Единственная Планета

ГЛАВА ВТОРАЯ На Планете И началось новое время! С утра Ракита и Гир спускались из своих кают вниз, в большое общее помещение , где находилась наша уютная нора, гладили нас и давали еду. После чего мы были свободны, а планетяне делали разные, наверное, очень нужные дела. Я полюбил следить за Ракитой, это было очень интересно, я сидел рядом с ней, а она перебирала всякие загадочные вещи на своем столе, смотрела в экран, что-то набирала руками, и казалась погруженной в себя. Меня завораживало это зрелище, в котором я очень мало что понимал. Выходило, что я больше признал как хозяйку ее, а мать, в основном, сидела или отправлялась куда-то с Гиром. Порой мы сами выходили гулять на поверхность Раттука, но там была слишком неприглядная, плохая погода — зима: очень ветрено и холодно. Сказывалась избалованность теплой атмосферой нашего нового дома на корабле, — прогулки теперь не были нашим излюбленным времяпровождением. И вот однажды и Ракита и Гир спустились к нам из верхних кают вместе. Они были настроены торжественно. — Живя с вами, мы поняли, что вы, бигриты, понимаете происходящее, хотя нам неведомо, каким образом. И пришли сейчас для того, чтобы сделать важное сообщение, — завтра наступает час нашего возвращения домой, – и Ракита с улыбкой посмотрела на Гира, — они явно предвкушали хорошее. — Мы не знаем, захотите ли вы последовать за нами на нашу прекрасную Планету. Мы бы этого, конечно, очень желали. Но решение за вами. Вы понимаете? Я и мать посмотрели друг на друга, — мы прекрасно понимали. Мы уже давно привыкли к Раките и к Гиру, и не хотелось ничего менять, а вот отправиться на другую Планету казалось занятным делом. Тем более, как мы поняли, там уже благополучно обитают наши собратья. Поэтому мы пошли к нашей норе, и зарылись в нее как следует. Если уж они решат нас выкинуть, то пусть оставят нам хотя бы нашу нору. — Это следует понимать как да? — спросила Ракита, — да? Она засмеялась, и подошла к норе. Мать высунулась из нее и ткнулась носом в руку Ракиты. Это было однозначное да. Мы никуда не собирались выходить, и упорно сидели в норе. На следующий день корабль начало хорошо потряхивать, и нам пришлось пережить целую гамму непривычного. В какой то момент наши тела просто утратили вес, — это была невесомость до включения гравитационной установки. Так, в разных непривычных ощущениях, прошло дня три, после чего корабль опять тряхнуло, и наступила резкая тишина. В эти дни кормили нас один раз в день, и было видно, что Ракита очень занята, а Гира вообще не было видно. Ракита вышлак нам, и взяла нас обоих на руки, потому что это не особенно тяжелый груз. Медленно дверь отсека открылась, и она вышла наружу, и первое, что поразило нас, — это огромное, чистое, безразмерно голубое небо над нами. И теплое ласковое солнце. Все это приятно ласкало шкуру. Запах воздуха был немного похож на раттуканский, но он был, как я понял немедленно, с первым вздохом, — чистым, легким, и упругим. Ракита немного испугалась, так как я непроизвольно издал рев, который бигрит издает в двух случаях, — от счастья, и при опасности. Причем от счастья это бывает крайне редко. Теперь мы жили у них в доме, который стоял на земле. И у нас появились имена, — моя мать стала Арджана, а я стал Чейз, или как они меня называли — Чейзи, потому что я был еще не вполне большой, еще не вырос. В доме на Планете наши благодетели одевались иначе, и стала заметна их красота. Вскоре я подрос, и моя мать оставила меня с этой семьей, а сама переехала к родителям Ракиты, всех это очень устроило — ее там обожали, а у меня стало больше самостоятельности. Около дома располагался прекрасный сад с цветами, которые на Раттуке мелкие, скромные и редко встречаются. На Планете же вокруг росли райские кущи, такое разнообразие цвета и видов! Я упивался ими. Я вникал в устройство дома, и думал о том, в чем я могу быть полезен. Однажды на улице я встретил бигрита, своего собрата. Он жил по всей видимости, по соседству, и не удивился, завидев меня, — это означало, что наше племя успешно колонизировало Планету.