Единственная Планета

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Новая жизнь Обдумывая все больше план возвращения на Раттук, я находил что он не такой уж и глупый и нереальный, как могло показаться сначала. Редкий бигрит, конечно же, проделывал такую обратную эмиграцию, которая мне предстояла. Но я нашел самый подходящий космопорт, и изучил ракеты, которые летали на Раттук, там был специальный сектор для этого направления. Все оказывалось поначалу просто. Планетяне заходили в корабль, и через небольшое время он улетал. Ошибиться было невозможно, и опасности попасть на неподходящую планету не было, а если что — можно было в полете и объявиться. Конечно, легализация означала бы конец моим планам, но с другой стороны, я особенно ничем не рисковал. Я, однако, хотел взять с собой кое-что, и для этого начал регулярно наведываться к дому Илмы. Меня интересовала оранжерея и наши растения, которые мы тогда вывезли, и прижившийся на чужой планетянской почве мох свиук меня тоже очень интересовал. В той части Раттука, более-менее пригодной для жизни, где обитала моя семья, и куда летали с этого космопорта планетяне, не рос этот замечательный мох, или, точнее, гриб, как мы уже установили, однако название «мох» к нему приклеилось намертво. У меня были планы на этот мох. Я соорудил рядом с логовом небольшое подобие оранжереи, и делал эксперименты с растениями — они выживали в планетянской среде весьма недурно, видимо, как-то загадочно приспособившись. А потом я стал регулярно наведываться на космодром, — я прекрасно знал, что я ищу — большой катер, погрузка на который не будет стремительной. И нашел такой борт, огромный грузовой, но и с пассажирским отсеком. Я подкрадывался все ближе к нему и узнал, что борт летает часто, и что погрузка на него бывает по целых два дня, — а за два дня на борт можно умудриться пронести многое. Когда он открылся на посадку, мне улыбнулась настоящая удача, — было темное время суток, и я умудрился перетащить туда и нору, и кое- какие вещи по мелочам. Конечно, я очень рисковал, но это был единственный выход вырваться. А дальше мне надо было пробраться в пассажирский отсек, и это мне удалось, я схоронился за какими-то боксами, и скоро корабль взмыл в небо. Я уж было подзабыл ощущение полета, но это так здорово в реальности, — тебе и страшно, и тошнит, сплющивает — а одновременно ты испытываешь ликование от мощности турбин, гравитационной установки, скорости, — словом, пожалуй впервые я прочувствовал полет на своей шкуре почти в нормальном состоянии сил. Когда борт сел, и открыли люк, я осторожно стал со всякими бигритскими хитростями выносить свое имущество и вещички и утаскивать за близлежащие камни. Понимаете, я оказался на Раттуке в своей стихии, а когда существо в своей стихии, оно делается очень сильным. Это и произошло со мной. Кроме того, сила тяжести на Раттуке чуть больше планетянской, но я этого не заметил. Все, что я носил, унести было легко. Сперва я делал склады почти у космопорта, а потом перемещал скарб дальше, а за третью перебежку, — еще чуть дальше. Я пишу сейчас о том, как я утаскивал то, что с такими трудностями вывез, и тогда у меня не было времени ощущать что-либо. И это было правдой, ровно до того момента, как я перетащил все в третий раз и сделал первую стоянку, уже далеко от того места, где встречались планетяне — в одном довольно диком месте, болотистом и полном колючих кустарников. Была ночь — и это была зимняя ночь на Раттуке, самое дикое время. И я вышел под ночное солнце, и меня поразило поразительное чувство гармонии со всем тем, что было рядом. Весь дикий пейзаж, все скалы, серые пески, — все это было именно тем, во что внутренне превратился я. Я понял, что значит быть дома, я радовался, что я ощущаю в себе эти камни, силу древней дикости, как часть себя, и из меня вырвался непроизвольный рев бигрита, клич, зов предков. Я вдохнул не очень чистый воздух, который был вольным. И, вернувшись в свою нору, от которой пахнуло знакомым запахом старого мира, я с неприкрытым удовольствием уснул. Когда я проснулся, то был очень удивлен. Я проснулся от того, что на меня кто-то смотрит. Это непередаваемое чувство мысленной щекотки еще до того, как ты откроешь глаза. И впрямь — меня окружили мои братцы бигриты, очень разные, — их было около пятнадцати, и видимо, они жили здесь. И вот перед ними предстал их странный сородич, укутанный чужеродной норой — я в тот день было тепло, и я спал снаружи. Настоящий инопланетянин! Один бигрит, рыжеватый, выдвинулся вперед — и спросил меня не злобно, но и не радостно: — Кто ты? Напомню читателю, что привожу тут наш мысленный диалог, потому что бигриты словами не общаются, а только мыслесигналами. Поэтому мы понимаем друг друга сразу. Я рассказал, кто я и откуда, и извинился за то, что, по видимости, разрушил их покой. Но теперь бигрит мне даже обрадовался. Его звали Койен, и он был предводителем небольшого племени, которое жило в относительной близости к космодрому. Это были по роду специфичные бигриты, не совершенно лесные, но так же не желающие жить с планетянами, тем не менее, это не мешало им постоянно бегать к космодрому и кормиться от него. Я назвался. Внезапно он будто что-то важное понял и передал мне: — Так это ты, — сын той самой бигрит, которая первая пошла к людям? Я подтвердил. Он понял это по моему знаку — и тут я сообразил, что и правда, на носу у меня есть этот самый белый знак из-за родимого пятна, выдававший меня с головой. Я думал, что пора готовится к драке, но нет — он продолжал: — Я рад, что ты встал на истинный путь и понял, что планетянам, в целом, не следует доверять. Разуверять его на этом этапе нашего общения было бессмысленно. Койен оказался, как выяснилось очень скоро, неплохим парнем, и мы как-то сразу нашли общий язык. У него было семейство, жена Тана и двое детей — Вокса и Дур. Еще в это поселение входил двоюродный брат Коейна Серк со своими многочисленными родичами, были и по отдельности пришедшие в селение бигриты, те, с кем я познакомился в первую очередь и которые еще сыграют роль в дальнейшем, — вот их имена: Мурни, Ирдо, Тикль, Гроси. Раттуканские бигриты коренным образом отличались от планетянских. Они были — что скрывать! — гораздо тупее, но так же верно было и то, что с ними мне приходилось, хочу я этого или нет, считаться; — хозяев у них не было, как не было хозяев ныне и у меня, —но тут бигритов было много, и все они были мои собратья. Они были у себя дома, как и я, в своей стихии, предоставлены сами своей воле. У каждого бигрита, с которым я свел знакомство, был особый нрав и характер, — Мурни, например, считал себя знатоком всего на свете и слыл кем-то вроде местного философа, был он довольно молод, довольно в теле, но предпочитал казаться более старым. Для солидности. Бигрит Ирдо был более сложным случаем эволюции, — случилось, что мать-природа его наградила шерстью в мелкий завиток. И нельзя отрицать, что это оказало мощное влияние на его натуру, хотя завиток был мелкий. При том, что его кучерявость не была чем-то, даже отдаленно напоминающим явление, о котором можно сказать «красиво», он внушил себе, что именно это и есть красота. Та самая, настоящая красота, которую нужно нести в мир. А когда происходит такое дело с бигритом (даже, я думаю, с кем бы то ни было), то все его поступки могут быть несколько опасными, и часто более всего для их инициатора. Ирдо страстно желал славы, и кажется, считался среди своих своего рода художником, — он рисовал на песке ночами, а порой любил прикидываться адептом непонятного никому культа, — и якобы впадал в общении с неведомым во внезапный транс, и