Единственная Планета

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Переломная С утра нашу небольшую команду ждал сюрприз, — лазерные игрушки были с нами повсюду, и мы ничего не делали. Пришел Конус, они с Илмой сидели в гостиной и разговаривали очень непринужденно. Эху и Алвин у себя обсуждали математику, а Алгейма отправилась на выгул в город, — ей хотелось новых впечатлений. Я спал очень, очень долго, но меня никто не будил, и когда я смиренно вылез, с большим стыдом, то Илма уже прощался с Конусом, который пошел по своим делам, и приступил в моей комнате ко второй части рассказа. Было еще утро, но неяркое, но все равно, мне было еще стыдно. Но Илма абсолютно всем своим видом отрицал возможность хотя бы малейшей неловкости, малейшей ошибки с моей стороны, которую я допустил, выследив Аниту как врага. Я был в ужасе, что он расскажет про эту слежку Аните и та не захочет нам помогать, но Илма имел какую-то железобетонную уверенность в себе, исключающую другой оборот событий. — Итак, друг мой Чейз, мы остановились на том, как я приехал и что застал на Планете. Ты уже многое знаешь, и многое было на самом деле хорошим. К примеру, идея вывезти огромные и фантастически прекрасные храмы, которые погибли бы неминуемо, огромные архитектурные статуи, все, что весит очень много и сделано из камня, — вся эта идея понемногу претворялось в жизнь. Молния была задумана не как катер для посадок на планеты, а как громадный орбитальный центр, хотя он лихо перемещался бы в пространстве-времени.И мощности на межгалактические рейсы этой станции бы хватило с лихвой. В этом орбитальном центре планировалась и огромная оранжерея, зверинец, — вывезти предполагалось практически все породы зверей и птиц, все должно было попасть в космос, чтобы планета была воссоздана где-то еще. На какой-то из планет в нашем перечне такая концепция назвалась «Ноев ковчег». Эта мысль буквально подняла на ноги процентов семьдесят планетян. Но уже сразу было ясно, что места на Молнии не хватит всем. Большую часть занимали и деревья, и представители флоры и фауны, — они требовали пространство и весили порой немало. Так как Молнию предполагалось направить в иные галактики, сравнительно с ней далеко не все частные корабли располагали даже близкой мощностью. Да что уж говорить, —такой мощностью обладал только мой небольшой Мираж. Исключалась идея догнать ее планетянам на своих кораблях; следовательно, возможен был новый рай, но это был бы рай не для всех. Молния могла забрать примерно двадцать процентов населения Планеты, при том, что на нее работали процентов восемьдесят. То есть, даже не каждый, кто приложил руку к этому шедевру техники, мог спастись на ее борту. Кто -то говорил, что нужно построить две Молнии, но времени ощутимо не хватало. И хотя порыв был в принципе един, раздавались и голоса, которые с ненавистью высказывались по адресу руководства, особенно Аниты. Очень сложно было понять, в чем обвинялась она, в чем она была виновна, совсем не Анита решала, кто полетит на Молнии, а кто нет, и даже не Бистрель. Это решал совет Лиги Вещей. Я был очень виноват, я чувствовал себя виноватым, потому что не следил за развитием ситуации и по молодости и представить не мог, как обстоят в реальности дела. Я думал, что если есть возможность взять на борт сто-сто пятьдесят планетян, а не скульптуру вместо них, даже если можно взять десять, даже если можно спасти такой ценой одного, — это и стоило делать. С другой стороны, Молния тоже не имела места приземления, того, к которому она стремилась бы, и летела наудачу, — факт, который в глазане бросался и на поверхность не выдвигался. Я бы без сомнений отправил Молнию на Раттук, там соорудил купол и поставил все храмы, переселил бы за несколько рейсов всех планетян, помимо их воли, и занялся обживанием планеты, контактом с бигритами, — вышло бы отлично, а потом уже в окончательном рейсеи набрал всех тех, кто хочет рискнуть, и полетел в межгалактическую даль, я бы не рисковал жизнями планетян. Если хотят, — пусть летят вдаль, но с Раттука, уже имея там дом. Я бы все сделал для того, чтобы они не рисковали столь безрассудно. Или строил бы малые разведывательные ракеты. В целом, я считал что Молния, раз она есть такая, как она есть, — это транспортное судно, и базироваться она в новых условиях должна рядом с Раттуком, в надежной гавани, а строить надо целый разведывательный воздушный флот. Была же возможность и еще раз посетить Спейн, наконец. Я был уверен, что планетян охватило безумие, а иначе как это назвать? Эта странная идея с огромным кораблем была слишком рискованной затеей, и создавалось впечатление, что слепо доверяя Бистрелю, планетяне позабыли о своей безопасности и о простой логике вещей. Так же я не понимал и Бистреля, с этой идеей совместного отлета, она казалась мне амбициозной и безумной. Я встретился с Анитой, и это было хорошо, потому