Однако собрат предпочел не общаться, спрятав мысли. Все предметы нового дома я полюбил, это были занимательные вещи. Однако путем исключения я понял, что самая безобразная вещь внутри дома, — это я сам и моя миска. Но Ракита и Гир любили меня, нежили, когда я грустил, а я продолжал грустить и думал. В череде моих дум мне не давал покоя один случай. Однажды, когда я гулял в окрестностях у дома, одна маленькая бигрита попала в глубокую канаву, причем она была рядом со своими  планетянами,  они никак не отреагировали на ее пропажу. Не заметили. Бигрита, возможно, от скромности, не заорала нашим тревожным кличем, чтобы привлечь внимание. А надо было бы! Я потащил к месту происшествия Ракиту, но она не понимала ровным счетом ничего, потому как в кустарнике на дне рва бигриту не было видно. Бедственное положение малышки продолжалось, пока другие бигриты, ее знакомые, не спохватились, не стали суматошничать, и не вернулись вместе с планетянами, — теперь все стали ее искать и обнаружили. Вытащили из канавы, конечно же, но ситуация была стыдная. И я понял, насколько неправильно то, что планетяне не понимают мыслесигналов? Это нужно срочно улаживать, иначе нам будет трудно общаться. Нам нужно взаимопонимание с ними. Полное. И вот так я подошел к своей настоящей заветной мечте. Я понимал, —первое и единственное для достижения моего плана, — это искать достойного планетянина, который займется такой проблемой, потому что было ясно, что планетяне совершенно этим не озабочены. Вся инициатива общения должна быть перехвачена именно бигритами. Ракита и Гир обходились с нами, как с очень умными животными, но в нас был своеобразный настоящий разум, именно разум, а не животный ум, хотя и развитый очень однобоко. Нетрудно догадаться, что по нашему шерстистом теле разум не заметить, вот они его и не видели. Мы играли с ними, забавляли их, и этого вполне хватало. Смысла в науках для нас не было — до этого наш род не дорос по планетянским понятиям. Мы все понимаем через мыслесигналы. Это и проклятье нашего рода, и преимущество. У нас не возникало письменности, мы мало приспособлены для созидания, но мы все хорошо, более чем хорошо, понимаем, у нас есть предания и сильные семейные связи, — а в большем наше племя мало нуждалось. Среди нашего рода существует два вида, — дикие и умные, и внешне они, на первый взгляд, неразличимы. В основном в умных семьях рождаются умные особи, но случается, что они деградируют (иногда — полностью) и уходят в общины, где бигриты живут стадно, так гораздо легче выжить на нашей планете. В их общем стаде (не знаю, как еще это называть), воспитывается потомство, которого значительно больше и которое получается, естественно, диким. Поэтому умные — это гораздо меньшая часть, которая с дикими не имеет никаких связей. Примерно как с дикими, и общались с нами люди, и каждый раз сердце мое обливалось кровью, когда я знал, что происходит, я понимал, что на меня как на мыслящее существо, не обращали ни малейшего внимания. После случая с бигритой-подростком я впал в задумчивость, и даже некоторую депрессию. Ракита отвела меня к врачу по бигритам, врач, естественно, ничего плохого не нашла, а прописала очень вкусные таблетки для поднятия настроения — безвредные. Кстати, это была неплохая идея. Таблетки-то я ел, а настроение не изменялось. Тогда было предпринята тактика «общения». Ракита носила меня в дома, где жили другие