Его всевидящее око

— Кар! Кар! Ты резко открыла глаза, когда звук прорезал удушливую темноту. На мгновение ты не могла понять, где находилась: чернильная мгла зоны N109 была столь непроницаемой, что окружала со всех сторон. Тут не было света, даже слабого отблеска, проникающего сквозь окна. Только нескончаемая, сокрушающая темнота. Ты застонала, плотнее закутываясь в одеяло, будто оно могло защитить тебя от холода твоей реальности. Не сейчас. Ты просто хотела ещё немного затеряться во снах. В густой тишине комнаты ты различила тихий шелест перьев, и, даже не смотря, ты точно знала, что потревожило твой сон. — Прочь, грёбаная глупая птица... — пробормотала ты в одеяло хриплым и усталым голосом. Но знакомое хлопанье крыльев говорило о том, что ворон никуда не собирался улетать. В изголовье кровати раздался легкий шорох, и затем ты почувствовала внезапно опустившийся вес птицы, опустившейся на подушку рядом. Ее присутствие было очевидным — холодная, зловещая тень в и без того гнетущем сумраке. Не было нужды видеть птицу, чтобы чувствовать её взгляд, наблюдающий, ожидающий. Ты тяжело вздохнула, откинув одеяло с лица ровно настолько, чтобы вглядеться в темноту. Очертания Мефисто были едва различимы — малый силуэт на фоне тусклых очертаний комнаты. Даже без света ты чувствовала, как птичьи глаза-бусинки, которые светились неестественным присутствием разума, следили за каждым твоим движением. — Почему ты постоянно тут? — застонала ты, отвернув голову в сторону, однако не предприняв никаких усилий, чтобы прогнать птицу. Ты не впервые просыпалась и обнаруживала прятавшегося в тени, нервирующего тебя ворона, который всегда находился до дискомфорта рядом. Птица не пошевелилась, только повернула к тебе голову, зашуршав тёмными перьями в тишине. Из неё вырвалось низкое, гортанное карканье — звук, странно приглушенный густым мраком Зоны. Воздух тут казался тяжелее, будто сдавливал тебя, высасывая те оставшиеся крохи энергии. Усталость обволакивала тебя второй кожей, и трудно было даже голову оторвать от подушки. — Давай уже... — пробормотала ты, затихнув, когда усталость охватила тело. Ты слишком устала, чтобы сопротивляться, слишком устала, чтобы беспокоиться. Какую бы странную игру ни затеяла птица, у тебя не было сил сопротивляться. Тихое карканье Мефисто эхом едва слышимо отозвалось в удушающей тишине, но этого было достаточно, чтобы подействовать на нервы. От звука, вызванного скрежетом когтей по подушке, по телу пробежал неприятный холодок, и она ощутила его подобравшееся ближе мрачное присутствие, осев в тени, словно там ему и было самое место. Из-за удручающей черноты зоны N109 снаружи невозможно было разглядеть его как следует, но в этом и не было необходимости. Ты чувствовала его — наблюдающего, выжидающего, как и обычно. Ненадолго в комнате снова воцарилась тишина. Затем, без предупреждения, Мефисто взлетел, и воздух прорезало резкое хлопанье крыльев, после чего он приземлился где-то в другом конце комнаты. Ты не стала следить за ним, крайне обессиленная, чтобы обращать на него внимание. До тех пор, пока его карканье не нарушило тишину снова. И снова. И снова. Непрекращающееся карканье ворона действовало тебе на нервы, и каждый следующий звук звучал громче предыдущего. Ты застонала, сильнее натягивая одеяло на голову в тщетной попытке отгородиться. Но настойчивость птицы не ослабевала. Кар. Кар. Кар. — Ты серьёзно? — пробормотала ты в подушку приглушённым голосом. Но Мефисто неумолимо продолжал, словно насмехаясь над твоим изнеможением. Тяжесть последних нескольких недель давила на тебя: бессонные ночи, бесконечная усталость, тошнота на задворках сознания. Последнее, что тебе было нужно, это чтобы чёртов ворон потревожил оставшиеся крохи покоя. Наконец, тебе надоело. Со стоном раздражения ты села и включила лампу, уже готовая выкрикнуть в адрес надоедливой птицы все непристойности, какие только знала. Но не успела ты произнести и слова, как тебя остановил звук скрежет металла о металл. Твой взгляд метнулся к двери как раз в тот момент, когда открылась маленькая щель и в неё с громким лязгом протолкнули поднос. На подносе стояла тарелка с намазанными маслом французскими тостами и щедро политыми сиропом, яичница-глазунья, блестящая от масла, и три толстых ломтя бекона. Ты моргнула, уставившись на поднос так, будто он был самой абсурдной вещью, когда-либо тобой виденной. Завтрак? Весь этот шум и раздражение — из-за завтрака? Ты взглянула на Мефисто, уже переставшего каркать и самодовольно взгромоздившегося на полку в углу комнаты. Его глаза-бусинки, казалось, сверкали в темноте, и ты могла поклясться, что видела насмешливый огонёк в них. Как будто он гордился тем, что помог тебе проснуться. — Какого чёрта, Мефисто? — пробормотала ты, в отчаянии потирая виски. — Ты разбудил меня... ради завтрака? Ворон в последний раз каркнул, как бы довольствуясь собой. Ты пристально вглядывалась в него до того, как твой желудок заурчал, выдавая раздражение. Насыщенный запах бекона и сиропа наполнил комнату, и, несмотря на усталость и разочарование, твоё тело отреагировало на него. — Невероятно... — вздохнула ты, опуская ноги с кровати. — Наверное, я не могу на тебя сердиться. Но в следующий раз? Поменьше каркай, ладно? Мефисто наклонил металлическую головку, будто анализируя просьбу, после чего распушил перья и замолк. Пока что. Ты подтащила поднос к дивану, сопровождаемая знакомым звоном металлической цепи при каждом шаге. Комнату наполнил маслянистый запах французских тостов в приятном контрасте с холодным, гнетущим полутьмой комнаты. Это были те простые радости, которыми ты изредка позволяла себе наслаждаться. Усевшись, ты поджала под себя ноги и начала есть: тёплый тост таял у тебя на языке, а хруст бекон разбавлял кричащую тишину. Но по мере поглощения еды, мысли принялись блуждать, ускользая от еды, стоящей перед тобой. Они невольно вернулись к нему. К Сайлусу. Сейчас комната опустела, и да, ты нередко завтракала в одиночестве, но чаще всего Сайлус присутствовал там. Он всегда маячил своим присутствием, был неизменной тенью в твоём заключённом мирке. Иногда он молчал, просто наблюдая за тобой холодным, непроницаемым взглядом. Иногда он разговаривал, рассеянно рассказывая о приключениях за пределами зоны N109, о заключённых сделках или сокрушённых врагах. Тебя никогда особо не интересовали детали, — по большей части его речи звучали как фоновый шум, какое-то полузабытое воспоминание, — но даже тогда это было интереснее, чем пялиться на четыре чёрные стены. Ты откусила ещё кусочек и недовольство скривило твоё лицо. Какого чёрта ты думала об этом придурке? Ты разочарованно покачала головой. Теперь ты была одна. Сайлус ушёл куда-то улаживать нужные ему дела, и ты должна была наслаждаться временем без него. Ты должна была наслаждаться тишиной, свободой от его постоянного нахождения рядом. Ты должна была быть благодарна, что его не было рядом, что он не дурачил тебе голову своими постоянными играми, что его холодный, собственнический взгляд не следил за каждым твоим движением. Да пошёл он. Ты вонзила вилку в кусочек бекона и принялась энергично жевать, будто это помогло бы тебе выбросить его из головы. Он был подонком-манипулятором. И всё-таки... несмотря на все приложенные усилия, он поселился в твоих мыслях, как обычно настойчиво отказываясь уходить. Твой взгляд скользнул к пустому месту, где он обычно сидел, и его отсутствие стало облегчением и тревожным напоминанием. Ты презирала его, ненавидела каждое мгновение, проведенное с ним рядом, за то, что он заставлял чувствовать тебя пешкой в некой запутанной, затеянной им игре. Но теперь, когда он ушёл, комната казалась... странной. Перестань. Ты не должна думать о нём. Не сейчас. Не тогда, когда он исчез из твоей жизни — пусть и временно. Но даже пытаясь выбросить его из головы, его последние слова эхом непоколебимого шёпота отдавались в твоей голове: «Возможно, это наш последний разговор, котёнок». То, как он это произнёс с холодной решительностью в голосе, не давали тебе покоя, застряв в памяти. Он назвал тебя этим чёртовым прозвищем после стольких дней игнорирования, и его голос сочился снисходительностью, будто в последнем предупреждении тебе. Или в обещании. Ты ненавидела это. Ненавидела то, что слова эти нависли над тобой, даже сейчас, как будто он оставил частичку себя в комнате, даже после