Проклятие наших дней

Ханхье ошарашенно пялилась на доску, отказываясь верить глазам. Она с силой ущипнула себя за руку и не поняла, почувствовала ли что-то. Казалось, не осталось ничего, кроме потрясения и пустоты. Хивенья’Аасеши Сколько ни смотри, имя перед глазами не менялось. Ханхье не знала, что с мамой, но в папиной участи ошибки быть не может — Нальхе не ошибалась. Впрочем, взращивать в себе надежду не стоило: слишком больно станет в случае промаха. Шанс, что пути родителей разделились и Хивенья спустился в Нижний город один, есть, однако, зная родителей, такая вероятность мала. Они проводили вместе так мало времени, что в периоды встреч старались не разлучаться. Пока не появилась иная информация, можно верить, что Маира жива, но… Лучше подготовиться к худшему. Ханхье зачем-то обернулась к часам. Благо ли, что именно сегодня она выбрала не приходить утром на площадь и позволила себе ещё немного побыть в неведении, не потерять день? Возможно ли здесь вообще благо? «Днём больше, днём меньше — чего теперь рассуждать?» — безучастно подумала Ханхье и отошла от списков. Нужно возвращаться домой. От того, что она продолжит тут стоять и смотреть на папино имя, ничего не изменится. Из мёртвых не возвращаются, разве что в новую жизнь, но тогда это уже будет совершенно другой наг, не имеющий к Ханхье никакого отношения. И вот толку-то от существования перерождения? От знания, что душа вернётся в мир, на самом деле легче не становится. Дело же не только в душе, важны все составляющие носителя. Который закончил этот цикл раньше, чем следовало. В течение всего пути для Хань будто ничего не существовало: ни окружающего мира, ни её самой. Пустота, зародившаяся в сердце, расширялась, поглощая всё, до чего дотягивалась. Лишь холодные искры разума сохраняли возможность жить в ней. Они бесстрастно управляли телом, заставили то дойти до дома, разуться на пороге и первым делом направиться на кухню — стоило избавиться от сухости во рту. На кухне в это время хозяйничал Лесьеш: сегодня его очередь готовить ужин. Не отвлекаясь от разделки рыбы, он поздоровался с Ханхье. Она наполнила кружку, резко отпила половину, да так и осталась стоять у раковины. — На тебе лица нет, — с беспокойством заметила Лесьеш, всё же подняв голову. — Что случилось? Хань перестала бессмысленно рассматривать дно, не способное сообщить ничего полезного или обнадёживающего, и неопределённо повела плечами. Душа к откровениям не лежала. Для начала нужно самой переварить случившееся. — День непростой выдался. — На работе? — Угу. — Понятно… Если потребуется выговориться — я рядом, — предложил Лесьеш и вернулся к готовке. Вряд ли он ей поверил, однако допрашивать не стал, и за это стоило бы сказать спасибо. Хотя бы мысленно. Ханхье допила оставшуюся воду, сполоснула кружку и поднялась наверх. Села на кровать и опустила взгляд. Синяк, оставшийся на руке от щипка, красноречиво — хотя скорее уж сине- — сообщал: ничего ей не приснилось. Но она всё ещё ничего не чувствовала. По экспедициям Ханхье знала: в критические моменты чувства приходят к ней с запозданием, давая разуму время разобраться с возникшей проблемой, однако и подумать не могла, что то же настигнет её и при новости о смерти родителя. Упав на спину, Ханхье закрыла глаза предплечьем. Так она и уснула, вяло рассуждая, что же будет дальше. А дальше ещё два дня прошло в плену всё того же ничего. И это начинало пугать. Одно дело — первая реакция, другое — когда чувства отказываются приходить и дальше. Впору начать сомневаться в себе. Местная философия катилась в бездну, столкнувшись с насильственной смертью, и даже её чистокровные приверженцы скорбели не меньше жителей поверхности, чьи проводы совсем не похожи на праздник. Так почему у Ханхье не получалось горевать? Неужели на самом деле она не любила отца? Сердце билось слишком ровно и безболезненно, хотя должно обливаться кровью. Или дело в том, что она тоже умерла? Внутри. А не слишком ли много тогда драматизма? Не единственная же кого-то потеряла! Вечером второго дня, поздно вернувшись с работы, Ханхье получила письмо. Оно лежало на полочке в прихожей. Сложенный треугольником лист бумаги, имя на котором стало будильником для спящей души, заставив резко схватить письмо и взбежать наверх, чтобы поскорее прочесть. Первая весточка от Валя! Доказательство, что он не просто жив, а в состоянии связаться с ней. Ханхье