бигриты, знакомила меня с разными девочками, и вообще всеми подряд, — но и это действовало на меня так себе, весьма средне. Я нашел себе немногочисленных друзей, среди них были разумные и вполне умные, но и им я казался все же идиотом. Я часто сразу, по глупости, начинал рассказывать про мою тоску, и про ее причины, а они только отмахивались от меня — мол, зачем заниматься этими проблемами, поди, плохо тебе живется? Посмотри, в какой рай мы попали, разве этого мало? Ракита наблюдала за тем, как меня воспринимают, видела, что с популярностью и общением у меня, так сказать, не очень хорошо, и с некоторым негодованием на хозяев и их бигритов, гордо забирала меня обратно под мышкой. Все же она была замечательная, и стояла за меня горой. Но тоска моя от этого факта, скорее, только увеличивалась. Да, мне этого было мало. Мне было мало отношения к себе, как к хорошему, почти разумному зверю. Я решился всерьез освоить письменность, но от всех пишущих приборов меня отталкивали, однако я упорно сидел за Ракитой на спинке кресла, когда она писала что-тона компьютере, и в конце концов, ей пришлось с этим смириться. Я сидел и на ее плече, и понимал, что ей неудобно, но, — женщины такие терпеливые. И из всех многодневных наблюдений я стал понимать, как планетянин свои мысли и слова записывает, — вот что самое смешное! Летучих мыслей в голове им было недостаточно. Нам, бигритам, обязательно нужно уметь писать, наши мысли должны остаться в космических пространствах и огромных мирах! Но мной овладевали все сильнее приступы тоски. Ракита, казалось, понимала меня, но по-прежнему не могла определить источник грусти. Она водила меня и к матери, — той жилось замечательно, и мы обсуждали этот вопрос. — Сынок, — говорила она, — я знаю, ты у меня необыкновенный мальчик. Но надо ли прекрасную жизнь переводить на такие эфемерные штуки, как цель и мечта? Впрочем, ты большой и тебе виднее, как поступать, — я тебя поддерживаю! Ободренный, я снова бросался в изучение знаков, и мечтал только о своем компьютерном устройстве, на котором, как мне казалось, я уже смогу что-то излагать и общаться с планетянами. Но какое там! Разве можно было мне это? Ни в коей мере. Только я приближал свою лапу к клавише, как Ракита медленно, но неуклонно отстраняла меня, и однажды даже сделала внушение, и мне не оставалось больше ничего, кроме выражения полной покорности. Тренировки на клавиатуре отныне не было никакой, и возможности у меня тоже не стало. Я погружался в печаль. Ел конфетки, конечно, я их очень любил, но …. Однажды Ракита открыла дверь, — она видимо решилась на отчаянный шаг. — Чейзи, — сказала она ласково, — если хочешь, выйди, погуляй. Пойди погуляй просто так, походи сам по Планете. Мы всегда ждем тебя дома. Ты умный. Я знаю, ты понимаешь меня. Погуляй и возвращайся, ты не представляешь себе, как мы будем тут с Гиром тебя ждать.И надела на лапу мне определяющий браслет. Я подошел к ней, потерся о ноги, — я все понимал, и посмотрел на нее долгим взглядом и прошмыгнул в дверь. Попробую, — сказал я сам себе. Вот до чего дело дошло. Раз дома ничего не выходит, то может, я что-то найду в другом месте. На меня навалилось огромное небо и непривычная свобода, подаренная Ракитой. Сперва я отправился в путь по знакомым и по близлежащим улицам. Направо — налево, направо и прямо, вниз, — как прекрасны эти небольшие городки, как наш Кнашнавар, местность лесистая, тут живут многие бигриты и у каждого есть настоящий дом! Дом — это просто чудесное сооружение, где есть климатическая установка, где тепло, покойно, нет страшных животных, словом — это крыша над головой. А в этот раз я ушел гулять сам по себе, без крыши. Но без крыши на Планете, – совсем не то, что на Раттуке, – тут бархатный