперь он сможет залатать дыру в груди. Точно сможет. Они точно смогут. — Забудь, что я сказал, — Бомгю отворачивается. И снова старается вести себя так, чтобы его приняли и не оттолкнули. Ёнджун ненавидит себя за то, что упустил момент. Ненавидит себя за то, что понимает Бомгю больше, чем должен был. Ненавидит, что увидел во взгляде Бомгю то, что есть в нём самом. Ненавидит себя за то, что Бомгю мог увидеть то же самое. — Я понимаю, о чём ты, — решается на отчаянный шаг. Надеется, что не оттолкнут опять. — Да говорю ж, забей, — снова улыбается. — Я шучу просто. — Больше не хочется собирать коллекцию из людей, к которым я тебя ревную? — Ну, — думает слишком долго. Потому что не особо хочет. — Тэхёна из магазина пока достаточно. Ну можешь ещё к Субину и к моему Тэхёну. К Каю не надо, он мелкий. Больше у меня друзей нет. Почему мы вообще говорим об этом? — Потому что я тебя ревную к Тэхёну с работы. — А, точно. Ну, ревнуй-ревнуй. — А в теории, кого бы ты выбрал, меня или его? — Хуя себе вопросы, — удивляется Бомгю. — Тэхёна с работы, — отшучивается, но в голосе слышно напряжение. — Только не спрашивай к кому я ревную тебя, умоляю. — А ревнуешь? — Начинается, — закатывает глаза. — Пошли курить уже. Недостаток никотина в нашей крови негативно влияет на наши разговоры. — Да, сорян, просто спать уже охота, я не сильно соображаю сейчас. — По тебе видно. Бомгю уже на улице, Ёнджун задерживается в прихожей, но всё же перебарывает свой страх. Они сидят на крыльце, почти плечом к плечу, — в целом, как и всегда, но сейчас все чувства Ёнджуна выкручены на максимум. Хаос в голове не перебивает ни свежий воздух, ни сам процесс курения. Он сойдёт с ума и причиной будет Чхве Бомгю, который сидит рядом. В точно таком же напряжении и с точно таким же хаосом в голове. — Тебе не холодно? — спрашивает Бомгю и, не дожидаясь ответа, накидывает на плечи Ёнджуна чёрную олимпийку. Ощущение, будто они поменялись местами. Ёнджун должен быть тем, кто заботится, а не тем, о ком заботятся. На улице двадцать пять градусов, несмотря на то что сейчас ночь. Ёнджун сидит в чёрной футболке, и у него язык не поворачивается сказать, что, нет, вообще-то, не холодно. Вместо этого он кутается плотнее в эту проклятую олимпийку. Может, он в ней и исчезнет. В голове крутится вопрос, почему Бомгю всегда прячет руки, носит кофты и лонгсливы даже в тридцатиградусную жару. Вопрос неуместный, потому что Ёнджун знает ответ. И точно знает, что дело не в родинках или чувствительной коже. — Слушай, — Бомгю, видимо, понял, что молчание слишком затянулось, — мне как-то Тэхён сказал, что мы в одной школе учились, типа, ты меня запомнил, а я тебя нет. — Чё? Не было такого, — удивляется Ёнджун. Даже как-то чересчур. — Тэхён твой пиздабол. — О как. Чувствовал я, что он пиздит, как дышит, но доказать не мог, — смеётся, но как-то неловко. — Не, ну может и было такое, но помнить я тебя не помню. Я вообще другим был занят в свои подростковые годы. Ну я имею в виду, ну, не то чтобы типа ты там не достоин был бы моего внимания или все дела, просто, ну, не то чтобы я сильно в школу ходил. Во. Блять, забудь эту хуйню, которую я щас сказал. Ну я типа сказал всё, как есть, но… Блять, просто забей, — Ёнджун прячет лицо в своих ладонях, а самому орать хочется. Никогда не думал, что базовый ночной разговор станет главным позором его жизни. — Да норм всё, не парься, — Бомгю реагирует слишком легко, не так как Ёнджун ожидал. Сценарий в голове опять ломается. Ёнджун смотрит на него из-под раздвинутых пальцев, а потом его прорывает на смех. Больше истерический. Если он сейчас не возьмёт контроль над собой, то точно начнёт биться головой. Отворачивается, закуривает ещё одну сигарету и надеется, что Бомгю не заметил слёз в его глазах. Иначе точно не избежать истерики. — А зачем тебе икона под чехлом? — спрашивает первое, что в голову приходит. Пытается сместить центр внимания с себя на что-нибудь другое. Или на кого-нибудь другого. — А, ну, я верующий типа. С первого курса вроде поверил. Или раньше. Или позже. Или… бля какой вообще год сейчас? — вопрос риторический, но Ёнджун не может отрицать, что жизненный. Сам в происходящем ориентируется хуёво. — Это поэтому ты про грехи постоянно талдычишь? — Один раз было же. Вроде, — недовольно закатывает глаза. — Но иногда да, на башку