что она была в ужасном состоянии, хотя держалась, — Анита переживала за складывающуюся вокруг Молнии опасную ситуацию. Бистрель делал то, что делал, своей колоссальной волей он продолжал неуклонно прокладывать линию, и как-то я напрямую связался с ним и сказал, что хочу поговорить. Он встретил меня приветливо, впрочем, он никогда не кричал, не повышал голос. Я выдержал медленное обходительное вступление с его стороны про мои полеты и случаи на разных планетах, это было неприятно, потому что он прекрасно знал, что не для того я явился. Когда выдался случай, я немедленно перешел к сути — Молнии. Я выразил свое восхищение, и поинтересовался, сколько же кристаллов ушло на ее строительство. Бистрель ответил, что 277 штук создали цепь и замкнули ее. — Тогда вы мне должны 23, — ответил я. — Это не вопрос, мы так и договорились, — я беру все, что нужно для корабля, но не более. 23 октохрона — твои. — А почему бы не построить на этих кристаллах еще один, меньший по габаритам корабль? В моем их 18, и это большой, даже очень большой и мощный борт; двадцати трех вполне хватило бы на другой большой исследовательский борт даже чуть больше, да и то он не был бы скромным, а, напротив, очень продвинутым. Для ракеты на несколько семей вполне хватает двух октохронов, а для маленького, юркого и небольшого по площади и грузоподъемности корабля для одной семьи, вполне и надолго жизнеобеспеченного, — хватит всего одного октохрона. Для шикарного катера нужен всего один; — разве они не могли бы пригодиться в таких вещах? У меня есть еще парочка кристаллов, но и кроме того, все мы помним о планете Спейна. Я не знаю, сколько там осталось окотохронов, но может, можно набрать и еще. — Все мощности сейчас работают только для Молнии. Нам нельзя раздваиваться. Нам нельзя разубеждать общественность в том, что могут быть еще какие-то мелкие Молнии; это закончится бунтом. Тебе нельзя говорить о природе двигателя своей ракеты. Ты понял это?Мы так договаривались. Бистрель смотрел на меня пронзительным взглядом своих голубых глаз, но я не отвел взгляда. — Я ничего не скажу широкой общественности, но я вынесу вопрос на Лигу Вещей. — Попробуй. Рискни. Я приду послушать, имей это в виду. Я буду сидеть в первом ряду. — Как вам будет угодно. Я не могу этого не сделать. Но… Создайте хотя бы катерный флот для корабля на октохронах! — Это можно — хорошая идея. Тогда кто за ними полетит? Я не хотел лететь на де Спейн в одиночку, не хотел туда снова, потому что понял, что все равно он не станет этого делать. — Возьмите эти двадцать три, — сказал я, отодвинув от себя огоньки, — и постройте на Молнии катерный флот. — Хорошо. Так когда будет доклад? — Послезавтра. И я выступил в Лиге Вещей, и мне указали мое место, и не было там никого, кто был бы за меня. Смысл краткого решения академии был прозрачен, — он может говорить что угодно, но мы делаем все верно; и даже пусть он тысячекратно прав, все решать будет Бистрель. Он сидел в первом ряду практически неподвижно и буравил меня своим взглядом холодным голубых глаз. По большей части, все взгляды были обращены на него. Мои речи просто не имели никакого значения. Вот и все. Никто даже в подробности не вдавался, основнойвопрос был: «Кто это?», и дополнительный комментарий, — «Что он позволяет себе». Все, собственно. Хоть иди к бигритам диким в леса. Анита знала все, что происходило между мной и Бистрелем. Часть она слышала в реальности, а про остальную — догадывалась. Все это давалось ей с большим трудом, потому что она давно не считала его правым, а теперь же считала, что все, что он делает, опасно.Но она молчала, потому что говорить в такой ситуации было еще хуже для общего блага. А потом вот потихоньку я решил слетать на Раттук, там обнаружил тебя, — с этого момента ты примерно знаешь, что было. — Бистрель — большой трус и эгоист, — изрек я. — Нет, Бистрель — подлец, но его сделал подлецом опыт. Он боится потерять имя. Он боится не оказаться лучшим, первым, и он не желает ни с кем делиться. И он не боится ответственности, когда она целиком лежит на нем, — скорее, это его большой плюс. Он знаетнюансы и тонко играет на гордом характере планетян, — ведь недаром он стал их пророком при жизни. И он не чужд простых эмоций, и может, это и хорошо. Слишком много способностей дала ему природа. А теперь я думаю — над этим я думал всю вчерашнюю ночь, — об Аните. И чем больше я размышлял, тем больше я понимаю, насколько ты, Чейзи, прав. Но Аните есть что терять, — у нее есть дочь, Эндела, и кроме того, Бистрель ее может опорочить в глазах планетян. — Как это — опорочить? — Ну, как тебе объяснить… сломать репутацию по признаку рода. Помнишь, я рассказывал тебе, как еще недавно на Планете было восстание, кровопролитное и разрушительное? Про него предпочли забыть. Все его следы буквально закопали в землю, и будто так и надо.