режим. Чуть поодаль от своих мест я встретил на улице такого же,как и я, без хозяина находившегося на улице, бигрита, и мы познакомились. Его звали Рёки. Реки был чуть старше меня, от него я и узнал, что пошла среди планетян новая мода нас выпускать на какое-то время самостоятельно скитаться, и что все бигриты через определенный срок возвращаются, а некоторые и уходить не хотят. Но все же гулять идут, чтобы внушить планетянам уважение к своему выбору и поднять свою планку. Принято было гулять примерно пять дней. И мы отправились в выгульное путешествие вместе с Рёки, прошли вдоль реки, поплавали там, обсудили жизнь, наши семьи, подруг, — все, о чем могут поболтать два независимых и свободных бигрита. В чем мы сходились — жизнь наша хороша; в чем не сходились, — в том, что нужно что-то делать для дальнейшего. Мы нежились на желтом песочке, гонялись по лесу за бабочками, — на Планете были такие огромные усатые бабочки, алые и сиреневые, а еще и изумрудные, — небывалой красоты и скорости полета.Все очарование открывающегося мира мы впитывали, как всегда в молодости, - жадно, быстро, безжалостно и незаметно. Мы вдоволь налазились по деревьям. Этот навык есть в нашей природе, но он все больше теряется. Один раз я залез на высоченную актанию, и увидел с ее высоты мир до горизонта: море, заливы, реки, дальний горизонт, небеса, облака. Во время полета я уже краем глаза видел, насколько прекрасна эта планета, жители которой неспроста с придыханием называли ее Планетой, — большая вода, песчаные косы, перерезанные заливами, в огромном множестве, – я смотрел в корабельный телескоп безотрывно. Теперь, со своим зорким зрением молодого бигрита я наблюдал, как вдали в морях из пучин выныривали огромные блестящие рыбы, фонтанировали охброты, шли цветными косяками кассии, а в небе над ними парили неуклюжие пещерные пеликаны, и такая благодать и неуемный восторг перед существованием мира переполняли мое маленькое сердце! Я даже не понимал, насколько высоко я забрался, а ведь это не был далеко конец актании. В воздухе мимо меня пролетали планетарные эпланы, разбрасывая блики в лучах двух солнц планеты — белого и красного. Когда белое солнце заходило, начинался короткий, но самый красивый час дня: все окрашивалось красными лучами,и небо, и природа. В самой природе Планеты было очень много красного цвета, и перед наступлением заката все казалось изысканно алым, и тут и там зажигались огоньками красные цветы, краснолистые деревья будто горели на закате, красные птицы на воде алели. Особенно мне нравились фотоны. Их цветы в основном бывают красного цвета, но в лесу, в глуши, встречались и синие фотоны, внутри, – цветом как самая синяя ночь, а к краям лепестки светлели и напоминали нежно-голубое утро, и заканчивались трогательной бело-розовой каймой. И край у них был бахромчатый, — когда цветок закрывался на ночь, его лепестки, наподобие замка, смыкались этой бахромой, образуя чашу: в этой чаше ночевали небольшие дневные бабочки. Такие синие фотоны мы увидали однажды с моим другом Рёки в самой глуши. Но у нас было время и мы решили отправиться еще дальше. Рёки тоже переехал на Планету с Раттука недавно, и горел интересом к этой, воистину волшебной, природе. Он залез на самую вершину актании и увидел вдалеке горы. Наш путь лежал туда. Но слишком уж долго натаптывать лапы нам не хотелось. Наш городок назывался Кнашнавар, а теперь нам надо было двигаться совершенно в другую сторону от него. Рядом была обычная, не слишком оживленная, проезжая дорога, и мы зацепились — хотя это и очень рискованная затея, — за какой -то проезжавший по ней на маленькой скорости ксорг, и с ветерком последовали, как и хотели, в горный край. Через каких-то четыре часа, когда уже плотно подступила