все смотрели с изумлением на его безумствования, наблюдая за тем, не свернет ли он себе головы. Бигриты женского пола, доброго нрава, души в нем не чаяли, но в противовес все бигриты — отцы семейств почти напоказ презирали его. Однако, Ирдо существовал вполне себе хорошо, и часто его прикармливали именно за то, что он назвал красотой, — то есть весьма чудаковатый внешний вид и странные манеры. Хотя и трактовали этот его вид весьма по-своему. Бигрит Тикль, который тоже был среди первых, с кем я познакомился, тоже по сути имел тревожно-восторженный нрав. Он немедленно горячо поздравил меня, тряс мою руку, сказал, что мое прибытие обратно, — истинно историческое событие, и, как вы понимаете, что все решительно шло к тому, что я сделаюсь частью именно этого клана. Видимо, судьба это выбрала за меня. Я вздохнул украдкой, и сказал, что раз так получается, то пусть и получается. Последним из тех, кто подошел ко мне тогда пообщаться, был бигрит Гроси. Как ни странно, он оказался вполне тихим и очень умным бигритом. Тихий в отношении бигрита — синоним мудрого. Я немедленно понял, сколькими полезными вещами и мыслями коейновцы обязаны именно ему. Гроси не приставал ко мне с расспросами, но немедленно сказал, что ему нужно многое узнать о Планете, а я, в свою очередь, понял, что, кажется, нашел единомышленника. Вселение и знакомство с соплеменниками прошло на удивление удачно. Я несколько дней адаптировался к местным условиям. Конечно, я сразу стал местной достопримечательностью, ведь бигритам так не хватало и новостей, и ощущений. Надо было быть очень дипломатичным, чтобы никого не обидеть и постепенно подружиться с племенем. А это было нелегко, потому что меня буквально осадили все бигриты женского вида и требовали рассказов, и вообще, веселья. Я их развлекал, как только можно, даже поставили некоторые взрывные опыты на скорую руку, (потом эти умения я употребил, чтобы строить дамбы), и они, кажется, были в восторге. Так же в восторге были и их главы семейств, потому что сами на свободе от жен пошли играть в застежку, и супруги их не донимали. Особенный успех имели рассказы про мюкли, про планетянские суды, про эпланы, про ксорги, и я припрятал им напоследок рассказ про то, что теперь есть кое-что, что поможет их вылечивать, если что-то плохое случится. Как я уже писал тут, на Раттуке в этой части не произрастал мох свиук. И хотя он у меня был в сухом виде, и не утрачивал в нем своих целебных свойств, — этого было мало. — А для этого нам придется кое-что сделать, — обронил как-то я. Они как-то лениво и подозрительно сразу стали на меня смотреть, — что-то делать? — такого бигриты отродясь не умели и не хотели. Их удивительная леность и оставляла наш род всегда в таком убогом состоянии. Я все равно решил начать с этого, и мне потребовалось ждать случая примерно с месяц. Когда у бигритов кто-то заболевает серьезно, летит гонец — птица ксароф. Она облетает за три дня с вестью все бигритские поселения в окрестностях и в самых дальних далях. Контакт у нас с ксарофами налажен, но никто особенно не любит их, потому что они несут не лучшие вести. Гонец летит в поиске лекарства, хотя все знают — его нет. Ну, а вдруг? Но обычай был таков, будто бы его придумал в самом деле вещий бигрит. Ксароф появился вечером одного очень сложного и плохого зимнего дня — мы ходили на промысел к космолетам, но получили мало подачек, — вдобавок пошел снег. Планетяне не прилетали и нашими шкурками интересовались мало. Я спрятался в своей норе, никто, надо сказать, на нее не претендовал, — она никому не нравилась, кроме меня. И внезапно один бигрит из наших заорал: — Летит ксароф! — он мысленно заорал, но мы это понимаем. Тогда я вышел из норы и замахал передними лапами, встав на задние. На небе вдали появилась огромная птица. Это появление было редкостью, оно означало, что случилось что-то важное, что просьба чрезвычайная. Иноземный ксароф, черный и с кончиками красного оперения, исключительно красивая порода, в отличие от нашей местной разновидности, которая рябая — коричневая с серым, и гораздо меньше, — приземлился неподалеку. Я вынес небольшой пакет с отрезами свиука, и примотал к его лапе. Естественно, ксароф такого совершенно не ожидал. Он был крайне удивлен — его полеты были скорее как дань обычаю, но тут казалось, что обычай не вполне глуп. Я примерно этого и ожидал. Он поднялся в воздух и взял обратный курс. Прошла примерно наша неделя — а именно дней десять, десять циклов захода и восхода, это чуть менее планетянского месяца, и к нам пожаловали гости. Я сперва не понял, к чему и зачем была эта невероятная процессия. Все бигриты из странной делегации были украшены какими-то баночками, — явно планетянского происхождения, бутылочками, в которых громыхали алмазы из долин, но выглядели пафосно и несколько безумно; — Слава тебе, великий лекарь! — сказали они. — Ты вылечил нашего юного предводителя от серой нокры! — Проси, все что пожелаешь! И они буквально падали передо мной ниц. Я сказал, что желал бы их помощи в разведении лекарства. Они странно, недружелюбно покосились на меня и отпрянули восвояси. Но они хотя бы заплатили тем, что было нам так нужно, — семена, но так же среди этого было немного плодов одного, знакомого мне по планетянским учебникам, типа ореха, который очень питателен и может заменить собой всю еду на какое-то время — род энергетического витамина. Этот драгоценный орех произрастает в районе экватора и называется кондамомб. Его исследовала Ракита, так как планетяне хотели выращивать его на Планете, — подобного там не росло. Но особенно сильно он воздействует, конечно, на организм бигрита, а не на планетян, мягко улучшая его силу, выносливость, эффективность и способность к чтению мыслей. Я решил пробовать выращивать орехи и в наших широтах. Так как было бессмысленно призывать внезапно всех соплеменников к каким-то действиям, — это особенность нашего племени, я решил начать с Гроси. Однажды мы шли в свои норы после успешного матча в вытолкни, на котором все получили массу идиотической радости,но надо сказать честно, что я размялся на славу, вспоминая свои былые деньки. Успехи в этой игре всегда помогали мне в других делах, и понемногу я сам стал испытывать к ней нечто вроде благодарности. — Послушай, Гроси — примерно так я начал свои увещевания, — а что, если мы бы стали выращивать мох и орехи? Во-первых, наши зимы стали бы много легче — и мы смогли бы лечить заболевших, вылечивать всех, до единого. Мох лечил бы заболевание, а кондамомб поддерживал силы и ускорял выздоровление. Это же очень здорово. Он был полностью согласен со мной. — Так надо же что-то делать для этого, — отвечал он. — Именно! — подхватил я взахлеб, именно! А что, если мы построим что –то наподобие крытого, сначала небольшого, убежища, только для растений, попробуем им помогать расти, понимаешь? Найдем место, улучшим почву, будем их поливать, и получим в результате огромную помощь от природы! — А у тебя есть на примете такое место? — Конечно. Надо попробовать у ручья, там, где болотце дает испарения и выделяет тепло, только там необходимо будет неустанно наблюдать, чтобы мох не замокал, а вот орех кондамомб мы расположим повыше, он любит такие каменистые склоны, и понемногу проверим,годен ли такой расклад. Удобно будет следить за двумя культурами рядом, чтобы сконцентрировать наши усилия. — Хорошо, — ответил мне Гроси, — я вполне согласен попробовать. И наш разговор внезапно перешел на то, что я узнал из больших научных знаний на Планете. Гроси всем очень живо интересовался, и я понял, что в каких-то вещах мыслит гораздо дальше моих понятий. Гроси