отъезда. «Котёнок». Ты снова встряхнула головой, на этот раз сильнее, пытаясь отогнать воспоминания. «Нет», — сказала ты себе. Ты не позволишь ему добраться до тебя, не так. Он уехал. Сейчас ты одна. «Наслаждайся, пока есть возможность», — с горечью подумала ты, откусив очередной кусочек французского тоста, и ощутив сладость сиропа на языке. Но как бы ты ни старалась, это последнее слово — «котёнок» — продолжало отзываться эхом в голове, напоминая о том, что Сайлуса, может, сейчас и не было, но он ещё не скоро покончит с тобой. Ты вынудила себя сосредоточиться на стоящей перед тобой еде, решительно отбросив все мысли о Сайлусе. Ты быстро прожевала французский тост, чья сладость оставила твои губы липкими. Последовала яичница с беконом, и, хотя еда не сильно удовлетворяла тебя, её хватило для недолго отвлечения. Тепло пищи осело в желудке, и ты лишь желала, чтобы тяжесть в груди рассеялась вместе с ней. — Нет ли чего-нибудь, чем можно запить еду? — пробормотала ты, раздражённая тем, что повара, похоже, снова забыли об этом. Проглотив последний кусочек, ты поставила пустую тарелку обратно на поднос и поднялась с дивана. Звон металлических кандалов напомнил тебе о ситуации, в которой ты застряла. Цепи волочились за тобой по пути в ванную, проходя мимо Мефисто, устроившегося на своём насесте в углу комнаты. Он распушил чёрные перья, спрятал голову под крыло, и на этот раз, казалось, был вполне доволен не тревожить тебя. Ты бросила на него сердитый взгляд, но без особого запала. По крайней мере, теперь, после завтрака, ты могла уделить минутку себе. Яркий свет в ванной резал глаза, стоило только включить его. От холода кафеля под ногами ты вздрогнула, направившись в душ, ощущая всё глубже проникающую в кости усталость. В зеркале отразились твои усталые глаза, тёмные круги под ними, следы бессонных ночей, отпечатавшиеся на твоём лице. Тебе было нужно это — шанс почувствовать себя чистой, смыть с себя грязь последних нескольких дней. Возможно, тогда ты стала бы сильнее походить на себя. Вздохнув, ты принялась раздеваться, потянувшись пальцами к застёжкам по бокам нижнего белья. Ты не могла не почувствовать лёгкую благодарность, когда с лёгкостью расстегнула их. Сайлус хотя бы обеспечил тебя чем-то, что делало жизнь немного более сносной. Тебе не пришлось расхаживать голой две недели, чего ты опасалась с момента, как поняла, что кандалы не позволяли надеть хоть что-то, требующее больше телодвижений. «По крайней мере, он не настолько жесток», — подумала ты, хотя тебе и не хотелось отдавать ему должное за это. Нижнее белье легко расстегнулось и упало на пол, и ты вошла в душ. Горячая вода обдала твою кожу волной облегчения, и на миг ты позволила себе вздохнуть полной грудью, закрыв глаза и наслаждаясь поднимающимся вокруг паром. Тяжесть кандалов слегка оттягивала лодыжку, но ты не обращала внимания, сосредоточившись на снимавшем напряжение тепле, пусть и ненадолго. Пока вода омывала тебя, ты заставляла себя сфокусироваться в настоящем, сосредоточиться на жа́ре, на том малом комфорте, приходившее с одиночеством в душевой. Ты растирала кожу, позволив воде и мылу смывать пот, страх и усталость, которые облепили тебя, как вторая кожа. Ты не думала о нём. Не в тот момент. Душ прошёл без происшествий, где горячая вода стала краткой передышкой в привычной рутине. Ты омывалась ей, не спеша. Торопиться было незачем — ничего не изменилось бы после выхода из ванной. Четыре чёрные стены твоего замкнутого мирка продолжили бы ожидать тебя, угнетая тебя вездесущим бременем заточения. Ты одевалась медленно, лениво застёгивая застёжки нового белья и натягивая остальную одежду. Обыденная задача, но тебе было всё равно. В чём смысл? Ничего не изменится за пределами этой маленькой комнаты. Никогда. Вздохнув, ты прошла через дверь и вернулась в главную комнату. Тусклый свет лампы почти не освещал помещение, но кое-что привлекло твоё внимание возле двери — аккуратно поставленная на полу маленькая бутылочка. Ты подошла, и звон твоей цепочки эхом откликался в тишине, когда ты наклонилась поднять её. Это была маленькая упаковка яблочного сока. Ты ненадолго уставилась на неё, повертев в руках. А, так шеф-повара наконец-то вспомнили о твоём питье. Ты изучила этикетку и заметила слово «натуральный», напечатанное жирным шрифтом спереди. Усмешка сорвалась с твоих губ и ты приподняла бровь. Натуральный? Серьёзно? Ты не просила чего-то вычурного. Просто яблочного сока. Чего-то обычного, небольшого утешения в мире, который оказался совсем другим. Но мысль о том, что повара расстарались на натуральный продукт, почти что рассмешила. Как будто качество сока каким-то образом компенсировало всё прочее. Как будто одна тщательно отобранная бутылочка избавила бы от цепи на лодыжке или от удушающего мрака, царившего в каждом уголке зоны N109. Со слабой ухмылкой ты покачала головой, отвинтив крышку. Ты поднесла к губам бутылку с лениво плескавшейся внутри жидкостью, и знакомый вкус яблок заполнил твои органы чувств. Неплохо. На самом деле, возможно, лучшее, что ты пробовала за последние дни. Тем не менее, абсурдность ситуации не исчезла, и от тебя не ускользнула доля комизма происходившего. Натуральный яблочный сок — это самое лучшее, что было в этом месте. Это почти заставило тебя рассмеяться — почти. Ты сделала ещё глоток и, слегка оттягиваемая кандалами при движении, вернулась к дивану, где стоял поднос с завтраком. Ты села, уткнувшись в пустую тарелку, держа в руке бутылку яблочного сока. На миг воцарилась тишина, и мысли, которые ты отгоняла, начали возвращаться. Но нет. Ты бы не позволила взять им верх. Не сейчас. Пока что. Вместо этого ты сосредоточилась на мягкой сладости сока, на едва заметном привкусе яблок, которые помогли остаться в настоящем. Небольшое утешение в мире, в котором всё прочее было невозможно. Время проходило, хоть ты и не была уверена, сколько конкретно. Минуты? Часы? Из-за застывшей в комнате тишины было невозможно определить. Тусклый свет не переменялся, стены не сдвигались. Всё, казалось, застыло в моменте, оставив тебя парить в тумане монотонности, едва существовавшей в реальности за пределами сознания. Только услышав знакомый скрежет металла о металл, ты поняла, что в маленькое отверстие в двери протиснули обед. Ты взглянула на поднос и вздохнула. Очередной приём пищи, очередное напоминание о том, насколько рутинным стало твоё пребывание в плену. Сэндвичи с курицей-гриль и салатным гарниром, а пикантный аромат уксусной заправки донёсся даже до тебя, когда ты села на диване. Из напитков — вода. Ты едва её заметила. Отдав шеф-повару грязную тарелку, ты взяла новое блюдо. Ты ела, потому что так было нужно, механически пережёвывая пищу и мыслями уносясь далеко от стоящей перед тобой тарелки. Ксавье. Его имя внезапно, непрошенно всплыло в мыслях, и острый укол беспокойства пронзил грудь. Ты попыталась проглотить тревогу вместе с курицей, но она, тяжёлая и настойчивая, осела. В порядке ли он? Ты не разрешала себе часто думать о нём с тех пор, как попала сюда. Мысль о том, что он искал тебя, отчаянно пытаясь разобраться в произошедшем, была невыносима. Последнее, чего ты хотела, — это чувствовать надежду. Опасно было надеяться, потому что эта кривая дорожка вела к отчаянию. Но сейчас, сидя в одиночестве в душной комнате, твои мысли невольно возвращались к нему. Перестал ли он искать тебя? Ты заставила себя откусить ещё в попытках сосредоточиться на настоящем. Но эта мысль не давала тебе покоя. Ксавье был непреклонен. Он бы не остановился, только если... Нет. Ты покачала головой. Ты прекрасно знала его. Если существовал хоть малейший шанс того, что ты была жива, Ксавье бы начал поиски, перевернул бы весь мир, чтобы найти тебя. Он не из тех, кто сдаётся. Он не мог сдаться. Но всё же, даже стараясь цепляться за эту идею, в голову закрадывалась безрадостная мысль. Медленно, коварно, словно яд, проникающий в вены. Что, если... он не мог найти тебя, потому что Сайлус не позволял ему? По телу пробежал холодок тревоги. Даже если бы каким-то чудом Ксавье отследил твоё местоположение, он ни за что не смог бы приблизиться к этому месту без ведома Сайлуса. У Сайлуса повсюду были глаза. Он контролировал всё в зоне N109. Никто не мог войти или выйти без его разрешения. Если бы Ксавье отыскал тебя, Сайлус остановил бы его. Или того хуже. Твой желудок скрутило, и еда на тарелке внезапно стала