О, это было темное дело, когда восстание началось, — но я думаю, что началось оно потому, что ситуация на Планете уже не устраивала никого. По факту же нашелся один планетянин, мятежник, проклятый, который подготовил восстание, а потом поговаривали, что это будто бы и не он сделал, а был всего лишь засланным куратором внутренних сил Лиги Вещей, — но это совершенно неважно; он преподавал в учебном заведении и нес знание и распространял некоторые идеи, а одна девочка, ученица, выследила его, и, догадавшись, к чему дело идет, и желая воспрепятствовать террору, крови, жертвам, попросту уложила его из ружья на ноопардов. Но она опоздала. Вот почему я так удивился, когда ты привез мне ружье. Оружие у нас теперь не в почете, хотя его никто не запрещал. Но дальше, —судьба этой девочки драматическая и интересная, — она пряталась от властей, потом на каким-то этапе ее возносили, как спасительницу, потом ее судили, оправдали, снова судили, потом она бежала вновь, и на ее поступок смотрели по-разному, в зависимости от того, какая точка зрения на вопрос властям была выгодна, но правда одна — у нее есть единственная дочь, и ее зовут Анита. — А Бистрель знал? — Бистрель, к тому времени, когда повстречал Аниту, и у них начался роман, или общение, или наставничество, — как это назвать верно, я не знаю, был вдвое ее старше, и конечно же, все об этом знал. И это подогревало его интерес. Это буквально наэлектризовывало его. Если рядовой планетянин бежал бы от одного упоминания о Фресте Гае, от одного произнесения его имени, или имени тех, кто стоял рядом в этой истории, то Бистрель, напротив, бежал стремглав к такому. Я думаю, что по каким-то своим причинам он симпатизирует Гаю Фресту. Ему нравилось, что Анита, дочь Энделы, с ее страстями, буйной натурой и тяжелым, не женским по природе, умом, — станет его женой. Он никогда не женился до этого, а тут ему просто захотелось союза совершенно искренне, потому что она была очень и очень запретным плодом. Как отравленная тея. Романы у Бистреля бывали постоянно, но общество привыкло, что ни к чему общественно признанному они не приводят, — проходят, просто проходят, со сменой времени года, уплывают, как корабли в море. И не возвращаются. Поэтому, узнав, какие карты сдала ему судьба, Бистрель сделал все возможное и разыграл партию. Обстоятельства ее рождения для публики они успешно скрыли, — сказали, что Анита, — иллюзорная сирота, и все тут. Это было легко проделать, никто и не проверит. И даже, вроде, проверяли, — и все сошлось. Как такое получилось, — я сказать доподлинно не могу, но если постараться — все может получиться. И теперь Анита уверена, что если Бистрель захотел бы пойти на нее в атаку, то он рассказал бы без сомнений, что она дочь Элинор, и так как она всем известная публичная личность, то последствия могли оказаться самыми ошеломительными. — Однако, как планетяне мстительны. — Планетяне просто не очень умны порой и довольно страстны, ими владеют желания и выгода. И еще они постоянно желают славы, не все, но лучшие из них, — и далее он продолжил: — Чейз, я напишу Аните, я хочу еще одной проверки, она придет ко мне, и ты спрячешься здесь! Я верю, уж что-то, а прятаться ты умеешь, — я кивнул и закрыл лапами глаза. — Если ты прав, то Анита почувствует тебя и на этот раз, и тогда я раскрою тебя. Все расскажем ей честно, потому что Анита этого заслуживает и она ненавидит вранье, тем более от меня. Увидишь. Я бы никогда не доверял ей, будь она другая. Но пока суть да дело, пойдем-ка мы лучше на нашу комфортную и красивую ракету, потому что в нашей тихой дыре Аните показываться совсем не по рангу. И к вечеру мы отправились на Мираж, и я беззвучно запрятался под один из витринных шкафов. В кают-компании, круглой и теплой, жужжали приборы, крутилась люстра, мерцали лазерные панно, звучали тихие звуки. Илма выглядел и тут органично, а я понемногу привыкал к нему, совсем уже взрослому. Появилась вскоре и Анита, — копна черных волос, молнии из глаз, белое платье, шитое на этот раз серебром и красными камнями, на лбу — большой синий камень в диадеме, — и хотя про Аниту я слышал, на улицах из-за этого говорят: «Она фонарь на себя нацепила», — по всей видимости, ей это украшение нравилось и она следовала себе. Руки ее были красивы, с длинными пальцами и ухоженными ногтями, а на руках красовались ряды причудливых колец. Он зашла, поздоровалась и села за стол в центре. — Илма, ты позвал меня поговорить о чем-то важном. — Да, Анита, совершенно точно. На этот раз о чем-то важном весьма. Вдвоем. — Ты улетаешь, — как то беспомощно сказала она. Разговор как-то сразу перешел в личное русло. — Нет, нет. У меня пока много дел тут! — Я всегда жду, знаешь, последнего раза. Так уж устроен мой мозг, — и она засмеялась. И тут же, обернувшись как в спектакле, произнесла: — Постой! Тут кто-то есть, — как и в тот раз, — ты наверное сочтешь, что у меня опять помутнения рассудка. — Вот, вот. Кто здесь, Анита, кто здесь? — Я… я не знаю. Существо. Мыслящее существо. Не планетянин. Меньше, но кто-то несомненно живой, он дышит, он думает. Думает он… о том… непонятно! Он встревожен. Он волнуется, что его отыщут, или наоборот, — что его не отыщут. Не могу понять. — А как ты это знаешь? — Не могу сказать, знаю. Откуда-то из глубины. В голове. — Я поэтому и позвал тебя, Анита. Ты единственная, кто может помочь мне. Опять в точку! Как у тебя так получается, ответь мне? — Я? Ну я конечно помогу, только чем? Что в точку? Ты можешь не говорить кругами и намеками? — Ты не можешь сказать сейчас, кто тут ….