нетерпеливо развернула письмо, чуть не порвав угол, и просто уставилась на слова, выведенные знакомым разборчивым почерком. Немного менее аккуратным, чем обычно, и всё равно изящным. Когда-то Хань казалось, что владеющие мечом не дружат с пером. Валь быстро доказал ей обратное. Честно говоря, писал он красивее, чем она, и лучше выдерживал высоту строк. Письмо было довольно сдержанным — от усталости ли или же из-за спешки, однако само его наличие смогло зажечь огонёк, своим теплом и светом потихоньку заполняющий пустоту. Даже если в итоге он обожжёт, лучше так, чем продолжать покрываться льдом. Ханхье с ногами забралась на кровать, нервно вздохнула и начала читать. Емине, сеос аис. Как тебе уже наверняка известно, меня отправили в Этзехим-альсе. Судя по обстановке, наша разлука затянется. Возможно, я останусь здесь, пока всё не разрешится. Обо мне не беспокойся: оказалось, командир знает способ заглушить побочное действие брачных чар. Для этого пришлось использовать твою серьгу, которая оказалась у меня в мешке. Так что я в порядке и могу полноценно исполнять свой долг. Серьёзных ран у меня тоже нет, а несерьёзные быстро пройдут. Как ты там? Цела, здорова? Не забываешь есть? Спишь достаточно? Живёшь одна или уже приютила кого у нас? Дома должно быть безопасно, но я всё равно беспокоюсь. Особенно зная, как ты не любишь сидеть без дела. Пожалуйста, напиши что-нибудь, когда будет время. Есть кое-что, о чём мне нужно тебе сообщить. Часть новости ты уже знаешь, если следишь за списками погибших. Теперь там есть и Хивенья. Тебя, наверное, мучает неизвестность из-за матери… Маиру нашли мёртвой рядом с ним. Они были вместе до конца. Прости, что с первым же письмом принёс такую новость и не могу быть рядом, когда ты с ней столкнулась. И я не знаю, чего боюсь больше: если ты окажешься одна, придавленная грузом потери, или с кем-то, и потому попытаешься всё заглушить. Даже в тяжёлое время ты не обязана изображать пример стойкости, чтобы поддержать чужой дух. Позволь другим побыть твоей опорой. Твои друзья не настолько хрупки, чтобы ты не могла на них опереться. Береги себя, сеос аис. Неровно вдохнув через рот, Ханхье отложила письмо. На бумаге остались помятости в местах, где её держали пальцы, сжавшиеся сильнее на тех самых строках. Губы сжались в горькой улыбке. Что ж… Зато она избавилась от неопределённости. Больше не придётся гадать, как там родители в другом городе, как мама перенесёт заточение под землёй. У мертвецов таких проблем нет. Глаза снова прошлись по третьему абзацу, а руки поднялись к ушам. Валь не сказал, какую именно серьгу нашёл, но Ханхье не сомневалась в своей догадке: именно та, которую не удалось найти перед проводами. Последними проводами. Получается, дурное предчувствие оказалось верным? И она не сгущала краски, а предвидела беду? А какая теперь, собственно, разница? В предчувствии нет смысла, если всё равно позволяешь беде случиться. Толку-то от никого не спасшей правоты? Теперь Ханхье ещё сильнее не понимала, что чувствует. Впрочем, само наличие чувств — уже изменение к лучшему. В пустоте определённо что-то завелось. Пока бесформенное и едва осязаемое. Оно давило на грудь, перекатывалось в горле, покалывало в голове, но всё не позволяло дать себе название. Ещё не время. Зато время поужинать. Одной, потому что соседи уже поели и разошлись по выделенным комнатам. Так даже лучше. Можно погрузиться в мысли о своём, не беспокоясь о выражении лица и как на него отреагируют другие. Раз уж завтра свободный день, нужно наведаться в отчий дом. Посмотреть, нужно ли там что-то сделать сейчас, подумать, как быть с ним дальше. Пока вариантов немного: или оставить пустовать, или пустить туда нуждающихся. А потом? Продать? Сохранить? Переехать самим? А наступит ли вообще это самое «потом»? Мысли в потяжелевшей голове казались слишком неповоротливыми, чтобы заглядывать в будущее. Их подвижность едва позволяла спланировать следующий день. Для начала нужно встать пораньше. Не из-за недостатка времени, просто так можно ускользнуть из дома, ни с кем не пересёкшись. По крайней мере, на это была надежда… Вот только время настало такое… К надеждам не благосклонное, зато любящее отрывать им головы. Стоило Ханхье закончить есть и мыть посуду, как на кухню зашла самая ранняя пташка из соседей. — Я тебя не разбудила? — Нет. Но разве у тебя сегодня не выходной? — уточнила