умел мыслить абстрактно, это то, чего не хватало мне, ведь я по натуре практик, и я давал ему все необходимые сведения. У Гроси были братья, на которых он имел влияние, и он пообещал мне, что мы начнем прямо завтра. Время было правильным — уже началась весна, и через какое-то время наступит самый благодатный период на Раттуке. Назавтра к моей норе пришли четверо бигритов, и один из них был Гроси, а другие были, к сожалению, непонятливые, но ничего не имели против того, что мы хотели предпринять. Авторитет мой оказался довольно крепок, они послушались меня, и мы вместе отправились к выбранному месту. Сперва пришлось рыхлить почву лапами, потом переносить туда заготовленный грунт, который я нашел ранее в другом районе, потом устилать все иглами иглолистов, удобрять, и, наконец, сооружать крышу, которую мы делали из веток над поваленными тонкими и длинными деревьями. Оказалось, что такое дело, сути которого бигриты не понимали, дается им легко. Сложно было донести до них ту мысль, что если посадить в почву кондамомоб, то он может вырасти. Этого они не понимали. Орех этот, между прочим, односезонный, то есть, — очень выгодная штука, орехи растут прямо на свежих стеблях, и если все получится, то на следующую зиму нас ждет иная, лучшая жизнь. Даже бигриты понимали, что весь наш запас кондамомба нельзя пускать по ветру, и я поступил так — половину посадил, а половину мы отправили на хранение, на случай всяких ситуаций. Мох свиук же вообще надо было только приживить, и мы это сделали. Шло время, и я напряженно ждал. Но это с одной стороны, а с другой я начал обучение младших бигритов. Как уже упоминалось, мамы были от меня в полном восторге. И в беседах с ними я постоянно говорил, что пока юные бигриты растут, они слишком много шляютсяи за ними не уследить, а было бы хорошо, чтобы они немного поучились уму-разуму и хотя бы имели общее представление о серьезных вещах, о которых сами они понятия не имеют. Так я открыл что-то наподобие школы. Предметы у нас были такие: «Раттук и с чем его едят», «Полезные растения Раттука», «Окружающие нас миры», «Как сделать хорошую нору», «Физическая культура», «Красоты». Самый мой любимый предмет, конечно же, был, — «Красоты». Мы изучали, что такое красота и где мы ее видим, и отчего это получается. Молодые бигриты обучались в процессе игр, которые я им сочинял с неистовым рвением, прерываясь только на сон. Мамаши были в восторге от затеи, и вскоре заметили изменения в своих детях. Дети стали рассказывать родителям много нового — и когда те узнавали, что все новое они почерпнули в моей импровизированной школе, то они сами захотели учиться. Я пока не торопился всех приниматьи обучать, — я хотел, чтобы их любопытство сыграло мне на руку, ведь бигрит, — очень любопытное от природы существо. Правда, что часто он интресуется полнейшей ерундой. Гроси стал моим другом, и с ним мы общались и на серьезные темы. Он обучался очень быстро, в геометрической прогрессии. Очень скоро я поручил Гроси сделать для юных бигритов что-то наподобие примитивного курса по точным наукам, и он его сделал, под названием: «Логика и счет ежедневно». Понемногу выходило, что жизнь бигритов, которые, вообщем-то, не делали ровным счетом ничего, стала наполняться. Кому-то внезапно нравилась помощь детей в обустройстве нор, а кто-то стал готовить просто очень вкусные смеси, используя те же вещи, которые елиобычно. Это было самое начало. И даже такого прогресса я представить не мог совершенно. Увлекаясь школой, я и не заметил, как прижился мох свиук, и как уже буквально пер из земли орех кондамомб. И потихоньку мы расширили наши укрытия, и я там высадил некоторые другие растения, которые вывез в уже ставшие незапамятными времена с Илмой с севера, а так же планетянские — парочку деревьев. Обнаружилось, что наш край южнее севера, и почва плодороднее, и все растет с завидной скоростью. На самом деле, это все представлялось мне чудесным, хотя я и знал, что использовал состав, который — что греха таить! Украл самым натуральным способом на Планете. Украл у Ракиты, в краткий период своего возвращения. И я думаю, она не заметила этого. Я примерно знал, из чего он сделан, и собрал потом его копию, он тоже был неплох, но все же хуже планетянского, который давал резкий положительный эффект. Как я стал с изумлением замечать, на Раттуке растения будто бы росли даже лучше, чем на Планете. Так что дела продвигались. Можно сказать, что я обрел свою деятельность впервые в жизни, и мне это понравилось. Все истории с неверными планетянами — так я это обозначал для себя, хотя неверными бывают не только планетяне, отошли внезапно на второй план. Мне просто не было времени думать прошлом, о моих годах на Планете, и это стало казаться мне мелочью. Рожденный на Раттуке, не привыкший к изнеженности Планеты, я быстро снова адаптировался к суровости моих мест, и сама земля давала мне силы. Конечно, нельзя сказать, что все шло, так сказать — без сучка и задоринки. Например, некоторые дети-бигриты, которые начинали на уроках непристойно и глупо смеяться над предметом наших занятий, провоцируя — и очень некстати и нехорошо, — всех прочих забросить это и уходить играть в леса во все, что только в голову не придет. Эти дети доставляли хлопоты. Один раз такой бунт разразился с большой силой. Дети, надо сказать, не знали о моем авторитете среди взрослых бигритов, да и я не навязывал их. Как-никак, я был отчасти самозванец, пришелец, и тут все было очень тонко. Я не стремился стать для них каким-то особенным, а, скорее, наоборот, казаться самым обычным. Наступил критический момент, когда большая часть класса захотела уйти. И тут я им сказал то, что известно во все времена: — Если вы хотите уходить, отлично. Но только не возвращайтесь, пути назад нет. Вы уходите при хороших условиях для вас и, что таиться? Неважных для меня. Я останусь почти один, но назад в класс я вас не пущу. Так и будете вечно играть там, где вы захотите. Часть бигритов быстро вернулась на свои места, а потом и еще часть. Я думаю, что отчасти кто-то убоялся гнева своих родителей. Парочка затевал вышли, это была не новость, такие случаи происходили и ранее. Но остальные стали иначе смотреть на мои слова и принимать все серьезнее. Потом я понял, что наступил перелом, и вот как: я стал подмечать, что те, которые не учатся, то есть, не посещают нашу импровизированную, примитивную, по моим меркам, школу, не пользуются уважением и предпочтением у взрослых и даже в среде сверстников. Учение начинало становиться нормой. Бигриты на самом деле очень любознательны, только крайне ленивы и чтение мыслей развращало их очень сильно. Но пальцы на лапах у нас хорошие, и вот эти пальцы заработали, что в связке с головой давало результаты. К этому времени многие бигриты прослышали про Планету, и им сделалось, я не побоюсь этого слова — завидно. Так быстро привыкая к улучшениям в жизни, слушая рассказы про Планету — не захотеть менять что-то в своем существовании? И они, — захотели. Бигриты чрезвычайно быстро плодятся. Они часто живут мало, но это потому, что чахнут от скуки или нескадывающейся судьбы, — но занятые бигриты живут во много раз больше. Никто этого особо не измерял, но я знал, что есть такие таинственные (они так и называются) бигриты, у которых есть пра-тридцать- раз внуки. Поэтому очень скоро у нас в школе произошло пополнение рядов. Тогда же мы стали вычленять особо способных, завершивших наш курс учеников, и поручать им заниматься с новоприбывшими. Мы намеренно не делали программу трудной, директором школы стал я, а вот Гроси — я так ему сказал, — стал научным руководителем. Он плохо