Ибо Мимоходом Мы Обретаем Бессмертие

      Когда прохладный сквозняк пронесся по почти пустому обеденному залу, а маленький огонек свечи на мгновение дрогнул, Жон не смог упустить возможность сделать перерыв в работе. Он отложил перо (Камелоту очень нужно, чтобы кто-нибудь изобрел ручку или карандаш) и потянулся за одной из начиненных мясом хлебных палочек (по крайней мере, это было максимально похоже на хлеб), которые он сам и зажарил. Юноша задумчиво оглядел пергамент, над которым корпел последние несколько часов.              «…Ну… по крайней мере, это было отдаленно похоже на «Ира Лупус»? …Ах, кого он обманывал?»              Руби, вероятно, свалилась бы от смеха, глядя на его попытки составить чертежи копья-ружья для Гарет. Хотя, скорее всего, она была бы просто счастлива, что он наконец-то тоже проявил интерес к оружию (или же её отвлек бы тот факт, что он имеет дело с не-трансформирующимся копьем-ружьем, спроектированным с помощью волшебника и работающим на «магическом эфире» вместо Праха).              По крайней мере, Пирра смогла бы сохранить серьезное лицо, подбадривая его…              При мысли о друзьях (его старых друзьях) на губах Жона заиграла слабая улыбка. Он тихо представил их реакцию, если бы они могли видеть его сейчас… или если бы они когда-нибудь узнали о существовании другого мира, не говоря уже о функционирующем обществе без Праха, но с настоящей магией.              Затем с его губ сорвался смиренный вздох, а в груди отозвалась знакомая тупая боль. Как и Ансель, как и его семья, воспоминания о Биконе, о командах RWBY и JNPR всегда будут горько-сладкими. Насколько сильно они олицетворяли счастливые времена, настолько же они напоминали ему о том, что он потерял.              Но это уже не болело так сильно, как в самом начале, когда он смотрел на небо и с опозданием осознавал, что это не разбитая луна Ремнанта. Жону было не по себе от этого осознания: что он за лидер команды и друг такой, раз уже начал переставать думать о своей команде и друзьях спустя всего лишь полгода после… а как ему вообще называть тот самый день? Финал 40-го фестиваля Вайтела? Атака на Колизей Согласия?              … Впрочем, это не имело значения. Как бы он это ни называл, случившееся не изменить. Но в то же время, если оставить в стороне мысли о его смерти, что ещё ему оставалось делать? Его друзья были в порядке (он об этом позаботился), а сам он очнулся в другом мире без возможности вернуться домой. Все, что он сделал… все, что он мог сделать, — это ухватиться за второй шанс, который ему дали (если это был именно он).              Он убежал из дома, от своей семьи, чтобы стать героем. Теперь он был здесь, и здесь были люди, которым требовалась помощь. Неважно, что это «здесь» называлось «Англией» вместо «Ремнанта». Неважно, что здесь существовал целый орден крутых воинов, которые легко могли сделать всё, что умел он. Неважно, что проблемы, с которыми люди сталкивались здесь, были скорее «неурожаем, болезнями и дикими животными», а не «атаками Гримм». И неважно, что его учили быть Рыцарем, а не Охотником.              … Признаться, вероятно, помогало то, что бытие Рыцарем и бытие Охотником — не такая уж большая разница. Как помогало и то, что его нашли сэр Мордред, сэр Ланселот и Гарет. (И уж точно помогло то, что Пирра, Руби и даже Кардин помогли ему осознать: он не обязан делать всё в одиночку, даже если последний сделал это не специально…)              … Но всё же, даже если он был занят новым миром, новой жизнью и новыми друзьями… Разве он не должен был скучать по своим друзьям сильнее?              — Эй, оруженосец, всё в порядке?              Жон невольно вздрогнул от внезапного голоса, прервавшего ход его мыслей. Он обернулся и обнаружил знакомый доспех, возвышающийся над ним.              — Сэр Мордред! — вскрикнул Жон, чуть не подпрыгнув на месте от неожиданности. — Извини, я не слышал, как ты вошла… Ты уже закончила разговор с сэром Агравейном?              — Да, я закончила выслушивать нотации от брата, — пожаловалась Мордред, рухнув на стул рядом с ним и удрученно уронив голову на стол. При этом её рука привычно потянулась за одним из кусочков хлеба с тарелки Жона.              — Всё так плохо? — сочувственно спросил Жон, протягивая хлебную палочку в раскрытую латную перчатку.              — Оказывается, я не должна была подвергать тебя такой опасности, — сухо сообщила Мордред, прежде чем с довольным стоном приняться за еду.              Жон даже не стал комментировать тот факт, что его наставница каким-то образом умудряется пропихивать куски хлеба сквозь забрало шлема. Он ни разу не видел сэр Мордред без элементов её доспехов, даже когда они путешествовали вдвоем, и уже привык к этому. Вместо этого он лишь приподнял бровь и переспросил: — Такой опасности? Я не думал, что мы делали что-то настолько опасное…              — Вот и я о том же! — согласилась Мордред с набитым ртом, после чего проглотила кусок и удовлетворенно вздохнула. Потянувшись за следующим, она продолжила жаловаться: — Но, по словам Агравейна, встреча с таким количеством банд и волчьих стай означает, что ситуация была небезопасной и необычной, и мы должны были как минимум отправить гонца, чтобы сообщить другим Рыцарям, что что-то не так.              — … Хм… — Жон моргнул, пытаясь понять, как хоть одно из их приключений можно назвать «необычным». Судя по историям о том, с чем рыцари сталкиваются ежедневно (которые ему рассказывали сама Мордред и Гарет), он искренне считал их путешествие довольно спокойным — даже с учетом того, что он больше не в мире, кишащем Гримм.              — И что хуже всего, Мать собирается заглянуть в Камелот через несколько дней… — продолжала ворчать и изливать душу Мордред, ещё сильнее вжимаясь в стол и яростно пережевывая третий кусок теста.              Жон едва удержался, чтобы не поморщиться от того глубокого уныния, которое излучали слова и тон Мордред. Конечно, он знал, что семейная жизнь его наставницы была сложной, но сейчас она звучала так, будто до ужаса боялась встречи с матерью…              Однако, прежде чем он успел обдумать это, Мордред внезапно оживилась. Легко хлопнув оруженосца по спине, она сменила тему: — Так о чем ты задумался? Выглядел так, будто тебя что-то действительно гложет, оруженосец.              Лицо Жона вспыхнуло, и он быстро попытался всё замять: — Ничего серьезного, сэр Мордред, правда!              — Да брось, Жон, — Мордред не собиралась отступать. Попытавшись подбадривающе сжать его плечо, она заверила его: — Для тебя это было серьезно, а я, как твоя наставница, обязана заботиться о тебе! К тому же… ну…              — Сэр Агравейн снова прочтет тебе лекцию, если ты не будешь за мной присматривать? — догадался Жон с негромким смехом, после чего смиренно поднял руки и признался: — Я… ну… я просто думал о своих друзьях из дом… из Бикона.              — …О. — Мордред не ожидала такого ответа. Она потянулась за пятой палочкой и неловко спросила: — И… что навело тебя на эти мысли?              — Гарет попросила меня помочь ей с «Ира Лупус» сегодня днем, сразу после нашего возвращения, — объяснил Жон, жестом указывая на свои чертежи (и не замечая, как Мордред раздраженно цокнула языком). — И, ну… помнишь, я говорил тебе, что до Бикона меня никто не учил? Да, единственная причина, по которой я хоть что-то смыслю в кузнечном деле, — это первая подруга, которую я встретил в Биконе. И когда я начал думать о ней… я как-то незаметно начал думать обо всех остальных из Бикона…              Мордред задумчиво хмыкнула, обдумывая его слова, после чего озадаченно склонила голову и спросила: — Так почему ты сказал, что это «ничего серьезного»?              — Ну, я имею в виду… — Жон виновато потер затылок, после чего вздохнул и пояснил: — На самом деле… я чувствовал себя виноватым из-за того, что не думаю о них так часто, как мог бы… но в то же время, разве я не должен сосредоточиться на настоящем, вместо того чтобы зацикливаться на том, что не могу изменить?              