давит, кажется, что я Иисус, — смотрит на Ёнджуна слишком пронзительно, как будто правду сказал. Он уже почти верит, что Бомгю — реально Иисус. — Мне иногда тоже кажется, что рано или поздно я уверую. — Не переживай, Господь всех своих детей любит. Даже таких как ты. — Издеваешься? — Ага. Хотя тебя Всевышний не полюбит. А всё потому, что ты… — А кто полюбит тогда? Ты? — перебивает. Бомгю мгновенно затыкается и даже не смотрит на Ёнджуна, смотрит куда-то вдаль, как будто мозг передумал думать. — Ну, наверное, я погорячился, Господь всех своих тварей любит, — резко встаёт и заходит домой. — Как докуришь заходи, а то будешь на пороге сидеть всю ночь. Я не хочу попасть в ад только из-за того, что ты окочурился под моей дверью. Комнату сам найдёшь. Бомгю уходит, а Ёнджун остаётся один на один с самим собой и своими мыслями. Вырвать бы себе язык да скормить собакам. Или скормить всего себя собакам. Сколько же хуйни он наговорил. И всё это за один вечер. Если дальше — больше, то он с радостью прыгнет под поезд. Хотя Бомгю вроде не прогоняет. Может, всё ещё не так плачевно, как он думает. Может, ещё есть шанс всё исправить. Он докуривает вторую, поднимается и слишком долго думает заходить внутрь или нет. Гипнотизирует дверную ручку. Если она повернётся сама собой, то, так уж и быть, зайдёт. Если нет, то Бомгю вроде там говорил что-то о том, что Ёнджун может сдохнуть у него на пороге. Но ручка не поворачивается, а он вспоминает про ебаную олимпийку. Теперь точно не сбежать. Вернуть-то надо. А может, всё-таки сбежать снова вместе с ней. Так Бомгю будет одновременно и рядом и нет. И не придётся выдавливать из себя первый пришедший в голову бред лишь бы сгладить тишину. А может, ему нравится этот бред говорить? Чувство, как будто он может доверить Бомгю больше, чем он может доверить даже Субину. Субин хороший, но в головах у них совершенно разное. Разная дурка. А Бомгю вроде что-то понимает. Только не говорит об этом вслух. По взгляду видно. Или Ёнджун снова себе всё придумал. Как же заебало. Ни в голове разобраться не может, ни в отношениях с кем-либо. Закуривает третью, надеется, что поможет, но на самом деле понимает, что сигареты — самый легкодоступный способ селфхарма. И убивает он медленно. И никого не пробьёт ужас внезапной смерти Чхве Ёнджуна. И никто не будет его оплакивать. И в рай он не попадет. Слава богу. Докуривает до фильтра, голова кружится чуть сильнее, чем обычно, но пока к нему не вернётся полное осознание реальности, он всё-таки решается зайти. Вешает олимпийку на вешалку, думает о том, чтобы повеситься самому. Бомгю нет на кухне, нет ни на проклятом диване. Значит, в этот раз гостям самое худшее. Всё-таки Ёнджун решает зайти в свободную комнату и видит там уже сопящего Бомгю. Если он решил сам лечь спать в этой комнате, то зачем сказал об этом Ёнджуну? На автомате? Или это было приглашение? А может пошёл ты на хуй, Чхве Бомгю. Ёнджун мнётся ещё пару секунд, вздыхает и закрывает дверь. Лучше всего будет уехать домой. Безопаснее. И меньше вопросов. И меньше недопониманий. Но он обещал не уходить. Что будет, если он уйдёт сейчас? Он опять всё испортит? Выбирает меньшую из зол. Падает на диван, перед этим залпом выпивает свой остывший чай, который по вкусу больше похож на мочу. Но сейчас подойдёт что угодно, чтобы избавиться от бесконечных мыслей. Иначе голова лопнет. Но недолекарство не действует, только блевать тянет. Он роется в кухонных шкафчиках, пытается найти что-то похожее на аптечку, но находит только разноцветную таблетницу. Таращится на неё какое-то время, а в голове начинает складываться пазл. Только непонятно пока, какую картинку он пытается собрать. За ней — пачки таблеток. Находит феназепам, решает украсть одну таблеточку — только лишь бы угомонить хаос в голове. Извинится позже. Или не извинится вообще. Бомгю поймёт, наверное. Ёнджун нервно оглядывается по сторонам, а потом кладёт одну таблетку под язык. И теперь уже можно будет спокойно поспать. Минут через двадцать — тридцать. А пока остаётся только думать о Бомгю. О другом он думать как будто разучился. Хотя, может, он и не настолько сильно против того, что Бомгю сломал ему мозг и поразил центральную нервную систему. Работает лучше бешенства. Умереть только не даёт. Но тут уж Ёнджун может справиться сам, когда захочет. Пока не хочет.