неаппетитной. Ужасающая мысль начала проедать разум, крепко держа тебя в заложниках. Ты попыталась отогнать её, но она всё равно пробилась на поверхность. Вдруг Сайлус... убил его? Ты с трудом сглотнула, и острый привкус уксуса обжёг твоё горло. Мысль камнем осела у тебя в груди. Так вот почему ты не ощущала никакой надежды? Почему всё казалось таким тщетным, таким окончательным? Потому что где-то там, снаружи, Ксавье... нет. Ты не могла позволить себе верить в это. Не сейчас. Не в тот момент, когда возможная вероятность его смерти могла полностью выбить тебя из колеи. Но, тем не менее, эта мысль не давала покоя, наполняя тишину ужасом. Сайлус не колебался бы, если бы разглядел в Ксавье угрозу. Холодная, расчётливая манера, с которой он двигался, лёгкость, с которой он устранял препятствия на своем пути, — вполне возможно, что Ксавье стал просто очередной жертвой в игре Сайлуса. Ты отложила сэндвич, так как аппетит пропал. Мысли путались, а сердце бешено колотилось о рёбра, пока ты сидела, уставившись на тёмные стены, окружавшие, как тебе казалось, целую вечность. Если Ксавье мёртв, что тогда? Что у тебя оставалось? Ничего, кроме этих четырёх стен и извращенной версии Сайлуса понятия заточения. Нет. Ты не мог так рассуждать. Не сейчас. Ты не могла сдаться. Ещё нет. Ксавье был жив. Он находился где-то там, продолжал сражаться, продолжал поиски. Он не остановится. Он не оставит тебя. Ты отказывалась верить в иное. Но как бы ты ни старалась отогнать мысли, семя сомнений уже было посеяно. И оно никуда не делось. Ты схватилась за живот, когда его низ пронзила острая боль. Но она прошла так же быстро, как и возникла. Списав всё на еду, ты решила прилечь. Пятый день. По крайней мере, по твоим подсчётам. Время превратилось в странное расплывчатое нечто, утекающее сквозь пальцы, где один день не отличался ничем от другого. У тебя не было возможности узнать, сколько времени прошло с отъезда Сайлуса, или даже какой шёл день недели. Ты просто смотрела в потолок, и медленно сходила с ума от невыносимой скуки. Тьма зоны N109 снаружи была неумолима, давила со всех сторон, а гнетущая тишина лишь усугубляла ситуацию. У тебя закончились темы для размышлений, в голове крутились одни и те же воспоминания, одни и те же мысли, — «Где Ксавье? Действительно ли Сайлус ушёл?» — пока не превратились в шум. Белый шум. Ты повернула голову, и твой взгляд упал на Мефисто, примостившегося неподалёку. Он чистил пёрышки, совершенно не обращая внимания на твоё неторопливое погружение в безумие. — Эй... — пробормотала ты, нарушив молчание. Птица остановилась, и взгляд красных глаз метнулся в твою сторону. — Тебе нужно было сказать своему хозяину, чтобы он оставил мне часы, — саркастично произнесла ты. — Календарь... книги. Что-нибудь. Я тут с ума схожу. Мефисто замер, слегка склонив голову набок, словно обрабатывая сказанное. Он моргнул, уставившись на тебя пугающе умными глазами. На краткий, абсурдный миг ты задумалась: понял ли он тебя. Тихо, горько усмехнувшись, ты отвернулась от него. — Да, так я и думала. Снова воцарилось молчание, и мгла стала только гуще. Тело казалось вялым, разум — затуманенным от усталости. Сон стал твоим единственным спасением от однообразия жизни, и ты позволила ему овладеть собой. Ты странно себя ощущала. Будто что-то не так было с животом. Несмотря на это, твои веки затрепетали и закрылись, и вскоре ты погрузилась в беспокойный сон, где ты не была обременена событиями своего мира. Когда ты проснулась, в комнате было по-прежнему темно — как и всегда. Но что-то изменилось. Твой взгляд упал на дверь, и ты удивлённо заморгала. Прямо у двери лежал небольшой пакет с чем-то. Видимо, с едой. Ты привыкла к тому, что еду подавали через металлическую щель в двери без всяких церемоний. Но то была не еда. Ты медленно села, потёрла глаза, чтобы прогнать сон, и уставилась на пакет. Твой пульс подскочил, пока тебя снедало любопытство. Ты прошаркала через комнату, едва слышно позвякивая цепочкой, когда присела на корточки перед пакетом. Календарь. И старая, слегка покоцанная пластинка. На пластинке имелась записка: «Послушай это, если скучно. Должно помочь. Сайлус». Ты недоверчиво уставилась на вещи, пальцы зависли над календарем, как будто от одного твоего прикосновения он бы растворился. Календарь? Такая простая вещь, но столь монументальная в месте, где время потеряло смысл. Мефисто тихо каркнул с насеста, однако ты проигнорировала его, занятая мыслями. Ты потянулась за календарем, открыла его и обнаружила страницу с закладкой и дату, обведённую ярко-красными чернилами. Февраль. Был февраль. Осознание этого нахлынуло на тебя волной, и ты замерла, уставившись на дату. Сколько времени прошло с тех пор, как ты оказалась здесь? Дни? Недели?Невозможно было понять. Время ускользало от тебя, не оставляя ничего, кроме пустоты бесконечной темноты. И вот, внезапно, дата смотрела прямо тебе в лицо, насмехаясь над твоей неспособностью уследить за временем. Сердце гулко забухало в груди. Сайлус, видимо, попросил шеф-повара оставить эти вещи для тебя. В напоминании. Возможно, это был коварный ход в его играх разума? Напомнить о том, что, что бы ты ни делала, он всегда наблюдал? Или это действительно был жест доброты? Ты взглянула на Мефисто, который снова очищал свои пёрышки, как будто не заметив твоего потрясения. Тебе в голову пришла абсурдная мысль: «Мог ли он общаться телепатически с Сайлусом?» Нет. Ты покачала головой, пытаясь отогнать нелепость идеи. Вероятно, в его глаза была встроена камера. У Сайлуса были глаза повсюду. Это был очередной его способ подчеркнуть тот факт, что ты никогда не была одна, как бы сильно тебе того ни хотелось. Но даже при осознании этого внутри тебя закипало лёгкое, головокружительное возбуждение. Календарь. Настоящая дата. Немного, но уже что-то. Что-то настоящее. Что-то, за что можно было ухватиться в месте, где всё казалось таким далёким, таким недосягаемым. Ты поспешно раскрыла календарь полностью, перелистывая страницы, отмечая потерянные дни. Февраль. Ты проторчала здесь дольше, чем думала. Но насколько дольше? Ты вцепилась в него, перелистывая страницы снова и снова, как будто где-то там были спрятаны ответы, которые ты так искала. Ты вздохнула, откинувшись на спинку дивана и держа календарь на коленях. Маленькая победа того, что у тебя появилось хоть что-то, чтобы отслеживать дни, казалась спасательным кругом. Ты взглянула на пластинку. Очередной кусочек головоломки. Это была обычная старая пластинка или нечто большее? Пока что это не имело значения. Теперь у тебя, по крайней мере, появилось что-то, что удерживало в реальности. Но тревожная мысль осталась в глубине подсознания: «Сколько же времени прошло на самом деле?» Твой взгляд переместился на проигрыватель в углу комнаты, который стоял там со времени твоего появления здесь, но оставался нетронутым. Вдоль стен тянулись полки, заполненные пластинками, на которые ты даже не удосужилась взглянуть. Они казались реликвиями из прошлого, бесполезными во мраке твоего настоящего. Кроме того, ты даже не знала, как пользоваться проигрывателем, а если бы и знала, одна только мысль о прослушивании музыки казалась тебе далёкой, оторванной от суровой реальности здешней жизни идеей. Но сейчас, держа пластинку в руках, мысль о том, чтобы прослушать её, что-то всколыхнула в тебе. В комнате стояла невыносимая тишина — какой и была всегда. Может, музыка, любая музыка, разрушит монотонность, пусть и ненадолго. Не может быть, чтобы было так трудно разобраться с проигрывателем. Ты медленно встала, слегка натянув цепочку, и направилась к проигрывателю. Рядом с ним возвышались полки с пластинками, нетронутые и собирающие пыль, но теперь твоё внимание сосредоточилось исключительно на проигрывателе. Ты недолго пилила его взглядом, ощущая лёгкую неуверенность. Ты видела проигрыватели в фильмах, но никогда ими не пользовалась. И всё же, насколько сложным мог оказаться процесс? Осторожно поставив пластинку на проигрыватель, дрожащими пальцами ты нащупала иглу и пыталась поставить её так, как помнила по старым фильмам. Игла несколько раз соскользнула, едва царапнув по поверхности пластинки, отчего ты поморщилась. — Давай же... — бормотала ты себе под нос, чувствуя нарастающее разочарование, пока возилась с проигрывателем, регулируя скорость и положение. На мгновение ты подумала совсем опустить руки. В