спрятался? И голос Илмы стал из пафосного свойским. — Точно нет, но я думаю, это всего лишь бигрит, хотя странно… — Чейз, выходи. Я вышел из стены между шкафами из-под прибора и поклонился. В лапе я держал устройство. Я никогда бы не мог представить, что меня будет ожидать столь высокая честь, — лично предстать перед предводительницей Планеты. Я не поднимал головы. — Анита, познакомься, — мы как-то не говорили об этом, но позволь представить тебе прямо сейчас моего стариннейшего друга  детства, - Чейза с Раттука. Он знает меня лет с десяти, и уже с десяти лет претендует на мою голову и руки. О, этот бигрит многого достиг. Он основал колонию нового типа на у себя на планете, вырастил там актании, научил бигритов грамотности, математике, скульптуре. Он воспитал целые поколения. Это совершенно выдающийся, гениальный бигрит. С него началось странное явление симбиоза мозгапланетян и бигритов. И еще он отменный игрок в вытолкни-натолкни. Я почувствовал себя несколько музейным экспонатом, по правде сказать, — звучало это так, будто ноопард заговорил. Вот от такого отношения к бигритам я и хотел избавить планетян. Но Илма не мог меня по-другому представить, все было правдой, а выходило коробисто. И тут, и только тут Анита сказала: «О!» — и по ее тону было видно, что она увлечена и заинтересована. Я медленно поднял глаза. — Приветствую Вас и я рад сказать это лично! У вас такая необыкновенная красота! — выстучал я. И продолжил стоять в сторонке. Анита вопросительно посмотрела на меня и на Илму, пораженная и улыбаясь. — Он такой… такой! Неужели бигрит может быть настолько разумным? Но я вижу, — может. Я вообще почти понимаю его мысли сейчас, но все же не до конца. Мне нужны твои пояснения, Илма, лучше не заставлять твоего друга писать лапой. Он прекрасно все понимает. Как так вышло, что я не знаю о нем? — Я недавно привез его с Раттука, и мы… ну как сказать, мы начали большое научное путешествие, а именно — Чейзи подтолкнул меня к этому. Ведь я думал, тебе все бигритские дела как-то не очень, вот и не рассказывал. А так у нас коммуна — три бигрита и три планетянина, — я, Конус, и Алвин Уфий. — Вы просто мерзкие существа и я завидую вам. У вас там, наверное, весело. — Наш план — сделать устройство для чтения мыслей, чтобы общаться с бигритами, чтобы понимать мыслесигналы бигритов, ведь они обходятся без слов. Чтобы не стоял перед тобой Чейз с досточкой, на которой он стучит. Но проблема в том, что не с кого снимать биологические показания планетянского мозга. Расчеты показали, что если есть определенная конфигурация, то реакция должна быть, и… — Мне кажется, у меня есть реакция, но я не могу объяснить, почему. — Да, и нам кажется ровно так же. Есть реакция. — Что же вы хотите? — Нам нужно измерить некоторые параметры мозга на приборах. И мы спасены, у нас будут данные. С нами же Конус, а это не шутки. Я просто стоял на четырех лапах посредине комнаты с замиранием сердца. И Анита сказала: — Зачем же вы стоите на ковре? Не хотите ли пойти на диван? Я кивнул и вспрыгнул на диван. А Анита протянула руку и стала меня гладить. Илма посмотрел на нее очень странно, а мне было нормально — никто не гладил меня со времен Ракиты, а порой это очень не лишне. Между планетянами и бигритами есть две очень внешнихи очевидных связи, — глажение и чесание, и это два пути нашего «господства» — мы подчиняем человека, и он нам делает приятно. Такие ритуалы все же имеют смысл, а ведь Илма никогда не гладил и тем более, не чесал меня. Он считал, что этим меня унизит в зверя. Но это не так, и от Аниты я все это принимал. Я был удивлен, что общение с Анитой и Илмой настолько разрешилось, и уже завтра она должна была приехать сюда же на эксперименты. Конус и Илма перевезли на ракету наше оборудование, и стали ее ждать, а я очень волновался перед этим событием. Я гадал, остаться ли мне дома с Эху и Алвином, или все же поехать на корабль. Я не смог заставить себя поехать, и остался дома. Смалодушничал, да. Но я там и не был слишком нужен, я решил ждать вечернего результата исследований. День был уже практически зимний, и шуба моя распушилась, и я, вместо того, чтобы мучительно нервничать, примкнул к местечковой команде, которая играла в вытолкни. Меня уже давно никто тут не