понимал сначала, что это такое, но я ему объяснил. А вскоре подрос и сын Гроси — Эху, и у Эху проявились поразительные способности. Он часто сидел в задумчивости над листом самографа, и редко что-то в него вносил. Гроси как-то сказал, что Эху — необычный парень, что он плохо даже сам понимает, что Эху имеет в виду, — и мы, конечно, его срочно взяли в школу. Но дело было не только в Эху, а в том, что таких было много. Молодые бигриты знакомились у нас, общались, соревновались на уроках физической культуры, изучали «Красоты», остальные предметы курса, и так как делать в остальном было ровным счетом, кроме учебы, нечего, то начало происходить невиданное. Во-первых, изменились норы. Моя видавшая виды нора, планетянского происхождения, была исследована вдоль и поперек. Ее взяли за образец, и парочка бигритов — Косуль и Джайга — научились делать почти такие же. Когда они пригласили меня в их семейную нору, я глазам своим не поверил — все было сделано не только не хуже, а порой и лучше моей норы. Ткани имели травяное происхождение, и теперь у нас бумагу делал Койен, а его брат — делал ткани. Их пропитывали соком, который выделяла личинка Красной бабочки, — и такая ткань не пропускала воду. Вскоре мы открыли и школу для родителей детей, и все они были очень довольны. Главным, как я уже писал — стало понимание того, насколько обучение, — важная вещь. Весьма полезная вещь. Впрочем, из-за того, насколько быстро мы прогрессировали, — все стали видеть преимущества такого образа жизни. Были бунтовщики и из взрослых — их просили не вмешиваться, и всего только. Не хочешь, — просто отойди в сторонку и не мешай. А потом, когда все доросли до определенного уровня, я научил их получать огонь. Огонь — штука непростая, с ним нужно быть аккуратным, но тем не менее, я пошел на это, и теперь все еще больше поменялось. У меня появилась друг бигрит, ее звали Шакро, очень непростая бигрит, она училась в самом первом наборе, а теперь трудилась в школе. Она сказала мне, что если так пойдет дело, то она видит большие изменения: будет расти наша община, кто-то уйдет на новую землю, и если зимой станет так тепло, как этой — то начнет выпадать шерсть. И мы станем некрасивыми! Я успокаивал ее и говорил, что вряд ли. Шакро всячески пыталась сделать так, чтобы мы были вместе, и я очень ценил это. Но я не мог пойти ей навстречу, вот тут была загвоздка. Я понимал, что Труди не вернуть, — но в моем сердце больше не было свободного места. Там был некоторый вакуум, который был занят Илмой — моим человеком, — и пепелищем от любви к Труди. Однако Шакро все же стала мне настоящим другом. Я знал, что сперва ей было это странно, да и понимал, что подружиться со мной сложно, потому что я молчун, но потом она поняла правду, что на всем Раттуке — именно она для меня первый, самый важный, бигрит. Мы работали плечом к плечу. А так как я был немного сумасшедшим, то взятки с меня были гладки. Мне многое прощалось. Подходила осень и новая зима, и вот случилось замечательное событие — я собрал первый урожай кондамомба. Его не было чтобы очень много, если посмотреть со стороны, но все-таки набралось три больших кучи, огромных, и учитывая, что один орех таил в себе энергию, которой хватало на неделю, мы собрали большой урожай. Я уже тогда задумался, а не разумен ли отчасти и этот орех? Впрочем, мыслеволн от него я никаких не замечал. Все члены нашей общины собрались на нашей поляне и каждый получил по кучке орехов — урожая хватило на всех.. Мы учредили общий ореховый фонд, а потом съели по одному ореху. Это был лучший праздник, — говорили мне потом все. На следующий год посадки возрастали, и мы расширились. Теперь от нас откололась небольшая часть молодежи, и они нашли место вверх по ручью. Там эти юные бигриты основали свое новое поселение. Я помог им сделать такие же плантации, как и у нас — и там все справились без большого участия наших и даже дело пошло легче, потому что они использовали наш опыт и привносили изменения, которые мы, в свою очередь, у них заимствовали. Большой новостью для связи почтой стало приручение ксарофов. Эти огромные птицы не хотели летать на небольшие расстояния, близко летать было скучно, это были природные вестники, которые могли перелетать на огромные расстояния. Но я нашел к ним некоторый подход, — они тоже любили кондамомб. И некоторые семьи ксарофов оставались рядом с нами. Жажду расстояний я постарался сгладить частотой полетов, принуждая ушедших от нас к активной переписке с оставшимися родственниками. Кроме того, мы стали передавать небольшие посылки, и тем самым, нагружать ксарофов физически. Это им понравилось, и больше они не испытывали тоски. Кроме того, на за горами были и новые поселения, а значит, перелетов прибавится. Еще мы стали строить такие корзины, для несения несколькими ксарофами, и в них просто устраивать экскурсии по Раттукку. Облетая наши земли с разными целями, мы смотрели с высоты полета на рельеф, присматривали новые места для заселения. Но самой большой неожиданностью, конечно, стали планетянские деревья. Может, это были какие-то особенные сорта, которые мы привезли из нашей последней экспедиции, но они росли с фантастической скоростью. Скоро мы их рассадили, и вновь стали проращивать, и новые деревья так же росли замечательно. Я даже приживил актанию, священное дерево Планеты. Я был так горд этим. Это высокие, гладкие стволы, которые взметаются прямо в небо, и там распускаются огромной шапкой свешивающихся относительно тонких веток, которые достигают порой середины ствола, а этот ствол очень, непомерно высок. И очень красиво актании расцветают весной — цветут самые кончики множества тонких ветвей, образуя вокруг ствола настоящий цветочный рай. Я так же заметил, что появляются новые виды насекомых — или те, которых я не замечал ранее, — и опыляют это дерево. Все происходящее стало навевать мне мысли, которые озвучивать даже в голове я боялся. Даже в мыслеволну не выпускал, держал в мыслительных узлах, боялся ее появления. Но она наполняла меня невиданной силой. Были бигриты, которым искренне нравилось копать землю, как и те, которым нравилось учиться. Причем неустанно. И это тоже была отличная новость, я учредил какие -то, на мой взгляд, дурацкие ленты, которыми отличал таких бигритов, и они прямо -таки стали за них бороться. Использование ореха кондамомба в пищу так же что-то сделало с нами. Мы… становились умнее. Видимо, питательность кондамомба подкармливала определенные клетки мозга, и бигриты становились другими. Я, по крайней мере, объяснял себе странности нашего ускоренного развития именно этим. Посреди этого прекрасного времени наше общество внезапно столкнулось с неприятностями, а именно — набегами совершенно диких бигритов. Это следовало ожидать. Началось, как всегда, с небольшого происшествия — относительно мелкий дикий бигрит, не наш, разумеется, проник на территорию склада орехового фонда и потырил, выражаясь по-простому, несколько кондамомобов. Один он съел, у него развилась сила, и это позволило ему утащить в придачу небольшой мешок и сбежать, несмотря на то, что мы его засекли. Я, не будь дураком на этот раз, увеличил охрану склада. И точно — не прошло и дня, как группа диких бигритов снова посетила эти места. Они намеревались красть кондамомб, но были задержаны и опрошены. Все они проистекали из бедного западного района, довелись до голода, выглядели печально. Я опросил пришедших, согласны ли они работать — да, да, работать, и — получать за это кондамомб? После трудных размышлений — я чувствовал их ритмы, из десяти бигритов семеро остались с нами. Мы предоставили им возможность существовать