чём был смысл всего этого? Вряд ли прослушивание какой-то мелодии могло что-то изменить. Но только ты собралась убрать иглу, как пластинка закрутилась. Ты затаила дыхание, когда комнату наполнил тихий треск, а затем — музыка. Завораживающе красивая музыка, медленная и мелодичная, плыла по воздуху, мягкие звуки органа эхом отдавались в тишине. Мелодия глубоко резонировала с чем-то внутри, что слишком долго хранило молчание. Она окутывала, заполняя пустоту, пробуждая эмоции, которые ты давно похоронила. Ты стояла, замерев, пока музыка наполняла комнату. Странно было слышать что-то настолько прекрасное в месте, которое стало настоящей тюрьмой. На этом контрасте музыка казалась почти призрачной, будто здесь ей было не место. Будто это было эхо другой жизни, другого времени. Мгновение ты просто слушала. Звуки захлёстывали тебя, навязчивые ноты будоражили что-то глубоко внутри. Это было почти невыносимо. Бремя одиночества, страха, неуверенности — всё это всплывало на поверхность с каждой новой нотой. До сих пор ты не осознавала, как сильно сдерживалась, как сильно душила эмоции. Призрачный мотив стал напоминанием. Напоминанием обо всём потерянном, обо всём украденном. Но он также... странным образом успокаивал. Впервые тебя что-то тронуло в этом месте — по-настоящему тронуло. Ты прикрыла глаза, позволив музыке осесть: каждая нота наполняла смыслом, каждый аккорд отдавался внутри эхом. На короткий миг и мгла зоны N109 не имела значения. Как будто четыре мрачные стены, окружавшие тебя, исчезли, оставив в мире, где существовала только музыка. Горько-сладкая мелодия нарастала, заполняя каждый уголок комнаты, неся в себе невысказанную, очень знакомую тебе печаль. Она окутывала тебя, как мягкое одеяло, затягивая в свои завораживающие объятия, и впервые за целую вечность ты позволила себе чувствовать. Позволила музыке пробудить в тебе что-то, что слишком долго было под замком. Пока пластинка тихо проигрывалась, ты присела на край дивана. Твои пальцы рассеянно водили по календарю, лежащему на коленях, в то время как мысли витали где-то между душераздирающей мелодией и странным чувством спокойствия, которое она приносила. Прошло уже два дня с тех пор, как ты впервые проигрывала пластинку. Два дня попыток отвлечься от извечного однообразия твоего существования в зоне N109. У тебя появилась привычка: просыпаясь, ты зачёркивала прошедший день на календаре шариковой ручкой, найденной на столе Сайлуса, как будто это могло каким-то образом приблизить тебя к свободе. Или, по крайней мере, привести к пониманию того, как долго ты пробыла в заточении. Циркадный ритм был единственным способом определить время дня. Иногда в твоей голове всё ещё раздавалась мелодия с пластинки, но больше ты к ней не притрагивалась. В музыке было что-то, выбивающее из колеи. Слишком эмоциональная. Слишком откровенная. Поэтому пока что ты решила отложить её в дальний ящик. В попытке отогнать скуку, терзавшую разум, ты, наконец, согласилась присоединиться к Люку и Киерану в игре в карточки с котиками — то, чем они донимали тебя последние несколько дней. Ты решила, что это явно лучше, чем пялиться в стену в пустом ожидании. Поначалу игра доставляла почти удовольствие. Неуклюжие попытки Люка шутить и спокойная сосредоточенность Киерана создали интересную динамику, и на короткое время ты расслабилась. Это была небольшая передышка — играть в карты в полумраке комнаты с этими двумя, чьё присутствие отвлекало от гнетущих мыслей. Но потом, постепенно, тебя захватили ощущения. Знакомая боль. Тупые, непрекращающиеся спазмы, скручивающие нижнюю часть тела в неприятном напоминании. Ты поёрзала на стуле, пытаясь не обращать внимания на дискомфорт, но следом навалилась внезапная, неподъёмная усталость. Она навалилась на веки, и мышцы стали вялыми. Ты тихо вздохнула, зная, что грядёт. — Извините, ребята, — сказала ты, стараясь говорить непринуждённо, пока собирала карты. — Думаю, на сегодня я всё. Просто... чувствую себя не очень. Люк слегка наклонил маску и взглянул на тебя. — Вы в порядке? Киеран с непроницаемым выражением лица следил за тобой взглядом, когда ты встала из-за стола. Ты быстро кивнула, не желая вдаваться в подробности. — Да, просто устала. Увидимся позже. Не дожидаясь ответа, ты направилась в маленькую ванную. Спазмы в низу живота стали лишь сильнее, пульсируя при каждом шаге, но ты радовалась. «Значит, по меньшей мере, что-то происходит», — едко подумала ты. В ванной ты слышала, как закрылась дверь за близнецами, пока твоё тело ныло, опустившись на унитаз. Ты резко выдохнула и слегка наклонилась вперёд из-за до сих пор скручивающие нутро спазмов. Затем, взглянув на нижнее бельё, ты увидела крошечные тёмные пятна крови на ткани. На тебя нахлынуло облегчение, куда сильнее ожидаемого. Снова то самое время месяца? Уже? Ты выдохнула, не осознавая, что задержала дыхание, чувствуя, как напряжение покидало тело. Кровь означала, что у тебя начались месячные. Означала, что всё по-прежнему нормально функционировало, несмотря на хаос в твоей жизни. И самое главное — означала, что ты не была привязана к нему. Ты не беременна. Ты не носила его ребёнка под сердцем. При этой мысли тебя слегка замутило, и ты прислонилась к прохладной кафельной стене, закрыв глаза. Сайлус пытался посадить в тебя семя, и ты знала это. Но твоё тело сопротивлялось, и теперь, узрев кровь, ты знала наверняка: ты не была связана с этим монстром так, как он того планировал. Облегчение смешалось с гневом. Как он посмел даже пытаться привязать тебя к себе подобным образом? Как будто, заставив тебя выносить его ребёнка, он бы укрепил каким-то образом ту извращённую власть, имевшую над тобой. Но сейчас? Сейчас ты была свободна от подобного. Ты прижала руку к низу живота, ощущая слабую боль от спазмов, и почувствовала благодарность. Немного, но хоть что-то. Маленькая победа в месте, где было так мало хорошего. Ты снова медленно оделась, слегка морщась, когда тело потряс очередной спазм. Ты была измучена, — тело снова просило забыться во снах, — но чувствовала себя легче. Даже свободнее. Кровь означала, что ты не была пешкой Сайлуса, не в желаемом ему смысле слова. И тогда этого хватало. Прошла первая неделя без Сайлуса, но прошедшие дни слились воедино. Ты проснулась, чувствуя себя даже более опустошённой, чем до этого. Независимо от количества времени, проведённого в постели, ты не могла избавиться от всеобъемлющей усталости. Казалось, что всё тело сдавило тяжестью, конечности наливались усталостью и отказывались повиноваться, будто сон стал не более чем кратким перерывом в бесконечном цикле утомления. Ты протёрла глаза, за которыми пульсировала тупая боль от бессонных ночей. «Это просто бессонница», —сказала ты себе, убеждая, что усталость вызвана тем, что ты постоянно ворочалась, мучаясь каждую ночь. В конце концов, как возможно было высыпаться в таком месте? Но в глубине души ты знала, что усталость была другой. Это была не обычная сонливость после бессонной ночи — она была более глубокой и постоянной. Сколько бы времени ты не старалась отдыхать во сне, ты всё равно просыпалась с ощущением, что не спала вовсе. Со стоном ты заставила себя встать с кровати, медленно и тяжело передвигаясь, словно телу приходилось вырываться из сна, так и не полученного. Ты поморщилась, прижав руку к животу при движении. После каждого приема пищи всё усиливалось вздутие живота. Каждый раз, стоило поесть, и желудок неприятно вздувался, будто что-то изнутри давило на него. К концу дня ты едва могли выносить вездесущий дискомфорт. «Это чёртовы месячные», — подумала ты, скривив лицо и положив руку на живот. — «Определённо они». Из-за месячных у тебя всегда вздувался живот. Это не ново. И, учитывая весь испытанный тобой стресс в последнее время, было ясно, что всё шло не совсем как по маслу. Тем не менее, на этот раз вздутие живота ощущалось по-другому: более интенсивно, более стойко, будто отказываясь проходить. Даже через несколько часов дискомфорт не покидал тебя, отчего ты чувствовала, словно тело распухло. Ты побрела в ванную, пытаясь сосредоточиться на чём угодно, кроме ноющей усталости и вздутия живота, которые делали твои движения скованными и неловкими. Живот ненадолго свёл спазм, но тот был притупленным, едва заметным. Ты вздохнула, стягивая нижнее белье, чтобы сменить прокладку в ожидании увидеть, как обычно, кровь. Но её почти не было. Ты