знал, я был такой уже в годах на вид, — это были последствия режима зачухания, но я был настроен решительно. Это был самый что ни на есть региональный турнир, никакой не цельный, самый что ни на есть деревенский, по рейтингу такой, в которых играл Бут. Я не боялся встретить там кого-либо, и даже перестал опасаться, что меня узнают. Если что — назовусь псевдонимом, и все. Но все же я был осторожен и затер белое пятнышко на носу черной краской, — мало ли, может кто меня еще помнит. Графа «особые приметы» больше не работала. Меня взяли в команду, проверили знание правил, и я встал в строй довольно безумных бигритов, — наши, раттуканские, уже были гораздо причесаннее в мыслях и продвинутее. Мы сразились, и я отражал натиск за натиском и переходил в наступление. Давно я так не резвился! Это был чистый восторг, которого я так долго не испытывал. Я пытался найти крохи радости и забыться, как на Раттуке, когда поднимался в горы, когда путешествовал налегке, — и ничего. Напротив, там я столкнулся с самым опустошающим периодом жизни, когда я утрачивал смысл. А тут внезапно из такой донельзя глупой игры вышло что-то веселое. Я забавлялся, видя, как мои сотоварищи все больше помогают мне в игре, видя толк от моих решений, и вскоре наша команда стала вчистую обводить соперников, а публика — там была и публика из планетян, скандировала: «Драный! Драный!» Драный, это, увы, был я. Моя шерсть теперь была частично повреждена, и так называться для меня было вполне верно. Ну что же, Драный так Драный, зато непобежденный. Спасибо что не «Старый» кричали они мне, потому что на поле ну никак нельзя было меня называть старым, я не потерял ни в скорости, ни в силе. Наконец, заведя новых друзей под игровым псевдонимом Драный, я отправился домой. Когда я зашел, в воздухе что-то витало. Конус и Илма сидели в гостиной, и как я с удивлением понял, ожидали меня. — Явился. Я молчал. — Явился, — повторил Илма. — Ты где пропадал? — Я… это. Играл в вытолкни. — Ага. А мы работали. Можешь плясать, — у нас есть результаты. Пляши! — Чего-чего? — Крутись, вертись, танцуй и приседай — мы получили первые результаты воздействия мыслеволн бигрита на мозг человека. Мы засекли место, которое дает ответ в мозгу и потом передает его дальше в нервную систему. Пляши! Теперь мы можем работать над природой приема этого сигнала! Я понял, что он не шутит, и изобразил немного из боевой пляски бигритов перед походом, — танец хотя примитивный, но аутентично верный. — Хватит его мучить, покажи ему графики и картинки. Тут я увидел все. — Послушайте, а кто же был на испытаниях бигрит? — внезапно понял я. — Да Алгейма нам помогала, неужели она будет скучать на базе. И еще нам помог неизвестный проходивший мимо слева бигрит, мы его заманили на космодроме, угостили кондамомбом, и это ведь самый верный испытуемый. Мы ему так и сказали — полчаса опрос, а потомты получаешь за это кондамомб. И что ты думаешь? — Он привел за собой целую ораву бигритов? — Точно так, но пришлось сделать вид, что лавочка закрыта. Нам внимание к себе привлекать незачем. Но я уже просмотрел графики, и понял, что главная задача решена. Реакции есть, они довольно детальные, теперь нужно их собирать и классифицировать, работа довольно долгая. Но еще я заметил странную вещь, о которой не мог не сказать вслух, потом, когда Конус уже отправился спать. Я буквально поймал Илму на пороге его кабинета- спальни. — Ты заметил, какой мозг у Аниты? — Да. А ты что думаешь? — Я знаю, что раньше придумывали говорить, что она иллюзорная. Но она только наполовину иллюзорная, или на треть. Анита вся, — сконструирована. В ее рождении есть тайна, о которой она сама не ведает. Ничего не вышло бы, если бы у Аниты был обычный мозг. Но у нее все странно. Но при всем том, она не полностью иллюзорна, — она явно обычно рождена женщиной, реальной вполне. — Я думаю, что ее матушка, Элинор, и ее сестра, Рода, причастны к этому не только со стороны природы. Ведь на самом деле Рода — выдающийся биолог нашего времени, она сейчас очень стара, но она еще продолжает работать. И Элинор живет до сих пор на Раттуке,так что это можно было бы узнать… Я просто не очень понимаю, стоит ли об этом сказать Аните? — Илма, посмотри, какая у нее жизнь. Она теперь несчастна. Сиятельный Бистрель может ослепить кого угодно, но посмотри, к чему это привело. Она больше не чувствует никакой близости со своим супругом. Анита, — я знаю, что она хочет, и наверное, это сможет поправить ее одиночество, — хочет хотя бы завести для себя бигрита. Она опасается, что горькое знание о ней, будучи разглашенным, бросит тень на ее дочь, Энделу, ведь материнское чувство говорит ей, что Бистреля  и в таком случае узами родства не остановить. Он принимает решения  не сердцем, а только логикой.  