более сносно, и на самом деле, они стали обучаться и помогать нам. Через несколько недель я поговорил с одним из них, и он даже не мог представить, что «мы сами начали такое правильное дело», как он говорил. Бигрит этот уже достиг определенной степени подготовки и пошел на моральную поправку, полностью признал нас и выдвинул прекрасную идею — сделать какие-то законы, свод общих правил поведения на непредвиденные случаи, и общее описание всех прав бигритов. На Планете законов уже практически не было, вернее, они были в далеком прошлом, но я понимал, что на данном этапе именно законы нам нужнее всего. Его идея просто зажгла меня — бигрит, как и все дикие, не имел имени, и я сказал ему придумать себе имя, и он назвался — Мирт. Тогда я поручил ему продумать наш закон, на что он стал возражать, что он всего лишь пришлый бигрит. — Не в этом дело, брат, — отвечал я, — откуда ты пришел. Важнее то, куда ты пришел и то, что ты остался здесь. Я верю, что теперь — ты целиком на нашей стороне, действуй! Дело в том, что именно со стороны виднее, чем мы отличаемся и что нам нужно, поэтому сказал Мирту подумать неделю. Но все было не так просто. Трое ушедших оказались, как говорится, радикалами. Я так же предвидел это, и поставил охрану на наших хранилищах. Я очень умно придумал и патруль ксарофов, и вот именно он мне доложил, что большие банды пришлых бигритов движутся в нашу сторону. Себя хвалю я чрезвычайно редко, но тут сам поразился тому, насколько теории про всю историю и развитие общества оказались правдивыми. У нас было несколько дней на раздумья, как обороняться от них, и мы также придумали план. Он не страдал оригинальностью, но был рассчитан на первобытность сознания. Итак, когда полчища бигритов подкрались — как они считали, подкрались тайно — ночью к нашим окраинам, небо внезапно озарилось. И с него полился зеленый огонь, безвредный, когда он долетал до почвы, и внезапно послышались громкие мыслезвуки, стократно усиленные. Часть бигритов была полностью в смятении. Мыслезвуки им передавали примерно вот что: — Уважаемые дикие бигриты! Кто хочет нам зла — убирайтесь в леса сами по себе подобру-поздорову! А кто хочет каких-то орехов, привилегий и хочет познакомиться с нами — оставайтесь до утра, мы поговорим с вами и вам откроется удивительный наш мир! И так подряд без перерыва много, много раз. Ксарофы наблюдали с высоты, один отряд все же ринулся в наступление, но был моментально приведен в бегство нашими бигритами, которые хорошо изучали основы боя на уроках физического воспитания. Наутро мне предстояла на самом деле сложная задача. Пришлые бигриты с ропотом и боевым настроем не собирались уходить, — они проделали долгий путь, и сейчас встали лагерем вокруг нас. Я никогда не выходил перед столь большим количеством необразованного — да, именно стада, и никогда не говорил речей, однако именно это мне и предстояло. Я не убоялся. Утром раскрылся полный вид на лагерь. Передо мной простиралось серо-коричневое поле шкур. Оставалось довольно большое число наших собратьев, ободранных, сирых, но орущих и волнующихся. В основании мыслеволн витала такая мысль: «Интересно, что же скажет нам этот придурок? Мы бы взяли кондамомб и поправились, наши матери бы перестали голодать, и это было бы справедливо, нельзя жить так, что одни жируют, а другие, абсолютно такие же, пришли в в такой вид, как мы». Я вышел. За мной реял ночью сооруженный для важности клок ткани остролиста — выкрашенный в синий и красный цвет, в форме цветка. Форма цветка актании — вот что стало нашим символом, и хотя актания мало относилась к Раттуку, мы поняли, что имеем право на этот символ, так как взрастили ее древо на своей почве сами. А возможно, именно поэтому это и стало нашим импровизированным символом. — Уважаемые пришлые бигриты! Вы пришли к нам, чтобы помочь себе и забрать себе наш труд, — урожай кондамомба, который мы взрастили искусственно, специально для наших нужд. Или забрать, по всей видимости, еще что-то, что вы нашли бы важным и полезным для себя. Еще недавно и мы были в таком же положении, как и вы, — сидели под ночным солнцем и мерзли, тосковали, голодали. Мы ничем особенным не отличаемся от вас, но мы работали над нашими растениями, над нашими посевами, почвой, жильем. Мы учились, достигли чего-то, и теперь, из-за того, что у нас есть то, чего нет у вас, вы хотите силой отнять наше достояние. Вы не понимаете, почему тут происходит, как вам кажется, несправедливость. Я не думаю, что вы всю жизнь обирали слабых. Или ограбляли сильных и невнимательных. Я думаю, вы уже поняли, что вам с нами этого не удастся сделать. Мы не можем допустить, чтобы кто-то брал наше без разрешения под покровом тьмы. Но мы можем вам помочь, рассказать, как мы живем, и вы сами скоро соберете свой урожай и не будете зимовать так тяжело. Выбор за вами, мы дадим вам на раздумье один длинный день. И завтра я выйду к вам и выслушаю вас. Мы отправим к вам своих послов, и они будут наставлять вас. Кое-кого мы можем провести по нашим внутренним дворам и показать, как все устроено. Это будет помощь с нашей стороны, и не подумайте, что это плохое предложение, — вам, напротив, очень выгодное. Взамен кто-то из вас будет нас охранять, получая кров и питание. Пока вот вам такие условия. Если же нет, то мой совет — уходите сами, — и я, произнеся речь, ретировался. Предвидеть их ответа я не мог, и срочно вызвал к себе Гроси. — Надо продумать, что мы будем делать, если они не уберутся, а ринутся на нас. Но все сделать тихо, чтобы не думали, что их воспринимают всерьез. Гроси, невесть почему, был очень весел. — Почему ты так веселишься, Гроси? — спросил я. — Ты знаешь, мы можем выкинуть c ними отличную штуку, — сказал он. — Какую? — Ты же знаешь, у меня есть сын, — Эху. Он всегда что-то считает, и еще в нашей семье были разные наблюдательные заметы, которые мы передавали на камнях. Он как раз вчера мне рассказывал про это. Ты в курсе затмений светил? — Конечно. — Так вот, Эху вчера сказал мне, что высчитал, что затмение дневного светила будет как раз завтра. Можно это неплохо обставить. — А что, если Эху ошибается? — Если ошибается, то сегодня дополнительно призовем ксарофов и корзины, будем сверху метать на них драний помет, визжащие камни, и поливать отвратной водой. Всем раздадим метатели. Поделим на бригады. И они уйдут, но мне кажется — с затмением — красивое решение. А тебе, в таком случае, непременно нужна мантия. — Нет, сказал я, — довольно с меня, я так не умею. Пойдет Ирдо. Он будет глашатаем конца света. Сколько будет длиться затмение? — Около трех делений. — Призывай его немедленно! И Ирдо был призван. Назавтра, мы тянули сколько возможно, но уже было понятно, куда и когда переместится тень. Я вышел, как и вчера, и увидел пришлецов. Они были разные, кто-то был спокоен, но чья-то шерсть топорщилась, и некоторые даже недовольно шипели. — Бигриты! Я вижу, ваше решение созрело! От них отделился небольших размеров и среднего возраста бигрит. — Я — Лорс, предводитель стаи. А как твое имя? — Меня зовут Чейз, — произнес я. Ряд бигритов захохотал над моим именем. — Итак, Чейз, (разговаривал он с таким апломбом, будто мой профессор по всем предметам, а я — двоечник, который глупец по рождению, и он может делать все, что пожелает). Мы поразмыслили, и, надо признать, у нас произошел некоторый раскол. Я лично не понимаю, как может нравится мысль чему-то учиться у вас, но есть некоторые особи (он произвел презрительный фырк), которые очень захотели. Они есть, эти отщепенцы, я скрывать не буду, — и он махнул рукой на фланг, в котором была примерно шестая часть их досточтимого общества (ну что же, — подумал я, довольно большой кусок стаи мы уже отбили), и пусть эти предатели покидают нас, среди наших рядов им не место. Нам такие не нужны! По рядам оставшихся пронесся гул одобрения. Тут указанный фланг бигритов, среди которых были в основном бигриты маленького размера, молодые, и какие-то рыжеватые, сирые, и все они в целом выглядели как довольно неопасные на вид особи, переместился под наши импровизированные стены и стал лицом к своим бывшим соратникам. Я понял, что отчасти они искали у нас защиты, и строй нападавших с самого начала не был однороден. Но я, Чейз (он сделал особое ударение на моем имени), вообще не понимаю вашей так называемой логики. Вы просто заговариваете нам зубы, чтобы мы ушли. Но мы голодны и нам нужен кондамомб. А он есть у вас, и кажется, много что есть еще. И мы отберем это у вас по праву, — сказал он и топнул своей нечесаной, грязной лапой. — По праву сильных и злых! — закончил он возгласом свою речь. Тут из-за моей спины неспеша появился, весь в белом одеянии, сверкающим алмазами, которые я привез, в диадеме на голове, Ирдо. Уж мы постарались его облачить. Он сам теперь богато курчавился, и в таком облаченном виде представлял из себя весьма поразительное зрелище. Такого они не видели. Когда Лорс увидел Ирдо, он разразился гомерическим хохотом. — Кто это? Какая мать породила это отродье? Что это за пасынок хвоста и бредины? И сверкает, смотрите, как свежий помет на свету! — на эту шутку загоготали стоящие за ним и во всем подражающие ему сородичи. Однако наш Ирдо не был бы Ирдо, если бы это смутило его. Он развел величественно и мудро руками, не обращая внимания на гогот и свист, и кажется, даже почти летящие в него комья. И печально посмотрел на небо. — Небо! Небо! Гневается небо на ваши мысли, братья мои! Прекратите поносить праведность! Встаньте на путь наш! Не зарьтесь на чужое добро! Бигриты продолжали хохотать и глумиться. Ирдо на мгновение представился смешным, малым и юродивым, шансы которого умопомрачительно малы. — Ах так! — внезапно голос его стал грозным. И он сдернул лапы резко долу. — Вы узнаете, как гневить меня, великого пророка Ирдо! Вы узнаете немедленно! Вы узнаете это прямо сейчас и пожалеете, что земля тут у вас под ногами, а небо над головой! Я зашлю на вас тьму, и вы больше не узрите света! На колени! Все ниц предо мной! Его голос стал высок и непомерно визглив. Пока ничего не происходило, и я затревожился, но Ирдо впадал, по всей очевидности, в транс от своего выступления. Небо было ясым. Он тихо начал завывать, и звучало это, мягко будь сказано, довольно мерзко. За нашей стеной ему стали вторить дикие звуки — это мы подготовили, там складно завыли наши сестры, по моему сигналу, а общая обстановка резко начала накаляться. Но ничего, ничего не случалось. — На землю! На землю! — возглашал Ирдо, и кто-то махал моим стягом у него над головой. Весь этот театр, продлись он немного еще, грозил печальным финалом. Еще чуть-чуть представления, — и орава уже готовилась ринуться на него, как вдруг на небе, средь ясного дня, что-то произошло. Эху подмигнул мне издалека лукавым мыслесигналом, и я увидел — край дневного светила начала закрывать непонятная тень. Бигриты слегка остановились, они начинали зачарованно смотреть вверх и замирать на месте. — Тьма! Тьма! Сснизойди и поглоти этих негодных, забери их с собой! За стеной завыли наши — УУУУУ! УУУУЙ! УУУУУ! Картина из смешной мигом превратилась в совершенно иную, огромную, драматичную. Тень поползла по долине! Даже мной овладел трепет, но, скорее, от того, что я не ведал, как будет осуществляться пророчество Эху. — На задние лапы и на землю! Я повелеваю вам! В рядах воинства Лорса нарастало смятение. Он пока не двигался, но все зорко наблюдали за ним. Было несложно понять, что и его понемногу объемлет, как и всех, ужас. Но он пока держался. Тень наполовину закрыла диск, и Эху издалека очень радостно мне улыбался и посылал сигналы, мол, как же все идет по планам! О да, он не промахнулся! — Покайтесь! Покайтесь в том дурном, что замыслили вы! И наконец один почтенный бигрит, из стороны Лорса, дрогнул, сел на задние лапы и сказал : — Смилуйся над нами, владыко! Смилуйся! — Плохо вы просите, если просит один прозревший! На колени! На колени! Просите как должно! Тут стало практически совсем темно. — Тьма сейчас поглотит вас и очистит Раттук от вашей скверны! Кайтесь, окаянные! Ползите! Приблизьтесь к земле! Вымаливайте прощение! Внезапно Лорс не выдержал. Он как-то медленно, нерешительно, но осел на землю и схватил морду лапами и тихонечко взвыл. Его примеру немедленно последовали все, кто стоял за ним и в середине, и некоторые стали причитать и каяться, посылая сигнал: «Помилуй! Сжалься! Мы все сделаем! Умоляем!» Было довольно жутко смотреть, как этот полный задора и бахвальства клан превращался на наших глазах в скулящее воинство, где не было ни малейшего исключения. Они поверглись ниц на землю и подобострастно смотрели на Ирдо, и видели, как последний лучик отразился в его алмазах — и наступила кромешная тьма, в которой бигриты зажгли факелы с нашей стороны и запустили хвостатые огни. — Вы уберетесь подобру- поздорову? Или будете служить нам? — Мы будем служить тебе, владыко! Помилуй нас, не убивай! Мы неблагодарные! Ты давал нам кров, еду — и мы отказались от этого, мы так сожалеем! — Кайтесь, может, бог света и простит вас! — Все что ни пожелаешь, все проси! — Да что с вас взять, глупцы! Сперва подумайте об этом! Вам нечего отдавать кроме своих облезлых шкур, — с высоты вещал победивший Ирдо. Теперь его наряд не казался чудным, а только данным пророку свыше. Прошло какое-то время и тут пробился первый луч. — Кажется, бог услышал ваши вопли! — заявил Ирдо. — Продолжайте! Теперь мольбы и катания по земле шли еще упорней. Постепенно рассветало, птицы снова стали петь. — Довольно! Довольно! — сказал Ирдо, — на этот раз вы вымолили прощение у богов. — Лорс, ты слышишь меня, Лорс? — Да, это я, я пред тобой, великий, — отвечал Лорс. — Ты готов убраться отсюда или будешь слушать наши мудрости? — Я готов подчиниться тебе, владыка. Я все сделаю так, как скажешь ты, о великий властелин. — То-то! Взялся за ум! — отвечал ему Ирдо, и продолжил, — я удаляюсь, не всегда я имею дело с душами на Раттуке. Я должен возблагодарить божество света, я отправляюсь вознести ему благодарность за спасение ваше, неблагодарные твари! — Благославление великому! — вскричал Лорс и вскочил на задние лапы. — Слава! — Благословение! Благословение! Благодать! — вопили в экзальтации пришлые бигриты. — Я удаляюсь! А как поступить с вами, тварями, поручаю своему вассалу — Чейзу Ясному. И если кто-то… По толпе бигритов пронесся шепоток негодования — как так можно, никто, никто никогда! — Во всем слушать его, хотя говорит он тихо. Тихо, но ясно. Я слежу за вами! Помните об этом! Второй раз божество может не смилостивиться! Так примерно окончилась эта феерическая сцена. В который раз я понял, какую огромную роль играет взращивание семени на верной почве. Я же был поставлен перед трудной задачей. Та часть пришлых, которая встала под наши стены, образно выражаясь, не вызывала у меня вопросов, — я им доверял. Вторую часть — тех, которые стояли в центре, — я примерно представлял, что это за бигриты, и как с ними поступать. Загвоздка была в Лорсе и его последователях. Всех оставили в лагере вокруг поселения, и сперва занялись первыми: мы быстро устроили опрос и экзамены после опроса. На опросе мы спрашивали, хотят ли точно они оставаться у нас, и те, которые хотели — их было примерно, как и обычно — семь из десяти, — проходили экзамен на