моргнула, уставившись на чистую прокладку. Вчера было больше крови — это точно. Первый день месячных начинался как обычно, но сейчас их почти не было. А? Какое-то время ты сидела, уставившись на нетронутую белизну прокладки. Твои пальцы скользнули по резинке нижнего белья, и ты пришла в замешательство. Спазмы тоже почти прекратились, осталась лишь лёгкая боль, не имеющая ничего общего с той, обычно присутствующей во время месячных. Где кровь? Ты прижала руку к низу живота, всё ещё ощущая дискомфорт от вздутия под пальцами. Крови должно было быть больше. Должно было быть хоть что-то. Но всё, что осталось, — это едва заметное пятнышко и снедающее чувство беспокойства. «Всё в порядке», — сказала ты себе, встав и стараясь избавиться от чувства неправильности. — «Месячные могут быть нерегулярными. Это просто из-за стресса». Дело точно было в стрессе. Бессонные ночи, тяготы жизни в зоне N109, постоянное напряжение — всё это давало о себе знать. Тело просто реагировало на эмоциональный и физический стресс. В этом и проблема. Однако тихий голосок сомнений в глубине сознания всё равно становился всё громче. У тебя всегда был непостоянный цикл, но сейчас? Всё казалось неправильным. Вздутие живота, истощение, почти полное отсутствие крови — всё это было странно. И ты всё равно вынуждала себя игнорировать всё. «Из-за чего ещё это могло происходить?» Ты покачала головой, выдавив смешок, и уставилась на почти не тронутую прокладку. «Всё в порядке. Просто стресс». Но сколько бы ты ни старалась уверить себя в этом, ноющий дискомфорт не уходил. И пока ты меняла прокладку и мыла руки, с каждым сделанным вздохом один вопрос терзал тебя. «Где кровь?» Не помогало и то, что с того дня при каждом приёме пищи живот немного скручивало. Может быть, шеф-повара всё-таки были не такими уж отличными кулинарами. Но со временем тошнота становилась невыносимее. Она уже не приходила с попеременным неудобством, — она стала постоянной. Она бушевала в желудке с момента пробуждения, подкрадываясь ещё до того, как ты успевала подумать о еде, и превращала саму мысль о ней в настоящую бойню. Теперь каждый приём пищи вызывал волну тошноты, которая долго не проходила после того, как ты заставляла себя проглотить несколько кусочков. Пища, употребляемая некогда по необходимости, теперь казалась невыносимой. И дело было не только в тошноте. Оставшиеся у тебя маленькие радости жизни — как например, лежать на животе, стоило тебе наконец упасть в постель, — тоже пропали. Твои груди стали настолько чувствительными, что даже мысль прижаться ими к матрасу, вызывала дрожь. Переворачиваться на постели стало непросто, и любая попытка принять нормальное положение для сна приводила к разочарованию и боли. Ты присела на край кровати, осторожно натягивая рубашку, надеясь, что ткань не будет сильно раздражать соски. Похоже было на то, что ты медленно рассыпалась на части изнутри. Из-за непроходивших тошноты, высокой чувствительности и вздутия живота тело, казалось, ополчилось против тебя. То же происходило и со всем остальным. Даже обычные дела — как простая игра в карточки с котиками с Люком и Киераном — стали невыносимыми. Ты надеялась, что игра поможет отвлечься от постоянного дискомфорта, но ничего не сработало. При каждой игре ты отвлекалась на мысли, крутившиеся вокруг Сайлуса, его отсутствия и подкрадывающейся пожирающей тебя неуверенности. Близнецы, по крайней мере, относились к тебе с терпением. Они сидели напротив, раздавали карты и непринужденно болтали, не обращая внимания на бурю, разразившуюся в твоих мыслях. Но сегодня напряжение ощущалось иначе. Всё ощущалось иначе. Ты уставилась на карты, едва следя за разворачивающейся перед тобой игрой. У тебя кружилась голова, а живот неприятно скручивало. Ты снова проиграла — ничего удивительного. Обычно ты просто отмахивалась от проигрыша саркастической шуткой о том, что близнецов было невозможно обыграть. Но в этот раз ты почувствовала, как что-то внутри тебя надломилось: что-то крошечное, но неоспоримо существовавшее. Ты не сумела остановить нахлынувшие слёзы. — Чёрт возьми, — пробормотала ты дрожащим голосом. Ты быстро утёрла уголки глаз, пытаясь сдержать слезы, но слишком поздно. Быстро и тяжело капали они, стекая по щекам быстрее, чем ты успевала избавиться от них. Люк и Киеран обменялись испуганными взглядами поверх масок. Их игривое поведение испарилось, и они бросились к тебе. — Воу, хей, это же всего лишь игра! — сказал Люк мягко и настороженно, протянув руку, явно не зная, как реагировать на внезапную истерику с твоей стороны. — Ничего страшного, мы можем сыграть ещё, да? Киеран ничего не сказал поначалу: просто придвинулся ближе, успокаивая своим присутствием больше всего остального. Он деликатно положил руку на твоё плечо, и спокойно, но обеспокоенно спросил: — Ты в порядке? Ты быстро затрясла головой, подавив рыдание и пытаясь заговорить. — Я в порядке. Я в порядке, правда. Просто... Я не знаю, — слова казались неубедительными, пустыми, даже для тебя. Ты не понимала, что происходило: откуда этот внезапный взрыв эмоций, откуда это чувство полного отсутствия контроля. Это было не похоже на тебя. — Просто всё накатилось, — прошептала ты скорее себе, чем им. Близнецы остались рядом: Люк неловко потирал затылок, а Киеран молча протянул тебе салфетку. Ты вытерла лицо, смущённая внезапным припадком. Это была не ты. Ты была не из тех людей, кто расстраивался из-за карточного проигрыша, но теперь ты разрыдалась перед людьми, которые, очевидно, не знали, что с тобой делать. — Простите, — пробормотала ты, ощущая заливающий шею жар смущения. — Не знаю, почему... Просто в последнее время всё было не так. Близнецы обменялись ещё одним взглядом, но не стали давить. Они просто кивнули и ободряюще улыбнулись. — Мы понимаем, — мягко сказал Люк. — Многое произошло. Тебе не нужно ничего объяснять. Но, сидя там, шмыгая носом и пытаясь привести себя в порядок, головокружение только усилилось. В голове у тебя роились тысячи мыслей, и ни одна из них не давала покоя. Что с тобой? Тошнота, усталость, чувствительность, слёзы. В них не было никакого смысла. Ты списывала всё на стресс и месячные, но теперь сомнения снова закрались в голову. И вместе с данными сомнениями пришла назойливая мысль, которую ты избегала несколько дней: «Когда вернётся Сайлус?» Когда ты видела его в последний раз, он ушёл, не дав тебе никаких ответов. От его холодного, отстранённого поведения у тебя по спине бежали мурашки, и воспоминание о его последних словах прокручивалось в твоей голове снова и снова, словно насмешка, от которой невозможно было сбежать. «Возможно, это наш последний разговор, котёнок». Ты зажмурила глаза, стараясь прогнать воспоминания об этих словах, но они звучали громче, чем когда-либо. Он умер? С ним что-то случилось? Нет... Невозможно. Сайлус был не из тех людей, что легко сдаются. Он всегда был на десять шагов впереди, всегда контролировал ситуацию. Но тогда почему его слова преследовали тебя, словно окончательное прощание? Твою грудь сжало, желудок скрутило, стоило бремени происходившего навалиться на тебя. Тебе нужны были ответы, но их не было. И без Сайлуса рядом, — без уверенности, что он однажды возвратится, — не оставалось ничего, кроме как сидеть в смятении, беспокойстве и грызущем страхе того, что происходило что-то крайне, крайне скверное. Дни проплывали как в тумане, и ты уже измучалась от ужасного самочувствия. А эта жажда? Ты не могла перестать пить. Ты то и дело просила Мефисто передать весточку шеф-повару, чтобы он приносил ещё напитков. Воду, соки, всё, что угодно. Тебя терзала постоянная жажда, столь же неумолимая, как и остальные изменения, которые ты не могла понять. Чем больше требовал твой организм, тем больше ты расстраивалась. «Что, чёрт возьми, со мной не так?» — пробормотала ты себе под нос, уставившись в зеркало после того, как отодвинула очередную порцию еды, которую не смогла доесть. Отражение уставилось на тебя: усталое и осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, которых не было там ещё несколько недель назад. Тело казалось тебе чужим: тяжёлым, вялым, как будто больше ты не могла его контролировать. Ты не понимала, что с тобой происходило, но ненавидела это. Ненавидела себя за то, что чувствовала себя беспомощной в своём же теле. Будто твоё тело медленно и болезненно предавало тебя. И становилось всё труднее и