Эстье. — Да. Поэтому сегодня стоит сходить в отчий дом. Не знаю пока, что с ним делать… Но стоит хотя бы зайти. В глазах Эстье отразилось недоумение, и даже выражение лица немного изменилось. Ханхье запоздало вспомнила, что так ничего и не рассказала соседям. Так-то и не обязана, но ведь они ещё и друзья, а это досадно, когда друг, будучи рядом, переживает горе в одиночку, словно не доверяет. Неловкая улыбка коснулась губ и тут же исчезла. Слова, которые требовалось произнести, казались до невозможности чужеродными, и что-то внутри отчаянно сопротивлялось им. Будто это — последний рубеж принятия, за которым смерть обретёт особую осязаемость. И как нужно говорить? С какой интонацией, с каким выражением? Она не понимала. Всё казалось неуместным, неправильным. — Мои родители умерли, — произнесла Ханхье так просто, словно оповестила о той самой естественной смерти, кою наги встречали с почтением и улыбкой. Эстье молчала, смотря так пристально, будто могла разглядеть душу, и от этого губы Хань напряжённо дрогнули. — Я сама недавно об этом узнала, — зачем-то попыталась оправдаться. — О маме и вовсе только вчера вечером. Из письма. — И не думала придираться к тому, насколько рано или поздно ты об этом сообщила, — покачала головой Эстье. — Всего лишь пытаюсь понять, как ты на самом деле себя чувствуешь. — Сама не знаю. Не хорошо, конечно, но и не так плохо, как должно быть. — А кто решает, как должно быть? — спросила Эстье и, не дожидаясь ответа, прошла мимо: разговор окончен. Ханхье вышла на улицу с ощущением, что Эстье в итоге поняла о чувствах больше, чем она сама. И во взгляде её читалось намерение, только не удалось определить, какое именно. «Может, решила обо всём рассказать близнецам? Ладно, скрывать всё равно уже поздно». Нечасто доводилось видеть город в столь ранний час. Конечно, иногда приходилось отправляться в экспедиции на рассвете, но куда чаще путь начинался в зале для перемещений, а потому не требовал выхода утром. Всё равно с местом, куда подбросят при помощи портала, могла быть большая разница во времени. Ночные огни затухали, уступая место мягкому утреннему свечению, имитирующему цвета рассвета. Оно окрашивало дома в персиково-розовый, играло тенями на высеченных замысловатых узорах, будило растения, выведенные специально для подземных городов. Чарующий час, остающийся лишь пародией, несмотря на всю красоту. Хань слишком хорошо помнила оригинал. Когда вдыхаешь остывший за ночь воздух в ожидании первых лучей солнца. Когда наблюдаешь, как светлеет небо и розовеют облака. Когда кожей чувствуешь растворяющуюся тишину, и вот уже слышишь голоса первых птиц. Однако под землёй всё не так: магию утра подменили фокусами. Отчий же дом, встречающий тишиной, — не что-то новое. Ханхье нередко возвращалась раньше Хивеньи. Только теперь на ум шла тишина склепа. Дом, хозяин которого больше не вернётся, молчал по-особенному. От того, что раньше создавало уют, веяло потусторонним холодом, простор давил, как если бы светлые стены потемнели и начали сжиматься. «А ведь к этому времени папа и мама уже бы вернулись…» Родители собирались отсутствовать всего неделю, после чего Маира хотела ещё пару дней побыть в Лессо-альсе и уже потом отправиться на поверхность. Значит, где-то сегодня Хань бы вместе с папой провожала маму. Она бы обязательно нашла на это время. Сначала они бы посидели вместе вот тут, в гостиной, отсрочивая разлуку разговорами обо всём подряд. Беседа бы стихла, уступая место принятию неизбежного в молчании. Затем Маира бы улыбнулась, хлопнула в ладоши и сказала, что пора ей и честь знать — уж сколько можно тянуть? Всё равно остаться не получится. И они втроём поднялись бы в Верхний город, чтобы там расстаться у выхода на поверхность. Точнее, после долгих объятий попрощался бы Хивенья, а вот Хань вышла бы вместе с мамой. Она не могла провожать ту до самого дома, но вот прогуляться немного — вполне. И в этот раз невзначай сказала бы, что при следующей встрече расскажет важную новость, подразумевая сделанное предложение. А на обратном пути в город думала бы, как и когда оповестит папу. Однако так уже не будет. Никогда. «С чего же мне начать? — Хань провела ладонью по комоду, оставляя широкую полоску на образовавшемся слое пыли, и сбросила на диван пока пустые саки. — Поищу, какие вещи стоит забрать к себе». Она и так многое прихватила при переезде, но часть вещей всё-таки оставила — в обычной жизни ненужные, а если уж случится такое, что понадобятся, зайти за ними не великая сложность. Теперь же стоило перебрать их снова. К тому же не хотелось оставлять в опустевшем доме ценности. Отца не интересовали дорогие вещи, если их функционал себя не оправдывал, дорожил же он тем, что было связано с семьёй, воспоминаниями. Просматривая книги на полках, Ханхье наткнулась на одну, для сохранности завёрнутую в бумагу. Это оказался гербарий. Его сделала Маира, чтобы ближе познакомить Хивенью с растениями поверхности. С теми, которые не росли в Верхнем городе и в окрестностях, зато встречались ей. Он часто пересматривал книгу в дни, когда особенно скучал по супруге. В шкафу за стеклом на резной деревянной подставке стоял невзрачный камешек — обломок какой-то древней стены, один из первых сувениров, принесённых Хань из экспедиции. Сам по себе он не представлял ценность, даже несмотря на возраст, для Хивеньи она заключалась в доказательстве, что дочь добилась цели и поделилась с ним радостью от этого события. Несомненно, дома хранились и детские рисунки, поделки. Первая юбка, сшитая Ханхье с папиной помощью… Сколько она потом ни пыталась, а сама хорошо научилась только зашивать, но никак не создавать одежду с нуля. Найденная вещь напомнила о необходимости зайти и в швейную комнату тоже. В папину мастерскую и сокровищницу, где он в свободное время своими руками творил немагические, но оттого не менее захватывающие чудеса, за которыми Ханхье с особенным интересом украдкой наблюдала в ночи — так оно казалось увлекательнее, чем просто сидеть рядом днём. Так получалось уловить на лице самые искренние эмоции. Дом Хивеньи мало отличался от прочих, за исключением того, что было связано с тканями. Он вкладывал частичку души не только в одежду, но и в каждую занавеску, покрывало, скатерть… Благодаря этому, даже надолго оставаясь одна, Хань чувствовала: папа рядом. В швейной комнате Хань сразу подошла к высокому шкафу, где хранились ткани. Пришлось подтащить стул, чтобы добраться до нужной полки. Точнее, Ханхье не помнила, какая именно ей нужна, но точно помнила, что искомый свёрток лежал где-то наверху. Не с целью помешать ей до него добраться. Просто необходимость воспользоваться им не спешила появляться. Наконец, она нашла его: завёрнутый в кусок льняной ткани и перевязанный жёлтой лентой. Ханхье слезла со стула, выбрав усесться на полу, и развернула свёрток. Её взгляду предстало иссиня-чёрное полотно, расшитое золотыми нитями. Словно лучи света, разрезающие тьму, окрашенные солнцем паутинки. Она помнила эту ткань. Хивенья говорил, что, когда придёт время, сошьёт из этого свадебное леетси для дочери. Даже раньше, не веря в возможность подобного, не хватало наглости и бессовестности возразить ему, слыша, с какой полной предвосхищения надеждой он говорил это. Не находилось сил снова ранить родительское сердце. Поглаживая пальцами ткань, Ханхье чувствовала, как что-то исчезает. Как дорога за её спиной разрушается, оставляя на месте себя только пустоту. Как раньше уже не будет, путь к прошлому перекрыт. Учитывая ситуацию, оно и так понятно, просто на личном уровне не ощущалось. А теперь необратимые трагические перемены докатились и до неё. От этого в душе снова воспряло сомнение: а тем ли она занимается? Кажется, и к деятельности прошлой вернуться не удастся, так не сменить ли её? Или это слишком радикальное решение, продиктованное импульсивностью и неудачным моментом? Ханхье не знала и колебалась. Возможно, она всё-таки пойдёт иной дорогой. Той, на которой, если хватит сил, не даст кому-то пережить потерю близкого. Хань подняла ткань, желая получше рассмотреть, как играет свет на нитях, и что-то с шорохом выпало из складок. Небольшая записка, написанная папиным почерком — тонким, немного витиеватым, тоже напоминающим изящную вышивку. А́нивье се́ос, а́ис э́ве’се’эстья́не, а́ис асса́ле’ханхи́. Следующий вдох дался Ханхье особенно сложно, а на ткани появились едва заметные тёмные пятна прежде, чем та оказалась прижата к груди. Слёзы не останавливались, как бы она ни пыталась взять себя в руки. Да и перед кем здесь сохранять лицо? Дом никому не расскажет о моменте слабости, о чувствах, которые всё-таки нашлись и вырвались наружу. — Нальхе́ о́свье ца́льс ме, а́ис асса́ле’се’во́хья, а́ис асса́ле’се’ма́хье, — прошептала Хань и сжалась в комок, окончательно давая волю слезам.