смышленость и память. Это было необходимо, так как я попросту боялся впускать такое количество темных шкур к нам. Экзамены прошла одна треть из оставшихся. Для этих бигритов мы устроили поселение близко к нашему, и стали им преподавать и просвещать, и они разбивали плантации и делали удобрения. Оставшиеся — отправились домой, но вместе с нашими посланцами, которые помогали им — а так же мы дали им кое-что для посева. Вторая часть была серединка на половинку по дикости. Я им так же предложил вернуться и действовать согласно нашим советам, на что они согласились. Я сказал, что это будет испытание. Кто-то и из них захотел остаться, — тогда я предложил строгий экзамен, и те, кто прошел его, были заселены в близкий лагерь, и потом планировалось их отправить к своим. Третья же часть, если честно, пугала меня. Как с ними быть? Если им что-то взбредет в голову, неизвестно, что от них ожидать. Для начала мы решили привести их в приличное состояние, дав небольшую работу и прикармливая. За прикорм, надо сказать, они делали для нас много — они построили новое поселение, перекрытия над новыми плантациями. Я был удивлен тому, как скоро, подправив свои шкуры, они начинали мыслить трезво. В их рядах неожиданно возник так называемый культ Ирдо. Тогда я понял, как устроен их разум — им был необходим вождь, не один, так другой, без этого они не существовали, им было плохо, но я не мог открыть весь секрет — тогда могли быть непредсказуемые последствия. Остальные как-то быстро забыли про наступлениетьмы и явление Ирдо, у них выветрились напрочь ужасающие события, — но не у этих. Бывает так, что стадо бигритов в одном определенном лесу приобретает какие-то узнаваемые черты характера — так было и с ними, я их назвал лорсами. Выходцев из первой группы, примкнувших к нам я назвал кахили, по имени девочки-бигрита, главной у них — Кахили, а вторых — амфитеатром. Так или иначе, год с ними был труднее прежнего, потому что нас стало больше, и тут, конечно, очень пригодился нам Мирт. Мирт прекрасно поработал и проработал законы. Он создал основной закон, и около тридцати — регулирующих. За проступки, которых было крайне мало, но они были — было предусмотрено определенное наказание или взыскание. Так же говорилось, что каждый бигрит подписывает закон, или ему читают его, и с той поры его действие распространяется на него. То есть, это была очень большая работа, но теперь мы точно знали как действовать в разных ситуациях. Через три года все стало сильно иначе, чем в начале нашего пути. Во-первых, мы становились заметным местом на Раттуке, так как вырастали актании, и я даже пожалел, что посадил их так близко друг от друга, но больше ошибок мы не делали и сразу стали сажатьширокую, не однородную, но все же рощу. Площадь, которую мы осваивали, уже в сто раз превосходила первоначальную. Было приятно с ксарофа взглянуть, как расширяются наши места в такой скудной местности, и как мы становимся все больше и наш оазис процветает. Понемногу — понемногу, но поселение наше начало превращаться из стана — в деревню, а из деревни — в поселок. Уже давно кахили стали просто ветвью нашего мира, а лорсы не оказались злонамеренными. Они сами себе строили свое поселение довольно далеко от нас, но дело шло хорошо. Может, лорсы и были немного наивными ребятами, но они были физически сильными, и это факт. Это помогало им: они стали строить трехступенчатые норы, проезды, все делали из песка — строители они были отменные, и у них возник к этому талант. Я часто ходил по их улицам и просто не мог поверить, как такое возможно? Их идеи часто вдохновляли и меня, настолько здорово было видеть искусственный склон, с мягким округлым окатом, в котором секциями были расположены личные пространства -норы. Каждый раз рельеф делал поворот, и никто не мог столкнуться с соседом, выглядываяиз норы, — это было настоящее искусство! И какие они строили детям пирамиды для игр — любо дорого смотреть. Так как я очень хвалил лорсов, они мне доверяли и я узнал их сокровенную тайну: они мечтали добиться благосклонности Ирдо. У них на самом деле существовало помешательство на его образе, словах, святости. С колыбели любой малолетний бигрит знал о нем и заочно был его рабом. Я пытался пояснить, что сам по себе Ирдо — просто посредник, ничего особенного не знает, но все было бесполезно. Однажды я прибыл по делам в их вотчину и пошел вечерком прогуляться. Это был один из не самых худших по погоде вечеров на Раттуке, день позднего лета, когда в воздухе не было холода, пыли и хватало влажности; так как уже подрастали деревья, между ними стала активно нарастать трава, и дорожки были уже зелеными, и на них чувствовалась к вечеру настоящая роса. На появившихся заграждениях, которые носили впрочем, символический характер, дети привешивали свои игрушки и ракетки от завезенной мною с Планеты игры в дрынгфл. В нее играли небольшим хвостатым мячиком — тибом. Дети бигриты вышли вечером из своих нор и играли в этот самый дрынгфл, а также в линейку, скакали через веревки, а родители были заняты своими делами, — и в воздухе повсюду царило непривычное мнена Раттуке умиротворение. В воздухе, который стал каким-то более кислородным, носились непривычные запахи — и я понял, что женщины лорсов стали разводить цветы. Я вышел на главную площадь, и о боги! Что я увидел! Посереди торжественного круга стояло белое изваяние — отдаленно, да, оно напоминало Ирдо, было, судя по всему, изготовлено из слоистого белого песчаника, и стояло на значительном возвышении. Ирдо поднимал руки к небу. Я прогуливался как раз мимо него, и внезапно встретил Лорса — самого, того самого Лорса. — Ну как? — как-то скромно и заглядывая мне в глаза, спросил он, понимая, что я смотрел на его идола. — Вполне неплохо, — похвалил я, — внушительно. — Да! Я так рад, — сказал он растроганно. Я решил проверить свою догадку. — Это ты сам сделал? — Моя задумка, — отвечал он, — моя. Только… Я хотел все спросить, но не решаюсь.. — Да говори, не тяни! Поможем, чем можем. — У него не хватает алмазов на голове. Если бы это не был Ирдо.. ну, ты понимаешь…. Мне они не нужны, но для Него! Я так хотел бы украсить ими его статую! Пусть нет у нас Ирдо, но как бы и есть! Я тяжело вздохнул. Лорс помешался значительно, и его фанатизм мог иметь дурные последствия, однако он не вступал с нами в противодействие, не лез в обучение, не лез в устройство — пусть себе сходит с ума, верно? — Я все тебе привезу, Лорси, — сказал я. Теперь мы друг друга называли только и исключительно Чейзи и Лорси, и были в восторге от такого панибратства. — Спасибо дорогой друг. Я твой должник. Я вышел из тьмы благодаря Ирдо.. и что уж скрывать — благодаря тебе! Я скитался по долинам, был голоден, я даже не знал что такое не голодать — а теперь мои дети сыты, и я знаю, что дети моих детей будут сыты, и кажется — кажется — у них будет в жизни что? — и он вперился в меня довольно страшным взглядом. — Что? — с изумлением переспросил я. — Веселье и любовь! Я так и онемел. Лорс, оказывается, ценил такие вещи, которых не имел сам, когда скитался по пустыне. Тогда я еще раз подумал, что не напрасно живу и действую. Понемногу я понял интересную биологическую особенность бигритов, — их редкая способность к расширению рода, когда условия благоприятствуют. Это касалось, как оказалось, всего, что растет на Раттуке, поразительная вещь. То ли сам космос нам благоприятствовал, то ли наши волны — тогда я начал думать, что именно они, то ли стоило только подтолкнуть нашу генетику, — но наш род развивался в геометрической прогрессии, развивались новые колонии, и часто там повторялись сценарии нашествий, которые