труднее держать себя в руках. Ты отступила от зеркала, и тяжесть всего — всего тобой подавляемого, — внезапно обрушилась на тебя. Рыдание вырвалось из горла, и не успела ты его сдержать, как ты уже разваливалась. Снова. Ты сползла на пол, прижав руки к лицу, пытаясь сдержать слёзы, но они хлынули быстрее, чем ты могла их утереть. Разочарование, изнеможение, бесконечное замешательство — всё это выплеснулось наружу. Пока ты плакала, руки тряслись, а тело слишком обмякло, чтобы удерживать тебя в прямом положении. Ты рассыпалась на кусочки, и не осталось ничего, что могло бы удержать тебя целиком. После того, как ты, казалось, целую вечность просидела на полу, и слёзы текли по лицу, ты взглянула на календарь. Заплаканным взглядом ты уловила обведённую дату — день, когда Сайлус должен был вернуться. Сердце упало, в груди разверзлась дыра, когда осознание ударом сокрушило тебя. Три дня. Прошло уже три дня с тех пор, как он должен был вернуться. У тебя перехватило дыхание, стоило этой мысли поглотить тебя. «Дерьмо. Он умер». Это единственное объяснение, имевшее смысл. Сайлус умер, и теперь ты была заперта здесь, в этой жалкой, удушающей тюрьме, навечно. И что гораздо хуже, — что загнало нож глубже — это то, что тебе было не всё равно. Тебя не должно было заботить это. Ты знала это. Сайлус похитил тебя, манипулировал тобой, оставил шрам на твоей руке и, что ещё хуже, шрамы в твоём подсознании. Он контролировал тебя, превратил твою жизнь в нечто неузнаваемое. И вот ты была там, плакала — по-настоящему плакала — из-за того, что он не вернётся? «Да пошёл он», — подумала ты, сердито вытирая слезы. — «Почему тебя это вообще волнует?» Но даже пытаясь убедить себя, слёзы продолжали литься. Почему тебя это тревожило? Что с тобой не так? Почему мысль о том, что Сайлус мёртв, о том, что он никогда больше не войдёт в эту дверь, разрывала тебя на части таким образом, что ты не могла объяснить этого даже себе? У тебя закружилась голова, груз эмоций обвалился на тебя, утягивая на дно. Ты ненавидела его. Ты ненавидела всё, что он с тобой проделал. Он украл у тебя твою жизнь, резал твою кожу, лишил тебя свободы. Ты должна была радоваться тому, что его больше нет. Ты должна была желать ему смерти. Но не желала. Ты прислонилась головой к стене, прижав руки к груди, пытаясь унять бурю внутри. Тошнота вновь вернулась, скрутив желудок и затрудняя дыхание. Было ощущение, будто твоё тело больше не принадлежало тебе, будто ты потеряла контроль над собой во всех отношениях. Слёзы струились по твоим щекам, пока ты трясла головой и шептала самой себе: «Что со мной не так?» Ответа не последовало — только удушающая тишина зоны N109, гнетущая со всех сторон. И в этом безмолвии одна мысль повторялась снова и снова, преследуя тебя с каждым сделанным вздохом: «Возможно, это наш последний разговор, котёнок». «ПОШЁЛ ТЫ!» — не успела ты осознать, как из твоей глотки вырвались слова: грубые и наполненные такой яростью, о которой ты и не подозревала, что она всё ещё теплилась в тебе. Ты вскочила на ноги с затуманенными от слёз и ярости глазами и схватила календарь со стены. Ни в чем не повинный предмет, единственная вещь, что помогала тебе чувствовать течение времени, теперь виделась насмешкой. Каждая зачёркнутая дата, каждый обведённый кружком день — всё это было ложью. Он не вернётся. Не раздумывая, ты швырнула календарь через всю комнату со всей силы, на которую была способна. Он с глухим стуком ударился о противоположную стену и упал на пол, сминая при падении страницы. Звук эхом разнёсся по комнате, но его было недостаточно, чтобы заглушить рёв в твоей голове. Ты стояла с тяжело вздымавшейся грудью, с отдающимся стуком сердца в ушах. Комната казалась слишком маленькой, слишком угнетающей, а темнота давила со всех сторон. Тебе хотелось снова закричать, перевернуть всё в комнате, разорвать тут всё на части, пока не осталось бы ничего, что напоминало бы тебе о нём, об этом месте, об ужасной правде, от которой ты не могла убежать. Сайлус. Его имя оставляло горький привкус у тебя во рту. Он контролировал тебя, превратил твою жизнь в кошмар, а теперь у него хватило наглости оставить тебя здесь — одну. Гнев пылал в твоей груди, смешиваясь с печалью, замешательством, всепоглощающим чувством потерянности. Ты хотела ненавидеть его. Ты и ненавидела его. Но в то же время мысль о том, что он навсегда покинул тебя, о том, что он больше никогда не войдёт в эту дверь, опустошала тебя. Почему? Ужасная боль пронзила твою грудь. Твоё сердце. Настоящая, увлекающая за собой, переполняющая тебя до краёв под всей той ненавистью при мыслях о Сайлусе. Ты стояла неподвижно, сжав руки в кулаки, и смотрела на смятый календарь на полу, не переставая плакать. Сцена беспорядка отражала испытываемое тобой внутри — разбитая вдребезги, без возможности собрать всё воедино. «Пошёл ты», — прошептала ты срывающимся голосом. Уже не только из-за Сайлуса. Из-за всего. Из-за Зоны N109, из-за твоего искалеченного тела, из-за бесконечной спирали замешательства и страха, завладевшие твоей жизнью. Ты больше не знала, на кого орать, кого винить, потому что всё будто разрушалось. Ты вытерла заплаканное лицо тыльной стороной ладони, прерывисто дыша. Календарь безжизненно лежал на полу, напоминая об уходящем времени и невыполненных обещаниях. И вместе с этим, напомнив о словах, с которыми Сайлус оставил тебя; о тех, что эхом отдавались в твоей груди. «Возможно, это наш последний разговор, котёнок». Ты всхлипнула, устремив взгляд на проигрыватель. Ты избегала его. Но теперь ты жаждала услышать ту песню. После очередного стона твои колени подогнулись, и ты соскользнула на пол, задрожав всем телом от всего обрушенного на тебя одновременно. Комната кружилась, слёзы застилали тебе глаза, и какое-то время всё, что ты могла сделать, — это сидеть на полу, позволив эмоциям выйти наружу, тяжело переводя дыхание. Сквозь слёзы твой взгляд скользнул по комнате и остановился на проигрывателе, стоящем в углу и покрытом тонким слоем пыли. Он стоял там всё это время, нетронутый, и ты намеренно игнорировала его, пытаясь избежать навязчивой мелодии, слишком сильно потрясшей тебя в первый раз. Ты боялась её — боялась того, что музыка вынудила тебя почувствовать. Слишком многое. Но сейчас, сидя в удушающей тишине, когда мир вокруг тебя разваливался, ты жаждала этого. Ты нуждалась в той песне. В музыке было нечто такое, что взывало к тебе так, как ничто другое. Пронзительная мелодия проникла сквозь возведённые тобой стены, позволив тебе почувствовать, по-настоящему ощутить чувства, там, где эмоции были опасной роскошью. И теперь, в разгар горя и гнева, ты снова нуждалась в этой связи, в странном, горько-сладком утешении. Вытирая залитое слезами лицо, ты медленно поднялась на подгибающиеся ноги и, пошатываясь, направилась к проигрывателю. На миг ты заколебалась, стоя перед ним, задержав пальцы над пластинкой, что ожидала тебя, как будто знала, что ты вернёшься. Дрожащей рукой ты поставила иглу на пластинку, и знакомый треск наполнил комнату, когда та начала вращаться. Недолго ничего не было слышно, кроме помех, — короткая, хрупкая пауза перед началом музыки. А затем прозвучали первые ноты. Эта завораживающе красивая мелодия. Она плыла по комнате, наполняя пустое пространство своим призрачным эхом. Звук обволакивал тебя, мягкий и деликатный, но наполненный смыслом и эмоциями. Медленная, печальная мелодия органа разносилась по воздуху, каждая нота терзала сердце, пробуждая чувства, которые ты пыталась похоронить. Ты вновь опустилась на пол, прислонившись к стене, откинула голову назад и позволила музыке окутать тебя. Слёзы не перестали скатываться по твоим щекам, но рыдания стихли, сменившись глубокой, щемящей печалью. Мелодия затронула душу, напомнив обо всём потерянном, обо всём отнятом. Но в этой грусти было странное утешение. Музыка была понятна. Она отражала твою боль, твоё разочарование, твоё смятение. Словно каждая нота обращалась непосредственно к тебе, словно сама песня скорбела вместе с тобой. Орган зазвучал громче, и у тебя в груди всё сжалось, новая волна слёз грозила прорваться наружу, когда эмоции нахлынули с новой силой. Но на этот раз ты не сопротивлялась. Ты позволила музыке увлечь тебя, позволить ей унести тебя туда, куда она хотела. Сопротивляться больше не было смысла. Ты устала бороться. Мелодия продолжалась, и ты закрыла глаза, когда