Между тем, Анита и  сама не уверена, кто она, она знает только, что с ней что-то не так. Но я думаю, знай она ЧТО ИМЕННО с ней не так, ей было бы легче. Не лишай ее шанса узнать, она пока может это сделать,  пока жива Рода, пока жива Элинор. — Ты поразительно прав, друг мой, а я — убогий эгоист. Я боялся поднимать эти темы, потому что думал, что лучше не тревожить прошлого, — но Аните все же необходимо узнать все о своем рождении. У вас как-то понимание сложилось легко, Анита от тебя в восторге. И наверное, личный бигрит ее развлечет. — Так пора отправиться в распределитель на Раттуке, я думаю, там осталось еще хотя бы одно такое ужасное место для нас, на Юге? По слухам, он еще как-то существует. — Их там и остался, — один-единственный распределительный пункт для всей Планеты. И он находится на Юге. Одновременно там сидят только десять бигритов, есть смысл заехать ради чистоты эксперимента, а заодно и к матушке заглянуть по дороге. Может что-то и узнает о себе самой. Я поговорю с ней, попробую посоветовать. — Пусть берет самого короткохвостого, Илма. Я не знаю как так выходит, но короткохвостые самые обучаемые и способные, — дал я совет напоследок. Меня самого  поражал этот странный факт. Наше дело решительно сдвинулось с мертвой точки. Я даже не мог представить, какой объем информации получили исследователи от двухчасовой встречи с Анитой гро Эли и бигритами, затем они провели еще две, и к концу недели Конус и Илма уже вовсю чертили какие-то схемы, становясь похожими на Алвина и Эху, которые двигали вперед математические изыскания. Их роднил какой-то азарт. Когда люди идут вперед в любом деле, то у них горят глаза. Они сами себе кажутся первопроходцами, и пусть это только иллюзия, но сама личность удивительно наполняется смыслом. Такой же парой вдохновенных своим прорывом стали Илма и Конус, который, несмотряна свой легкомысленный вид, имел огромную практику и точное чутье, и это порой решает все. Из десяти возможных вариантов Конус выбирал удачный с первого или второго раза, откидывая ненужные. Алвин и Эху, когда им показали диаграммы, только кивали согласно и замечали, что да-да, именно про это они и говорили. Они уже давно поняли, что возможно, а что нет, — таков ум математика, и теперь их ничто не удивляло, они продолжали идти вперед, исследуяматематически физические свойства окотохронов, и пытаясь понять, что там происходит, используя математический, а не физический аппарат. А мне уже было мало дел, недостаточно, и я стал скучать. Нельзя же каждый день играть в вытолкни, нужно приносить какую-то пользу. Илма замечал мое состояние и говорил мне: — Потерпи, Чейз, пока мы заняты расчетами сами, мы сделаем это быстро, а потом все обсудим, — но я все равно скучал. Я решил просто учиться как-то самостоятельно делать чертежи, и пробовал спать около окотохронов, которые у нас были, — но в моих снах не рождались никакие двигатели, ничего подобного. Мне снились раттуканские леса и Северная Коса Актаний на Планете. Я подумал, что мозг бигрита не способен на восприятие таких вещей, а еще я подумал, что скорее всего Илма сам и придумал эти двигатели, просто они явились ему в такой форме. Я ходил гулять, наблюдал жизнь на Планете, — и прикидывал и думал, что мы можем взять с собой в путь с Планеты, когда нам придется ее неминуемо покидать. Между тем Анита на самом деле отправилась на Раттук, что стало неожиданностью и застряла там на неделю; через неделю она заявилась к нам с небольшой корзинкой, где сидел ее бигрит, ее звали Кники, это была маленькая прелестная девочка редкого окраса, — пятнистого-искристого, светло-бежевого. Сначала я подумал, что именно необычная шкурка так привлекла ее внимание, но потом понял, что нет, — Кники отличалась от многих известных мне задором и непомерным любопытством. она вся была такая же, как ее шкурка, — из ряда вон выходящая, и очень смешная. по возрасту она была крошка, и осталась уже сиротой. Анита подошла ко мне и сказала, что специально искала бигрита, чтобы отдать его в обучение ко мне. Потому что она увидела, как много я достиг, и тут последовала масса похвал в мой адрес, и теперь поняла, что просто так бигритом умным не становятся, для этого нужно пройти большой путь. Поэтому она попросила меня заняться этим созданием раттуканской природы, обучить, рассказать, и сделать не просто игрушкой, а мыслящим существом. Я с удовольствием приступил к привычной работе, а Кники пока переехала в наш Дом у мюкля, где мы и стали понемногу учиться. История Кники — это чистой воды неразбавленный раттуканский ужас. Ее родители погибли в зубах морских сов у нее на глазах, правда, Кники этого тогда не понимала, ей отроду было дня три. Она была так мала, что ее спас именно окрас, она слилась с каменистым побережьем и ее — маленькую — просто не заметили. Потом, когда она шла по берегу, ее подобрал катер планетян, что было редкой и чистой удачей, потому как полеты такого рода стали редкостью, и отправил в распределитель, это единственное, что они могли