***

Наступил вечер, о чём оповестил бой часов на альсессе, и Ханьхье поняла, что пора бы возвращаться домой. Здесь ещё есть чем заняться, но придётся выделить на это время потом. На сегодня она отложила достаточно вещей и подготовила те, которые заберёт во вторую очередь. В том числе растения — за ними стоило завтра зайти с Силеей и, если получится, Лесьешем. Сама Хань хорошо разбиралась, что и как можно съесть, но уход и выращивание — не её стезя. Идя по улице, Ханхье что-то почувствовала. Неприятное и резкое, как колющий нос запах, предвещающий непрерывное чихание. След магии… которого, по-хорошему, не должно быть. Но слабый. Отголосок, в нормальных условиях остающийся в подобном состоянии спустя несколько дней. Она притормозила, оглянулась и, не заметив ничего странного, продолжила путь, выбрав не прислушиваться сейчас к ощущениям, не пытаться найти источник — состояние не располагало. Может, и вовсе показалось. В расстроенных чувствах особенно легко ошибиться. А если и не ошиблась — Шелишань наверняка уже всё заметили несколько дней назад, когда след был свежим. Тут, вон, Фельсьен рыскал: он бы ни за что не упустил признаки применения ментальной магии. Хотя тогда он бы дал об этом знать во время встречи… Скорее всего. Но сейчас мысли не желали развиваться настолько далеко. Они кружили низко, больше занятые как бы не раскиснуть снова. Поделиться с друзьями горем — пожалуй, действительно стоит, превращаться же в комок соплей и нытья совсем не хотелось. Да и как будто проплакаться наедине хватило. Дома Ханхье, сбросившую вещи у входа, поджидал в гостиной сюрприз в виде заглянувших в гости Аслеи и Невхья. Она ни на мгновение не сомневалась, кто их пригласил. Правда, внизу виновницы встречи не наблюдалось. — Емине, Ханюшка! — Аслеа подскочила с дивана и набросилась с объятиями. — А… Ага… — рассеянно откликнулась она, забыв поморщиться, потому что одновременно с матерью её обнял со спины Нев. Попадание в нажий бутерброд оказалось действительно неожиданным. — Давно ждёте? — Да разве это важно? — махнула рукой Аслев и потащила Хань к дивану, усадила ту между собой и сыном. — Лучше расскажи, как ты? — Я… — Её пальцы нервно сжались в замок. — Думаю, вы и так уже знаете… Раз оказались тут. — Знаем о ситуации. — Прохладные руки Нева легли поверх и ненавязчиво погладили, молчаливо прося не сжимать так сильно. — А не о твоём состоянии. Хотя, кажется… — он наклонился и присмотрелся к её лицу. — Уже лучше. — Если это можно так назвать… По крайней мере, лучше, чем могло быть. Избегая смущающей откровенности, Ханхье рассказала, как провела день у папы дома. Поделилась возможными планами. Посоветовалась, как стоит поступить с некоторыми вещами, применение которым найти вряд ли получится. Понятно, что в будущем можно продать, но, возможно, есть на примете знакомые, которым стоит что-то отдать сейчас. Особенно эвакуировавшиеся знакомые, лишённые трагедией нажитого. — Я поспрашиваю у своих, — сказала Аслеа и отпила ааст, заварить который во время разговора послала Нева. — Мне кажется, тебе очень хочется рассказать о чём-то ещё, — добавила она, попадая в точку. Пускай их не связывала кровь, и настоящей заменой матери Аслеа не станет, всё-таки она действительно хорошо знала Ханхье. Почти как родную дочь. И хотя явных признаков точно не было, её чутье и способность уловить мельчайшие невербальные подсказки позволили разглядеть засевшее внутри желание. Хотелось. Правда, хотелось кое-что сообщить. В идеале — всем близким и с радостью, но после Неси-си’эсхи радость казалась неуместной, а новость оставалась невысказанной. Для неё не находилось ни времени, ни места. — На самом деле… — Хань нервно облизнула губы и накрыла ладонью запястье. — Прямо перед Неси-си’эсхи… Валь сделал мне предложение, — выпалила она и