ночь, мы увидели горы в относительной близости, хотя нужно было еще продвинуться вперед. С нового расположения это сделать было значительно легче. Мы остановились на ночлег, и всю ночь рассказывали друг другу про свои приключения на Планете и Раттуке. Рёки оказался стоящим товарищем и хорошим другом, чтобы я не думал о его низких интересах. И каким бы болваном он не считал меня, но ко всему, что я говорил, он отнесся с уважением. Нас уже связывали общие переживания, каких в своей жизни мы еще не испытывали. И вы уже поняли, — я, — это редкостный, настоящий зануда, каких ты встретишь за свою жизнь немного. Дела я довожу до конца. К себе требователен. Всем прочим — малоинтересен, штук откидываю мало, невесел сам по себе, что тоже смотрится диковато. Всегда выгляжу одинаково. По характеру я ровен. Я правда мало знаю за собой своеобразных достоинств, или небольших наивных недостатков, чтобы нравиться кому-либо без видимых причин. Красотой шкуры я тоже не выделяюсь. Некоторые бигриты нравятся как-то легко, удачно, становятся любимцами без памяти, — у меня нет этого качества, я по сути серое, довольное нескладное, существо, эмоций у меня мало. Из того, что требует, возможно, упоминания, – так это белое пятнышко на носу, – да и то, я не уверен в этом. Что оно против всей моей блеклой серой шкуры может! Поэтому я на самом деле был благодарен Рёки за то, что он воспринимал и полюбил меня как друга, это было редкостным случаем. Ведь ни с кем из тех, к кому носила меня Ракита, дружбы у меня не получилось. Выдалось и новое утро, и мы подошли к подножию величественных гор. Горы были настоящие, не такие как у нас на Раттуке, — где горами назывались скалистые пригорки, нет, мы видели в высоте снежные вершины и сами горы были чистые, однотонные, внизу — лесистые, а потом просто наверх устремляется каменная глыба. Планетяне нам встречались, но мы знали, что на лапах у нас висит бирка выгульного бигрита, и никто особо не хотел нас спасать и возвращать домой, — у нас был паспорт отпущения. Еды повсюду было вдоволь, и хоть у меня и не было моих конфеток, я не жаловался. Подножный корм на Планете, — царственное питание сравнительно с Раттуком. У самого подножия гор мы счастливо переглянулись. И без страха двинулись вперед по тропинке, ведущей вдоль хребта. Вот тут -то началась веселая часть моего путешествия, потому что я никак не хотел уступить Рёки в вопросе силы и выносливости, а он был, как вы уже заметили, гораздо сильнее и гибче меня. Я не хотел просить его идти медленнее, но в конце концов он заметил, что я вконец выдохся. Мы спрятались за камнем и устроили привал и обед. Ледяная вода приобрела в этих местах голубоватый оттенок. Тут внезапно я глянул вниз — мамочки! Под нами лежал неизвестный город, и вообще было непонятно, как отсюда выбираться. Где моя Ракита, письменный стол, моя насиженная норка! Так или иначе, нас ждал непростой путь, и еще целый день мы наматывали вперед по вздыбившейся дороге, и на привалах опасливо смотрели вниз. На третьи сутки стало ясно, что леса закончились, и впервые мы увидели водопад. Рёки чуть не сорвался, усиленно возжелав осмотреть падение воды, и я еле удержал его, как наши матери, за шкирку. Все обошлось. Посмотрев на водопад, мы решили, что с нас гор достаточно, и зашагали вниз. А меж тем прошло уже около пяти суток. Спуск был легче, но вот незадача: мы спустились не туда, откуда начали подъем, и потеряли направление. Через семь дней с начала пути мы прибрели, довольно пришибленные, в какое-то небольшое поселение. Вот скажите, как, как пояснить гуляющему бигриту, у которого на лапе пропуск, ситуацию встречным планетянам, — как объяснить, что мы заблудились, и хотим домой. Надо сказать, что тут-то я и подловил Рёки. Он сам