сделать. Можно было сказать, что Кники была спасена, но это было только началом. Она была такая крошечная, молочная, что с ней никто не разговаривал. В этом застарелом, холодном и неуютном распределителе было всего десять бигритских мест. Когда распределяли домой на Планету одного странного на голову бигрита, то он по глупости — или уж не знаю по чему, — может, он решил освободить собратьев, — пооткрывал все номера, и некоторые бигриты бежали. Так же вышла из клетки и Кники, что отпечаталась на местных камерах слежения и отправилась в новое путешествие через дверь. Камера засекла, как она обернулась с весьма веселым и лукавым выражением мордочки. Надзор за бигритами на самом деле был крайне минимальным. И как раз надо было такому случиться, что в этот момент примчалась на привезенном с Планеты эплане, Анита. Но именно так и бывает всегда, и если не повезло отвратительным служителям, но зато очень повезло беглецам, которые прошли буквально на волосок от гибели. От визита ее нерадивые граждане-работники получили нервный приступ, только завидев известный всем на Планете серебристый эплан с большим шипом, а до этого они и не ведали, что же такое нервы — этот визит стал громом средь ясного неба. Неожиданная, высокаяперсона, которая приземлила свой эплан в глухом захолустье, — и вот уже двое понурых планетян, которые занимались этим обшарпанным распределителем, повели Аниту смотреть окрестности. Показывать им было особо нечего, и хвалиться, — тем более. Эта парочка —упоминания их имен я даже не приведу, уже давно промариновалась атмосферой Раттука в самом негативном виде, дни проводила праздно, о бигритах заботилась минимально, не разговаривала с ними, хорошо, что хоть кормила их и запускала автоматы для уборки. Направление бигритского распределения уже давно находилось в упадке, — планетяне редко брали бигритов прямо с Раттука, чаще в дом приходили просто полностью прирученные, которые нарожались в изобилии на Планете. Вот они зашли в помещение, — и — о ужас! Оказалось, что как минимум половина номеров пуста. У служителей не хватило выдержки соврать, да и Аниту обмануть было сложно, — она поняла, что они удрыгли, помимо воли служителей, прямиком в пустыню; шесть номеров пустовало, шесть бигритов предстояло выловить и вернуть. По камерам слежения поняли время выхода и прикинули, на какое расстояние они могли отойти. Анита не отставала от поисковиков, и взлетала на своем очень мощном эплане. Она почти сразу обнаружила троих; и вернула их на место. Двух нашли все-таки саминерадивые служители распределителя, но одного бигрита они найти не могли, — и это была практически еще молочная Кинки. Анита затребовала ее картину, и поняла, что окрас Кники как раз такой, который самый оберегающий — она и песочная, и каменная, и черная, — все что только можно представить в гамме окружающей местности. По возрасту Кники она поняла, что скорее всего, та не могла уйти далеко, и отправилась пешим ходом осматривать окрестности. С фонарем. Безумству такого действия служители не пытались противопоставить свои резоны, а просто на ватных ногах шли за Анитой. Они думали, что с ними будет, гораздо больше, чем о маленькой бигрит, которая потерялась по их несомненной вине и недосмотру. В этих краяхне было никаких племен бигритов, поэтому маленький, молочный бигрит в одиночестве был обречен. Анита пошла вперед, в своем сияющем скафандре, и попросила служителей отойти от нее подальше, и остановилась. Медленно она стала поворачиваться вокруг себя, потом проходила вперед, и опять все повторялось. Она уже ушла довольно далеко, а потом пошла в другую сторону. Ее действия поставили в тупик недальновидных планетян, но они онемели и не смели перечить. Прошло уже довольно много времени, но ночь на Раттуке в это время года длилась долго. К тому же стало резко холодать, и усиливался ветер. Началась песчаная буря. Планетяне уже потеряли из видимости Аниту, которая совершенно не призывала их на помощь. Надо сказать, эти смелые молодцы оставили не только подопечных, но так же и ее, невзирая на ее положение в обществе, на то, что она женщина, в конце концов. Это были полностью никудышные планетяне. Они вернулись назад и сидели в предбаннике приемника и тряслись от страха, когда наконец открылась дверь и появилась Анита, в руках она держала маленькую дрожащую бигрит, которая была всех цветов одновременно. — Так, недоумки. Мало того, что вы плохо смотрите за бигритами, вы еще плохо встречаете нас. Где у вас теплый бокс и молоко? — обратилась она к ним с речью. Состояние Кники, хотя ее не было в распределителе не более половины дня, было весьма неважным. Уши обвисли, — верный неблагопрятный симптом, язык набок. Кое-как они поднялись на трясущихся ногах и из хранилища принесли то, о чем трудно вспомнили, но то, что было на их раттуканской подстанции, — редкость — настоящее бигритское молоко, хранимое