почувствовала, как развязался в груди один из узлов, а на душе полегчало при виде чужих улыбок. Аслеа удивлённо ахнула, а Нев тихо округлил глаза, в которых так и читалось желание сказать: «Да неужели это случилось!» Точно так же он отреагировал, когда они наконец-то начали встречаться, однако там речь шла о тридцати с лишним годах игр в дружбу, а до свадьбы дело дошло достаточно быстро. Могло бы дойти, теперь же неизвестно, когда получится довести дело до конца. — Вот это вы быстрые, конечно! — всё же не удержался от комментария Невхья. — Будешь ехидничать — на свадьбу не приглашу! — шикнула Хань, но в глазах её читалось веселье. Нев примирительно поднял руки и покосился на рассмеявшуюся мать. Хитрость её прищура стала предвестником комментария: — Сжалься над этим горемыкой, пускай хоть на чужой свадьбе увидит, как оно всё происходит, раз уж своей даже не пахнет. — Ма’ассане, пощадите… — наигранно взмолился он. — Видит Шасс, я бы женился, но не на ком, и время совсем не то! — Со временем согласна, а вот наличие пары зависит от тебя, но ты в эту сторону уже сколько лет даже не чешешься. — Чесаться я буду года через четыре… Во время линьки. Хань пригнулась, давая Аслее возможность отвесить сыну чисто символический подзатыльник за шуточки. В их семье тема брака особенно непростая. Как из-за ушедшего неизвестно куда отца, так и из-за любовной безнадёжности Нева: за восемьдесят один год в отношениях он был лишь однажды, и действительно совершенно не подавал признаков поиска новых после их завершения. По секрету он иногда говорил подруге, что от маминого желания понянчить внуков точно однажды сбежит в лес. В ближайший — так навещать проще будет, и копией отца не назовут, но сбежит. Лишь бы объект для исследований нашёлся. — Не страшно тебе за экзорциста выходить? — поинтересовалась Аслеа. — Терять мужа — такое себе удовольствие. Даже не по причине смерти. — Право умереть ему не давали. Так что мне не страшно. Это были не просто слова, а обещание. Смелое и самонадеянное. Без которого не было бы их отношений. Пускай и нет у Ханхье сил, чтобы противостоять смерти, и та совсем недавно напомнила о своей беспристрастности и непреклонности, есть одна жизнь, которую Ханхье той не отдаст. Особенно теперь, когда других самых важных для неё жизней не стало. Она скосила взгляд на Нева. Нет, конечно, его жизнь тоже очень важна, просто о ней никак не получалось всерьёз беспокоиться. Изучение аномалий, конечно, не самое безопасное дело, однако наукой после смерти не позанимаешься, а Невхья слишком любил её, чтобы так легко расстаться. — Благослови Шасс, чтобы всё у вас получилось, — от всей души пожелала Аслеа, беря Хань за руку. — Получится, — решительно заявила Ханхье. — Обязательно получится, как только покой вернётся в наши города.

***

После ухода Аслеи и Невхьи со второго этажа спустилась Эстье. Лицо её оставалось привычно спокойным, невозмутимым, как у каменной статуи, однако в глазах отражалась улыбка. — Это ведь ты позвала их? — уточнила Хань, споласкивая чайник. — Близнецы тоже проголосовали за эту идею. А так — да. Звала я. — Ничуть не удивлена. И стоило так утруждаться? Эстье пожала плечами и подала полотенце, висевшее на спинке стула. — Не знаю, что из этого «утруждаться». А тебе нужно уметь принимать помощь. Разве не этому учат мисхеме? — Учат, — со вздохом согласилась Ханхье. — Спасибо. Как бы она ни была близка с друзьями, но провести время с теми, кто для неё почти как семья, — особенно исцеляюще. Они поймут многое, сколько ни скрывай, и потому не оставалось ничего, кроме как дать честности волю. Пускай не полностью, но в действительности скрытое тоже заметят, поймут. И также без слов поддержат, не заставляя выражать то, что сильнее ранит, будучи облачённым в слова. — Всегда пожалуйста. Мы ведь друзья.