Шлем Мордред бесстрастно уставился на Жона, пока в её голове лихорадочно крутились мысли. Из всех потенциальных оруженосцев в Англии ей обязательно должен был достаться тот, кто задает сложные вопросы, верно? Но с другой стороны, во всей Англии, вероятно, не нашлось бы другого оруженосца, который остался бы с ней и осмелился бы назвать её другом.              Решив при первой же возможности спросить об этом Агравейна (в книгах, на которых она выросла, и в Рыцарском Кодексе говорилось о верности, о защите чести равных, и она полагала, что это распространяется на узы братства между спутниками, но в то же время Жон был прав насчет того, что нужно делать то, что можешь), она вместо этого предложила: — Ну… может, ты расскажешь мне о них? Знаешь, если думаешь, что это поможет…              — … — Жон на мгновение задумался, прежде чем начать: — Ну, я уже вроде как упомянул её, так что давай начнем с моего первого друга в Биконе, той, что научила меня разбираться в оружии. Её звали Руби Роуз, и лучше всего я мог бы описать её так… хм… я думаю, она во многом похожа на Гарет, только, может быть, менее общительная?              Мордред уже заранее невзлюбила эту «Руби Роуз».              /-/              

НЕКОТОРЫЙ ВРЕМЯ СПУСТЯ

             Довольный стон вырвался у Мордред, когда она потянулась всем телом, не сходя с места, и обдумала то, о чем ей рассказал оруженосец. Всё, что она могла сказать после того, как просидела на стуле и слушала его целый час, — это то, что Бикон был поистине странным местом, а Охотникам определенно не хватало того достоинства, которым обладали Рыцари Круглого Стола. И ещё она поняла, что Жон явно дорожит временем, проведенным с ними.              Даже сейчас она не была уверена, что роль «внимательного слушателя» была лучшим способом прояснить его мысли (её первоначальным планом, когда она входила в зал, было позвать его на спарринг, чтобы они оба могли выплеснуть накопившееся напряжение)… Но в то же время, по какой-то причине…              — Сэр Мордред? Спасибо… за всё, — сказал Жон, закончив рассказ. — Знаешь, ты действительно хорошая наставница.              Когда она вспоминала улыбку оруженосца и его слова, то понимала, что это было не так уж и плохо… К несчастью для неё, именно в этот момент её обычное невезение напомнило о себе.              — Мордред, — внезапно властно произнес знакомый холодный голос из пустого коридора позади неё. По позвоночнику Мордред, который мгновенно снова стал жестким, пробежал холодок, когда из теней вышла фигура под вуалью в черно-синем платье.              — Мать? — Мордред удалось не выдать шока ни движениями, ни голосом, когда она повернулась к фигуре. Её с детства приучили не показывать ни малейшей слабости перед матерью. Вместо этого её голос остался нейтральным, когда она вежливо спросила: — Я думала, Агравейн сказал, что ты приедешь через несколько дней?              — Ограничивающий Барьер, установленный этим проклятым инкубом, оказалось преодолеть легче, чем я предполагала, — пренебрежительно объяснила Моргана, прежде чем перейти к истинной причине своего визита: — Более важно, Мордред! Я слышала, ты взяла себе какого-то безвестного оруженосца! Как долго ты намерена продолжать играть в рыцаря?!              — … — Мордред знала, что лучше не перебивать мать, когда та впадает в ярость. Вместо этого она молча и озадаченно склонила голову, пытаясь понять, к чему та клонит. В конце концов, разве не она когда-то представила её Камелоту? Разве не она рекомендовала её в ряды Рыцарей Круглого Стола? Конечно, сама Мордред исполняла свой долг, потому что искренне хотела служить Королю, которым всегда восхищалась, но разве не этого хотела Мать?              … Или же это связано с тем, что она сказала в день, когда привела её в Камелот? О том, что Король — это цель, к которой она должна стремиться, и враг, которого она должна победить? Конечно, она знала, что Мать не особо ладит с королем Артуром (несмотря на то, что все её дети служат Камелоту как Рыцари Круглого Стола), но она никогда не воспринимала заговоры Матери о предательстве всерьез! В конце концов, то, о чем она просила, было для неё практически невозможным! Даже при том, что её мастерство меча было одним из лучших в королевстве, а Всплеск Маны был её скрытым козырем (особенно если она снимет шлем), она сомневалась, что сможет победить Ланселота или Гавейна, если те не будут сдерживаться. Что уж говорить о том, чтобы действительно убить Короля Рыцарей, владельца Экскалибура!              К тому же, разве Гавейн не подошел бы лучше на роль узурпатора? В конце концов, он был правой рукой Короля, его двойником, ещё одним владельцем Святого Меча, подаренного самой Владычицей Озера!              Пока она размышляла над словами и намерениями матери, Моргана ошарашила её следующей фразой: — Ты — наследница короля Артура!              Если бы на ней не было шлема, у Мордред отвалилась бы челюсть. Всё, что она могла в этот момент, — это стоять столбом, разинув рот и совершенно ничего не понимая, пока Моргана продолжала: — Твоя жизнь — доказательство его существования! Ты — дитя Короля!              — …Я? — наконец пробормотала Мордред, всё еще ошеломленная. Она отвернулась от матери, перестав её слушать, и устремила взгляд в сторону, где, как она знала, находились покои Короля. «Этого… этого не может быть, верно? Не может быть, чтобы кто-то вроде неё действительно был ребенком Короля, верно? Это… это просто невозможно, чтобы она была общим ребенком Морганы ле Фэй и короля Артура Пендрагона, верно?»              Но у Матери не было причин придумывать столь сложную и легко опровергаемую ложь… если только это не было ложью. Это объяснило бы, почему Мать всегда избегала темы, когда Мордред спрашивала, кто её отец. Это объяснило бы её лицо и то, почему Мать приказала ей никогда не показывать его в Камелоте. (Но ей так хотелось, чтобы это было правдой).              Эта идея когда-то казалась настолько немыслимой, что она не рассматривала её даже в самых смелых фантазиях, но теперь, когда Мать заронила её в голову… Мордред недоверчиво выдавила: — Я… дитя короля Артура…              Она приняла это. Она впустила это в себя. Она возликовала. У неё есть отец! Король Артур был её отцом! Тот самый король Артур, Король Рыцарей, фигура, которой она всегда восхищалась, за которой клялась следовать… А это значит, она была… Она была…              Её глаза заискрились, а на лице начала расплываться улыбка, пока остальное тело наконец начало догонять ход её мыслей.              — Эй, сэр Мордред, я закончил уборку на кухне… — голос Жона едва коснулся её сознания. Дверь в обеденный зал позади неё и Морганы открылась, и её оруженосец вышел наружу, прежде чем замереть на месте. — Ой, извините, я чему-то помешал?              Если бы у Мордред осталось достаточно самообладания, чтобы обернуться, она увидела бы, как её мать вздрогнула при появлении оруженосца, а затем отшатнулась от самого его присутствия. Но она не обернулась, и даже холодный, властный тон Морганы не смог полностью вернуть Мордред к реальности, когда та выплюнула: — Мордред. Что. Это. Такое?              Конечно, тело Мордред было приучено не уклоняться от прямого ответа на вопрос матери, и поэтому она вскользь представила его: — О, Мать, это мой оруженосец, Жон Арк. Жон, это моя мать.              — Э-эм, приятно познакомиться? — попробовал Жон, протягивая руку. При этом он изо всех сил старался игнорировать свои инстинкты, которые велели ему бежать от женщины под вуалью как можно быстрее и дальше, а затем продолжать бежать.              Глаза Морганы сузились в щелочки, когда она пристально изучила его протянутую руку, после чего сделала шаг назад в тени, подальше от Жона, и исчезла с твердым: — Мы поговорим позже, Мордред.              Жон моргнул, глядя на то, как она буквально растворилась в тенях, и через мгновение повернулся к Мордред: — …Так, я выбрал неподходящее время?              В следующее мгновение он внезапно оказался в воздухе — наставница подхватила его за плечи и принялась кружить, восторженно восклицая: — Оруженосец! Оруженосец! Ты слышал? Я — дочь короля Артура!