по технологии стопроцентной свежести. Его держали там на всякийслучай. Анита взяла поильник, и, держа на руках Кники, стала ее понемногу кормить. Сперва Кники не хотела есть, но Анита разговаривала с ней и гладила, и в конце концов, Кники понемногу стала всасывать молоко. В эту ночь и последующий день она с места не сдвинулась, не ела сама, сидела в центре распределителя между номеров бигритов, и грела Кники, давала ей лекарства, связавшись с врачом на Планете, кормила молоком из бутылочки. Служители предлагали ей свои хоромы, которые были комфортнее, но Анита только посмотрела на них и они ретировались. Так же она устроила проверку в распределителе, проверила все номера, и особенно номера, откуда выбежали бигриты, и оказалось, что все они содержались плохо. В результате она постановила, что забирает всех на Планету на пристройство, а такой распределительстоит поскорее закрыть, или, в крайнем случае, подыскать туда других планетян. Ведь все же он давал шанс выжить найденным бигритам, находящимся в опасности. С Кники она не расставалась. И в конце концов, через дней пять, та выправилась, и стала здороветь и начала подрастать, потому что бигриты растут очень быстро. Всю эту историю поведала мне сама Кники. Она, как и я, как и очень многие из нашего племени, помнили все от самого своего часа рождения, у нас нет резерва времени на бессознательность. Она сидела в пустыне под камнем, который заносило песком, и найти ее было бы невозможно, но как уже было научно установлено, (нами!), — Анита чувствовала бигритские мыслеволны, и именно поэтому ей это удалось. Интуитивно Кники спаслась из распределителя, и попала в такие хорошие руки. Бистреля Анита пока не видела, хотя проводила время в его резиденции, и видеть не хотела и очень боялась по какой-то странной причине, внутренних ноопардов, хотя те на нее не реагировали. Странно, что у него водилась многая абсолютно разная живность, — но не было именно бигритов. Как-то вечером Илма подошел ко мне и сказал: — Анита все разузнала про себя. Ей рассказала ее мать, Элинор. Анита — это вообще уникальный случай генетически. — Мне можно про это узнать? — Конечно, хотя нам самим пришлось попривыкнуть к этой мысли. Когда Элинор бежала на Раттук, то она умудрилась выкрасть тело человека, жизнь которого она.. оборвала. Я не знаю, почему Элинор сделала так, и не имею понятия, зачем она пошла еще дальше, но ейпомогала ее сестра. Тело Фреста Гая было полностью сохранено, видимо, для исследований, И вот именно камеру с ним выкрала Элинор, чтобы не подвергать его всяким изысканиям. Это было очень секретное дело, я не знаю, как, но им удалось, — видимо, следили не слишком-то и сильно. И когда Элинор собралась беременеть от своего мужа, тут-то они с Родой и поставили этот дикий эксперимент: суть его была в том, что искусственным путем были скрещены клетки, и Анита по факту имеет трех родителей, и один из них, — Фрест Гай. Таким образом,Бистрель породнился с самим дьяволом. Анита, когда узнала про это, даже не знала как реагировать. С другой стороны, это многое в ее характере объясняло — я не имею в виду, что она унаследовала черты Гая, — нет, просто тот факт, что родителей трое, и все эти необычные способности, она в корне не такая, как планетяне. У нее немного другой мозг, на самом деле. Анита, — это мутация. И только из-за ее высочайшего положения ее не обследовали и ничего не замечали. К счастью, внешне она была совсем не похожа ни на Элинор, ни на Фреста, она похожа на родного отца — его больше нет, — простого и очень славного человека, и на матушку Элинор. Вы, внимательные читатели моего безыскусного повествования, спросите, что я подумал, когда у меня в голове рисовались картины маленькой, заболевшей бигриты в руках Аниты? Да, конечно, вы правы, я постоянно вспоминал Труди, которая некогда была почти так жемала, и вспоминал всю историю нашей дружбы. Я спрашивал про нее у Илмы много раз, как там она? Он отвечал, что живет она далеко, в семье с Бутом, и все у них хорошо, и они виделись давно, — а что теперь и где она — он не знает. Его ответ, по правде сказать, огорчал меня, и несмотря на то, что все у Труди вроде было как и положено, я не мог про нее забыть. Не мог выкинуть из головы, и история Кники, хотя и была совсем другой, доставляла мне ворох воспоминаний о том, что я так прочно некогда забыл и что теперь всплывало в тени мюклевого дерева, хотя и не в таких розовых радугах. Тем не менее, это не был повод показывать что-то или расспрашивать, хотя я все же придумал план, и я знал человека, который точно мог мне помочь, — это была Анита. Анита с легкостью могла найти любого на Планете, если бы пожелала, — в ее руках был планетарный архив, и я знал, лелеял, замыслил план, когда и как я могу спросить у нее, где Труди и что с ней. Илма все равно мог бы сделать ровно то же самое, — воспользоваться ее положением и связями.