звук всё глубже затягивал тебя в свои объятия. И впервые, как тебе показалось, за целую вечность, ты позволила себе по-настоящему прочувствовать всё. Печаль, гнев, страх — всё это изливалось из тебя, выливаясь в ноты песни. Отсутствие Сайлуса всё ещё давило на тебя, его слова всё ещё отдавались эхом в твоей голове, но на тот момент музыка притупила остроту боли. Это была небольшая передышка, краткий миг, когда хаос в твоей голове утих. И хотя мелодия была наполнена печалью, тогда это было именно то, что тебе было так нужно. Сайлус тихо вошёл в комнату: негромкий щелчок открывающейся двери был едва слышен из-за слабого гула проигрывателя. Он медленно выдохнул. Усталость навалилась на него тяжёлым грузом после нескольких дней непрерывной поездки, но когда его глаза привыкли к тусклому освещению, он увидел тебя, и утомление, казалось, отошло на второй план. Ты лежала, свернувшись калачиком на полу, и крепко спала: твоя грудь поднималась и опускалась с ровным, спокойным дыханием. Пронзительная мелодия, доносившаяся из проигрывателя, неслась по воздуху, придавая комнате странную, меланхоличную атмосферу. Взгляд Сайлуса скользнул по крутящейся пластинке, и он с лёгкой ухмылкой выключил проигрыватель, оборвав музыку. Ему было приятно видеть, что ты на самом деле проигрывала её. Какое-то время он просто стоял и наблюдал за твоим сном. Было что-то странно уязвимое в том, как ты лежала: расслабленное во сне тело, отсутствие того напряжения на лице, которое так часто появлялось на нём во время твоего бодрствования. Его взгляд проследил за едва заметными дорожками слёз на твоих щеках, припухлостями вокруг глаз, — явными признаками того, что ты плакала. «Ты рыдала», — понял он, и его ухмылка исчезла, когда он присмотрелся к тебе повнимательнее. Высохшие слёзы на твоей коже, лицо, которое выглядело напряжённым и измученным, будто ты слишком долго вела безнадёжную битву с эмоциями. Теперь он видел — истощение, то, как твоё тело, казалось, сдавалось. Его взгляд смягчился, задержавшись на тебе ещё на мгновение. Ты слегка пошевелилась во сне, твои веки затрепетали, словно пойманная в ловушке сна. Твоя грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, и на время он позволил себе просто понаблюдать за мелочами: за тем, как время от времени у тебя перехватывало дыхание, как слегка приоткрывался рот, как слегка подёргивались пальцы. Странное оно, это чувство. Сайлус и раньше видел тебя сломленной, видел тебя в твои наиболее уязвимые моменты, но, глядя на тебя вот так — такую умиротворённую и в то же время такую хрупкую, — в нём шевельнулось что-то иное. Проблеск чего-то мягкого, от чего он быстро отмахнулся. Он подошёл ближе, опустился на колени рядом с тобой и протянул руку, чтобы аккуратно потрясти тебя за плечо. — Проснись, золотко, — тихо пробормотал он. Твои глаза распахнулись, сначала широко и испуганно, в замешательстве осматривая комнату, прежде чем, наконец, остановились на нём. На долю секунды что-то промелькнуло в твоём взгляде — облегчение? Но оно быстро сменилось чем-то другим. Беспокойством? Озабоченностью? Не успел он и слова сказать, как ты поморщилась, скорчив лицо из-за дискомфорта, а затем тяжело задышала. Инстинктивно Сайлус быстро подвинулся, подхватив тебя под руки, чтобы помочь дойти до ванной. Внезапное движение застало тебя врасплох, но он удержал тебя крепкой, но не грубой хваткой. — Полегче, — сказал он тихим голосом, помогая тебе дойти до ванной. Ты едва ли была сосредоточена, твоё тело сотрясалось в конвульсиях из-за рвотных позывов, но Сайлус удерживал тебя в вертикальном положении, направляя с удивительной нежностью. Оказавшись внутри комнаты, ты рухнула рядом с унитазом, а он присел на корточки рядом с тобой, наблюдая, как твоё тело боролось с тошнотой. Его рука легко легла тебе на спину: в тихом, успокаивающем жесте, пока ты пыталась взять себя в руки. Очередной рвотный позыв. Твоё тело сотрясло резкой, болезненной судорогой, от которой у тебя перехватило дыхание. Сайлус слегка усилил хватку, положив руку тебе на спину и направил к краю унитаза. Тошнота накатывала уже несколько дней, и теперь, наконец, она прорвалась наружу, безжалостная и всепоглощающая. Затем последовал ещё один приступ тошноты: твой желудок сильно скрутило, мышцы сокращались, как будто твоё тело пыталось осушить целиком. Перед глазами всё поплыло, и комната закружилась, пока ты попыталась сопротивляться, пусть борьба была бесполезна. Последний вздох тяжело вырвался из тебя, и на этот раз ты не смогла сдержаться. Содержимое желудка вырвалось наружу, и тебя вырвало в унитаз, содрогаясь всем телом от напряжения. Едкий привкус обжёг твоё горло, когда тебя стошнило, ты крепко зажмурилась, а из уголков глаз потекли слезы. Сайлус молчал, держа руку на твоей спине, своим присутствием безмолвно поддерживая в хаосе момента. Он не говорил, не реагировал — просто стоял, наблюдая за тем, как ты опустошала себя, как каждая судорога сотрясала твоё и без того измученное тело. Когда рвотные позывы, наконец, утихли, твои плечи поникли, и ты прислонилась к унитазу, дыша неглубоко и прерывисто. Тошнота так и не прошла, но худшее было позади, оставив после себя ощущение слабости, опустошённости и неподдельных эмоций. Ты вытерла рот тыльной стороной ладони, продолжая дрожать, чувствуя, что всё тело могло рухнуть в любой момент. Сайлус опустился на колени рядом, не сводя с тебя глаз, изучая глазами каждое твоё движение. На этот раз не было ни насмешливой ухмылки, ни жестокого веселья. Только спокойная, почти что холодная сосредоточенность, с которой он наблюдал, как ты приходила в себя. Его взгляд скользнул по твоему заплаканному лицу, по блестящей от пота коже и безошибочному истощению, проникшему в каждую клеточку твоего существа. — Лучше? — тихо спросил он голосом мягче, чем ты ожидала. Ты слабо кивнула, хотя и не была уверена. Тошнота прошла, но голова кружилась, а тело казалось чужим, как будто больше тебе не принадлежало. Ты откинулась назад, прислонившись к прохладному кафельному полу, пытаясь выровнять дыхание, когда непреодолимая усталость взяла верх. — Настолько обрадовалась, увидев меня, что тебя стошнило? — сорвалось с языка Сайлуса, пронизанное мрачным весельем, пока он смотрел, как ты улеглась на полу в ванной. Уголки его губ приподнялись в ухмылке, когда он наблюдал за твоим измученным тельцем, дрожащим от последствий рвоты. Вид тебя, такой уязвимой и в то же время такой дерзкой, что-то всколыхнул в нём. Это было довольно очаровательно. Ты вскинула голову, показав покрасневшие и слезившиеся глаза, и бросила на него взгляд, который возобладал бы эффектом сильнее, если бы ты не с трудом собирала себя по кусочкам. Именно это ему в тебе и нравилось: в тебе ещё был огонь, даже когда всё прочее разрушалось. — Ненавижу тебя, — пробормотала ты едва слышно слабым и напряжённым голосом. Он усмехнулся низким рокочущим звуком в тишине комнаты. Разумеется, ты ненавидела его. Ты произносила эти слова в его адрес столько раз, что он и сосчитать не мог, но за ними никогда не скрывался тот смысл, который ты подразумевала. — Ты ранила меня, котёнок, — сказал он, позволив ласкательному имени напомнить тебе о твоём месте. Он слегка выпрямился, продолжая сидеть на корточках рядом, наблюдая за тем, как твоё тело обмякло на прохладном кафеле. Ты снова вытерла рот тыльной стороной ладони, пытаясь прийти в себя, но он видел, насколько ты была измучена. Твои руки и ноги казались неподъёмными, будто они отказывались повиноваться тебе, а румянец на твоих щеках подсказывал, что ты продолжала бороться с подступающей тошнотой. Но его интересовала не только усталость — его интересовало то, как ты смотрела на него, как в твоих глазах всё ещё горел огонь, несмотря на слёзы и явный дискомфорт. Даже сейчас, несмотря на то, что ты была сломлена, ты боролась. Это интриговало его, это заставляло его возвращаться к тебе. Он не смог удержаться и снова усмехнулся, на этот раз тише, больше для себя. Один только вид тебя в таком состоянии, разрывающейся между яростью и утомлением, что-то задевало в нём. Ты не хотела, чтобы он был рядом, и всё-таки, твоё тело всё равно искало его поддержки, всё равно позволяло ему направлять тебя, когда ты больше всего в этом нуждалась. Ненавидела ты его или нет, не имело значения. Ты всё ещё нуждалась в нём. Он ещё немного понаблюдал за тобой, изучая твоё лицо, то, как