признал, что гораздо проще было бы как-то объяснить языком нашу бедственную ситуацию, но нас не понимали. Мы проникли в какой то дом, и тут наконец нам повезло. На крыльце сидел ребенок, маленький мальчик,и играл с компьютером. Мальчик был серьезный, это было видно издалека. У него была копна плотных рыжеватых волос, ровный нос, и строгое, не по годам, лицо. Я подкрался незаметно и стал наблюдать за ним, Он пил из чашки молоко и смотрел в компьютер. Но порой он отворачивался, чтобы поставить чашку и не смотрел на клавиатуру. Смеркалось. Мне очень хотелось домой, и теперь то я точно понимал, что означает «оказаться в затруднительном положении». Вот я сижу уже совсем рядом с ребенком и оцениваю мои шансы. Мне повезло, — мальчик что-то печатал, в крайнем случае, можно было написать знаки, и когда он отвернулся, я впервые правой лапой стал писать: “ К — Н -А -Ш…» Но тут же я немедленно был пойман практически за свой отпускной паспорт на лапе. — Ага! Что это такое? — спросил он у меня, как будто я был не бигрит, любимец богов, а какой-то левый снот, которые живут в лесах на Планете. Я сделал презрительное движение и… И! Случилось то, что случилось, а именно выстрелила сморкательная железа. Всякий, кто знает что это такое, промолчит. Даже Рёки и тот отпрянул. Запах стоит зубодробительный, это непередаваемое ощущение, — даже если другой бигрит фыркает, то каково было планетянину! Но случай этот мальчик уже в таком юном возрасте представлял тяжелый, — он не выпустил меня и, как показалось, рука его даже не дрогнула. — Ага! Злишься, — сказал он, — полез в компьютер, значит, — и тут, держа меня (я пока не стал кусаться или царапаться), он глянул на написанное. Его лицо выразило удивление, он странно повел головой, будто говоря, — принято. Сказанное им затем было удивительным: — Продолжай! — сказал он, но все же придерживал меня. Я краем глаза увидел Рёки, который уже залез на дерево, которое стояло почти над нами и приготовился к оборонительному прыжку мне на помощь. Мысленно сказав Реки пока ничего не предпринимать, я лапой стал продолжать печатать слово “ КНАШНАВАР». У меня получилось. Мальчик посмотрел на меня удивленно. — Пиши дальше, мудрец, — сказал он. — Я ЗАБЛУ — Ты заблудился! Это я понял, — сказал он, — я не понял одного, — ты понимаешь нас вполне? Ты знаешь наш язык? — Я НЕМНО — О таком же никто слыхом не слыхивал! — и он посмотрел на меня не так, как все. Все смотрели на меня как на зверка, умненького зверка, а мальчик, — нет, не то. Он смотрел на меня как на равного. И отпустил меня. — Меня зовут Илма. А кто ты? — Я ЧЕЙЗ И я сказал Рёки спускаться, тот слез. — О, вас тут целая банда. Вы берете меня в плен и увозите на Раттук? — МЫ ОБА ИДИОТЫ И ЗАБЛУ — О, у вас тоже есть юмор! О, вот оно — произошло неслыханное. Контакт — что такое контакт? Разве же контакт, когда ты живешь в доме, и вроде хозяева тебя приютили и поняли, — нет, контакт это в природе своей совсем другая вещь. Вот он, тут контакт происходит, впервые. Меня поняли. Илма не гладил меня, ничего такого, теперь он не прикасался ко мне. Он повел себя даже официально. Я оглядел дом, стоящий за ним, — там горел свет, но никого не было видно. Становилось темно и холодало, мы были в предгорье, и погода здесь была другой. Илма взял устройство и пошел в дом, махнув нам рукой, мы послушно затрусили за ним. Внутреннее пространство этого дома нас поразило. Надо сказать, мы не видели такой простоты — там было много воздуха, но очень мало простейшей мебели, никаких ковров, строгая кровать, стул, стол. Рядом были большие стеллажи, на них было расположен много всего непонятного, с чем мы не сталкивались. Из кухни — я видел все пространство — не неслись запахи планетянских плодов, и не было никакого изобилия, словом, всего того, чем обладал в достатке дом Ракиты и Гира. Вместе с тем, я ощутил себя дома именно здесь.