более развитые племена умели обращать себе во благо, набирая новых членов общин из рядов диких бродяг. Так или иначе, но северное полушарие Раттука, которое состояло из двух больших континентов, уже на треть было освоено нами. Южное полушарие состояло из трех континентов, один из которых был связан с нашими одним узким перешейком и морем, которое было неглубокое, но вязкое, и в той стороне жили страшные ноопарды и всякие враги бигритов. Пока перспективы расселения в южное полушарие были туманны. Но видимо, к этому дело шло. Когда, лет через пять, наша сторона зазеленела, я заметил впервые удивительные вещи — понемногу стала меняться и атмосфера. Пыли стало значительно меньше. Но я думал о Юге потому еще, что знал, что если озеленять юг, то возможно, атмосфера станет другой. Я продумывал разные пути, и подумал о небольших растениях — рачках, которые питались грязью и плохими бактериями и вырабатывали кислород. Вода становилась чище, и прозрачнее, и я проводил эксперименты. Моя роль была в идее, а потом я сразу находил тех, у кого это выходило лучше, чем у меня. В этом был у меня настоящий нюх, и не побоюсь сказать, единственный большой талант. Это был талант выбора. Так как Ракита была биологом, я часто знал, с чем она экспериментирует, и задал очередную задачу. Но настоящая опасность для нас была не в этом, — а в том, что перемены, которые происходили с нами, не могли не наблюдать планетяне. Меня удивлял поначалу тот факт, что никто не приходит к нам, и мало вестей от них, — но они не могли уже не замечать того,что у нас на Раттуке начинало творится что-то неслыханное. Почему о нас позабыли? Космодром понемногу затихал, корабли прилетали очень, очень редко, а если и прилетали, то как-то спешно отправлялись восвояси. И у меня не было времени как следует пробовать понять их мышление. Нам больше не нужна была их еда, и бигриты перестали туда наведываться. В какой-то год я почти совсем позабыл про это, отодвигая мысли о неверных, и даже думая, что это хорошо. Но потом я начинал просыпаться с этой мыслью, весь день гнал ее от себя, и потом засыпал с этой мыслью. Почему их нет? Почему они не интересуются нами? Возможно, думал я, они наблюдают, но я не могу понять, как я пропускаю этот момент. И еще отчасти во мне нарастало беспокойство. Несмотря на то, что Раттук был моим домом, и это очевидно, Планета стала моим вторым домом, и это было вдвойне очевидно. И по прошествии времени стало ясно полностью. В конце концов я подумал, что Раттук теперь попросту им не интересен. А почему они не забирают теперь наших братьев? Никого, из великого множества, которое я знал. Возможно, им хватает нашей планетянской бигритской колонии, она почти совсем цивилизировалась и оторвалась от здешнего общества, — такое тоже возможно. Но масса вопросов оставались без ответа. К тому же, я не имел понятия о том, что происходит на юге. Может, там у них новый космодром, а может быть, бигриты дискредитировали себя в глазах планетянпо каким-то причинам, и теперь с нами дружбы больше нет? Вообще-то, такой расклад был возможен, если представить себе, как они там себя ведут. А может, они стали попросту дичать? Но опять-таки, ни один не возвернулся, — в крайнем случае тот, о котором бы стало известно нам. Как-то пришел ко мне Гроси. Гроси стал уже очень значимым бигритом в обществе, славным гражданином, он заведовал точной лабораторией, где мы вели серьезные исследования. Но порой с Гроси мы общались просто так. Мы дружили. — Что-то ты печален сегодня, Чейз, — сказал он. — Да. — И ты так грустно смотришь на небо! — И это так, Гроси. Я все думаю, что происходит на Планете. Почему мы перестали что-либо замечать от них? Я не могу постоянно сидеть на космодроме, но порой мне так хочется пойти туда… Я понимаю, какая, по сути, это глупость. — Да, и ты так и не обзаведешься семьей, — спросил он меня. — Почему тебя это не интересует? — Не знаю, Гроси. Мне как-то не до этого. Я даже не думал, прямо скажу, об этом, и на бигритов не смотрю, времени нет, много задач, дел. Я понимаю, может, что я отстраняюсь от чего-то важного. Но этого просто не происходит. Один раз — я скажу тебе правду, — это на самом деле происходило, все эти желания, но… из этого ровным счетом не вышло ничего. Я не грущу об этом. Я вообще об этом не думаю. Гроси понимающе кивал, и даже сказал, что хорошо, что когда я прилетел со всей своей смутой и идеями, он был давно в семье и у него спокойно рождались дети. Теперь у него родились даже прапраправнуки. — Да, возможно, если бы я увлекся всеми твоими чудесами пораньше, я бы и пропустил свою Молу, — сказал он. Моя Мола, кстати, открывает чесальный салон. Надо же девочке чем-то баловаться. — Да уж, — отвечал я. — Но если это кому-то будет нужно, ведь хорошо. Ну я например, заленюсь — и пойду в чесальный салон. Хотя это невозможно. — Грустная беседа у нас, — сказал Гроси. — Грустная. Но правдивая, Гроси. Я решил сейчас одну вещь, — как Планета, не выходит у меня из головы Юг. Мне нужно туда попасть. Там, где я когда-то нашел свиук, а потом вывез его на Планету, а потом пересадил назад. Знаешь, мне кажется, я точно помню теместа, где это было — там такая дикая красота. Я же рассказывал тебе ту историю. — Конечно, я все помню, — отвечал печально Гроси, и чесал лапой нос. — Я хочу хоть раз еще на это посмотреть. Ну может, взять образцы. И я хочу один совершить это путешествие. — Нет дорогой друг. Ты ценен для нас, да и не в этом дело. В такие авантюры не пускаются в одиночку. Поэтому надо взять меня и Эху с нами. — Эху брать нельзя, — возразил я. — Он слишком важен. Возьми другого сына, — сказал я. — Хорошо, я возьму Грита. — И тебя я не возьму тоже. Нужен кто-то еще, я не могу так подвести Молу. — Эй, Чейз, ты будто собираешься в отъезд в один конец! Ты это прекрати. — Дело не в этом, Гроси. Я так устроил тут все, что я, по сути, и не нужен. Это идеально. А ты — очень нужен. Я поставил себя в идеальные условия. Мне никто не поклоняется, даже Ирдо — и тот — пророк! И мое отсутствие особо ничего не изменит. Тут мы засмеялись над пророком и недальновидностью лорсов. Кажется, лет через пять можно будет им рассказать правду, или скорее, дети сами расскажут правду своим дедам. Тональность нашего разговора сменилась. — А ты в курсе про Тикля? — А что он затеял? — О! Он теперь устраивает представления и на них ходят! И пригласили меня. На сцене появился Тикль, весь в актании свежих листах, это была постановка на сюжет из прошлого, про двух бигритов, богатого и голодного. В принципе, было даже весело, но он так разошелся, выл, махал лапами, вставал на задние, крутился, — все задарили его вкусным и цветущими веточками актании. Был грандиозный успех. Но! Мои дети и внуки по секрету поведали мне, что кое -кто из них тоже занят… представлениями. И так же пригласили меня. Там был один мой внук, и правнук Койена — они придумали целый сюжет. Там даже был планетянин. Какая -то легенда нового времени про планетянина, который якобы ищет своего бигрита на Раттуке. И ты знаешь, это было совсем другое, они вывернули меня наизнанку. Пойдешь смотреть? — Пойду, конечно, — лениво отозвался я. — Но сперва я слетаю на Юг. Берем Грита и… — И Бута! Он старше, это хорошо. — Согласен, беру с собой Грита и Бута, тем более, что я их знаю очень мало. И кажется, они мелкие, не тяжелые. Еще надо сделать удобную теплую корзину, и искать ксарофов, которые за этот перелет возьмутся. Как им описать горы Чикратта и Пыльное море? Я должен нарисовать по памяти карту, но я это сделаю. Спасибо тебе, друг! — Ерунда, дружище! Ты, как всегда, поступаешь правильно. Это уже доказано временем.