вздымалась твоя грудь, когда ты пыталась отдышаться. Дорожки слёз были ещё свежи на твоих щеках, и он понял, что ты плакала задолго до его прихода. Между вами растянулось молчание, и Сайлус почувствовал, как оно нависало — тяжелое, отягощённое чем-то бо́льшим, чем просто твоё физическое истощение. Он чувствовал это по тому, как ты смотрела на него, словно ты боролась с чем-то, чего не желала признавать. А потом в твоих глазах промелькнуло что-то похожее на облегчение до того, как оно сменилось беспокойством. Это заинтриговало его. О чём ты так беспокоилась? Он видел, что твоё тело ещё дрожало, и прежде чем ты успела среагировать, твоё лицо снова исказилось и ты снова тяжело задышала. Его веселье угасло, и он инстинктивно протянул руки, чтобы помочь тебе, крепкой, но не грубой хваткой ведя тебя обратно к туалету как раз вовремя, когда тебя снова вырвало. — Не сопротивляйся, — пробормотал он, понизив голос. На этот раз дразнящий тон пропал. Ты так и дрожала, продолжала бороться с тошнотой, и он держал руку у тебя на спине, поддерживая, когда тебя снова вырвало, а всё твоё тело содрогалось от усилий. Он опустился на колени рядом, наблюдая за твоим дрожащим силуэтом, как твоё тело, казалось, предавало тебя. Его глаза слегка сузились. Что-то было не так. Это было не просто истощение или заболевание. Он и раньше видел, как тебе было больно, видел тебя и в худших состояниях, но это… Тут что-то было иначе. Он держал руку на твоей спине в ожидании, пока твоё тело перестанет трястись, пока ты снова не опадёшь, слишком ослабевшая, чтобы делать что-то ещё, кроме как лежать на холодном кафеле. — Ты в порядке? — спросил он, понизив голос, хотя сомневался, что у тебя хватило бы сил на что-то большее, чем просто кивнуть. И, конечно же, ты едва заметно кивнула, даже не пытаясь заговорить. Он наблюдал, как поднималась и опускалась твоя грудь, как ты прерывисто дышала. Сопротивление не покинуло твоих глаз, но усталость взяла верх, и он видел это по тому, как ты изо всех сил старалась держаться. Сайлус ещё мгновение смотрел на тебя, и в его глазах отразилось что-то холодное и расчётливое. Да, в тебе уже происходил надлом, но не так, как он того ожидал. Происходило что-то ещё — что-то глубже, что-то, выходящее за рамки физических симптомов. Он чувствовал это, как что-то изменилось в воздухе между вами. Сайлус задержался ещё на миг, его взгляд заскользил по твоей дрожащей фигуре. В этот момент ты выглядела такой маленькой, такой хрупкой, прислонившись к холодной плитке, с заплаканными щеками и слезящимися глазами. Вид тебя в таком состоянии что-то всколыхнул в нём — смесь удовлетворения и любопытства, хотя он не был до конца уверен, какое из чувств преобладало. Он видел, как тяжело тебе было, как каждый день без ответов подрывал твою решимость. Но это? Сейчас всё было по-другому. Это был момент, которого он ждал — момент, когда стены наконец должны были рухнуть. — Я сейчас вернусь, — сказал он, стараясь говорить ровным и невозмутимым тоном, и отвернулся, направляясь к туалетному столику. Он чувствовал твой взгляд, впивающийся ему в спину из последних сил. Ты пыталась сохранить это непокорство, пыталась вызвать сопротивление, но он знал. Знал, что ты распадалась на части, и правда, которую он собирался тебе открыть, разрушит всё, что осталось. Он порылся в ящике, медленно и методично, наслаждаясь тихим напряжением, растущим в комнате. Его пальцы коснулись нескольких ненужных предметов, прежде чем сомкнуться на маленькой коробочке. Почти ошеломляюще, что она была такой лёгкой в его руке, но то, что она представляла, было монументально. Он выпрямился и повернулся к тебе, держа упаковку достаточно высоко, чтобы ты могла её видеть. Твоя реакция была мгновенной: рот открылся от удивления, а глаза расширились от ужаса, когда до тебя дошло. «Вот оно», — подумал он, и лёгкая ухмылка тронула его губы. Он наблюдал, как выражение твоего лица изменялось со спокойным, сдерживаемым удовлетворением. Он как будто бы наблюдал за тем, как кусочки головоломки вставали на свои места, как ты соединяла точки и осознавала, насколько глубоко ты увязла во всём этом. — Нет... — прошептала ты едва слышно срывающимся голосом. В твоих словах сквозило отчаяние, и на мгновение Сайлус почувствовал, как в его груди шевельнулось что-то похожее на жалость. Но он быстро отбросил его. Так и должно было быть. Он знал это. Ты катилась по наклонной, пытаясь уцепиться за ложь, что всё было нормально, что твоё тело не предало тебя таким образом, каким ты боялась больше всего на свете. — Нет, я не беременна, — всхлипнула ты, качая головой, и слёзы заструились по твоим щекам. — Я просто заболела... Я просто больна... «Зачем лгать самой себе?» — подумал он без особой жестокости. Ему не нравилось видеть тебя такой — нет, вовсе нет. Но было что-то в твоей уязвимости, что-то в том, как ты свыкалась с новой реальностью, что заинтриговало его. Ты всегда была такой сильной, такой решительной, давая отпор ему на каждом шагу, а теперь, с крошечной упаковкой в руках, он заставил тебя рассыпаться в прах. Слёзы хлынули из твоих глаз, и твой голос дрогнул, пока ты продолжала пытаться убедить себя, убедить его, что это было неправдой. Что ты просто больна, что это было что-то другое, что-то, что можно было исправить. Он видел, как в тебе нарастала паника, как дрожали твои руки, как твоё дыхание прерывалось на всхлипы. Но Сайлус просто наблюдал мягким, но расчётливым взглядом. Он не был удивлен твоей реакцией — предвидел её, даже рассчитывал на неё. Пока что ты не была готова принять правду. Вот почему он был здесь. Чтобы направить тебя. Чтобы показать тебе, что, хотела ты того или нет, ты принадлежала ему, пусть даже этого не осознавала. Он шагнул к тебе медленно, вдумчиво. Снова опустившись на колени, он протянул руку и пугающе нежным прикосновением вытер слёзы с твоего лица. В его взгляде была та же нежность, но было и что-то ещё. Контроль. Это был контроль — спокойный, неуклонный контроль. Он ожидал этого момента недели, следя за знаками, зная, к чему всё это приведёт. — Есть только один способ узнать наверняка, золотко, — пробормотал он мягким, успокаивающим голосом. Как будто утешал ребёнка. Он чувствовал твой страх, видел, как ты задыхалась от рыданий, что продолжали вырываться. Но спешить было некуда. У него было всё время мира. Он видел, как в твоих глазах расцветала паника, как из глаз сочились слёзы, как твоё тело сотрясалось от усилий сдержать реальность, с которой ты не желала сталкиваться. Это завораживало его — абсолютное отчаяние в каждом твоём движении. Страх быть привязанной к нему таким образом, от чего невозможно было бы сбежать, таким образом, что связало бы вас навсегда. «Она в ужасе», — подумал он, смахивая большим пальцем твои слезы. Но за ужасом скрывалось что-то ещё — своего рода неизбежность. Ты уже знала. В глубине души ты должна была знать. Он видел это сейчас, по тому, как твои рыдания становились всё более отчаянными, по тому, как твоё тело сотрясалось, когда на тебя обрушивался груз правды. Ты больше не плакала от страха. Ты плакала, потому что это было правдой. Удовлетворение, которое он испытывал, было вызвано не жестокостью. Оно было рождено из того спокойного контроля, который он теперь имел над тобой, контролем, который выходил за рамки физического, за пределы цепи, удерживающей тебя здесь. Это был другой вид контроля — тот, что проникал в твой разум, в твою душу. И он проникал глубже всего, что он когда-либо видел в тебе раньше. Когда ты разразилась рыданиями, и всё твоё тело сотряслось от напряжения, Сайлус остался на месте, присев рядом с тобой на корточки, большим пальцем медленно выводя круги на твоей коже. Он больше ничего не сказал. В этом не было необходимости. Коробочка лежала между вами в зловещем напоминании о том, что произойдёт, и он знал, что пути назад больше не было. Наблюдая за тем, как ты разрушалась, полностью уничтоженная такой мелочью, вроде теста на беременность, он испытывал странное чувство окончательности момента. Ты принадлежала ему. Не так, как раньше — теперь это было нечто более постоянным, более неизбежным. Всё, что оставалось, — это подтвердить это. Показать тебе, что это правда. И пока ты рыдала, Сайлус наблюдал за тобой мягким, терпеливым взглядом, зная, что, сколько бы ты ни плакала, сколько бы ни сопротивлялась, выход был только один. Правда.