Казалось, природа тут входит в двери сама. Мне все нравилось, я буквально влюбился в эту пустоту, которая так напоминала пустыни на Раттуке, тут все отзывалось внутри моим детством. Он поставил на стол компьютер. Я запрыгнул на стол, и посмотрел на него. Волны его мыслей блуждали, и с таким рисунком я не сталкивался — там роились непонятные мне формулы, а вся история, связанная со мной, шла на втором плане, не сильно фонила, но была четкой и благожелательной. Больше всего в ней было любознательности и расположения. Было видно, что этот мальчик не чокнулся на симпатичных бигритах, а то, что его ум одолевают какие-то большие задачи и загадки. Вот, тебя то мне и надо, — подумал я громко и сам испугался своих мыслей. К этому моменту вонь, вызванная моим отпугивающим маневром, рассеялась, хорошо, что она уходит довольно быстро и бесследно. Я снова чувствовал себя приличным, цивилизированным и одомашненным бигритом, после почти десятидневного скитания. — Пиши, куда вас доставить или кого вызвать, — сказал он, будто игнорируя браслет, на котором значилась вся информация. Только о самом важном он меня не спрашивал, а жаль. Самый нужный планетянин на Планете хочет побыстрее избавиться от меня. Я стал очень грустным, но тем не менее не мог предать хозяев. — Нам надо в Кнашнавар, и там мы уже сами доберемся, — напечатал я. — Хорошо, сейчас закажу рейс, — сказал Илма. Он быстро набрал какие-то цифры, и вот мы уже стоим на крыльце и ожидаем эплан. Все хорошее очень быстро закончилось. Илма напечатал программу полета для эплана, точку, где нас высадить, и меня поразило, как взросло он это сделал. Казалось, что он жил один. На посадку нас надо было поднимать, потому что эпланы никогда не касаются поверхности, и нам до него не допрыгнуть, и Илма взял на руки сперва Рёки, и потом меня — как мешок с чем-то, надо сказать, он был неласковый планетянин, — и закрыл купол. — Удачного полета! — и мы, как могли, помахали лапами. Эплан оторвался от поверхности. Я редко летал, но теперь можно было насладиться полетом вполне — все те места, которые в нашем путешествии мы осмотрели с Рёкой на лапах, теперь проплывали у нас перед глазами внизу. Это привело нас в восторг. Мы прилипли к стеклу и только иногда переглядывались. Через каких то неумных, жалких, недостаточных полчаса аппарат остановился, автоматически открыл купол, и мы кое-как высадились, выпали на землю, как зрелые мюкли, но все обошлось удачно. Илма не поехал с нами, хотя знал, как нам трудно будет вылезать. Вот так жестко он поступил, и я был внутри задет. Не позаботился о нас, но, но, но… Я понял одно — это тот самый, самый нужный мне планетянин, с которым я впервые пообщался, представитель другого рода, вида, — и меня невольно охватывала гордость. Но кипение души пришлось скрыть. Когда мы почувствовали под ногами известные места, нас одновременно охватил стыд. Дома нас не было около десяти суток, это не было прилично, мы отсутствовали долго, и как нас примут теперь и что делать? Однако все равно пора было возвращаться к родному очагу. Простившись с Рёки, я отправился домой по знакомым улицам. Наступали сумерки, и все вокруг казалось мне нереальным. В голове моей юности бродили разные мысли, одной из которых было немедленно сбежать из дому ради своей мечты. Но я понимал, что Илма — еще совсем маленький, что он ничего не решает, что он, может и не придал нашей встрече того значения, которого она заслуживала, — он будто бы и не удивился вовсе. Я ему не нужен, а кроме того, я не неблагодарная тварь, — я любил и Ракиту, и не видел извиняющих меня причин, по которым я мог бы покинуть ее дом.