Траектория боли, которой мы стали

Хит

Я сидел на веранде дома, выкуривая третью за час сигарету. Пальцы дрожали так сильно, что пришлось дважды ловить зажигалку, прежде чем огонь подчинился. Зимний ветер бил в лицо, но куда больше меня знобило от нервов. Я не обращал внимания, просто втягивал дым, пока лёгкие не начинали жечь. Давно не брал сигареты в руки. Пять лет, если быть точным. Но сегодня, увидев эту проклятую красную пачку в бардачке Виктора, даже не попытался сопротивляться. Никотин ударил в голову, и на пару секунд стало легче, когда ядрёная горечь вытеснила нечто куда более раздирающее. Погода была мерзкой. Ветер, который ещё минуту назад рвал кожу, теперь стих, оставив после себя обволакивающую сырость. Дождливый снег падал редкими хлопьями, тут же тая на перилах веранды и оставляя грязные потёки. По чикагским меркам, слишком тепло для января. Но это не было приятным теплом, воздух пропитался влагой, отчего холод пробирал до костей. Я зябко передернул плечами, но вставать за пальто не хотелось. Пусть тело немеет от мороза, это хоть как-то отвлекало от того, что происходило в голове. Губы автоматически потянулись к сигарете, но даже никотин больше не помогал. Грудь сжимало так, что сами воспоминания закручивали тиски. В висках стучало, а перед глазами снова и снова возникало одно и то же: её лицо, её голос, её улыбка. Мама. Я наклонился вперёд, упираясь локтями в колени, и закрыл лицо руками. Боль в руке прострелила, но я даже не пошевелился. Какая разница, когда внутри полыхал настоящий ад?  Сарада заставила всё это подняться на поверхность. Один сеанс и баррикады, которые я строил годами, рухнули, как карточный домик. Воспоминания захлестнули меня с головой. Теперь я видел её везде: с закрытыми глазами, с открытыми, неважно. Образ матери врезался в мой разум и не отпускал. Она стояла в углу комнаты, сидела на краю кровати, готовила на кухне… Всё это было до боли ярким, и я знал точно: Сериз вернулась, но чтобы обвинять меня своим немым присутствием. Пальцы невольно сжались в кулак. Но если не я, то кто тогда несёт ответственность? С самого детства в ушах стояли мамины крики, полные отчаяния и боли, и каждый раз я знал, что мог хотя бы попытаться вмешаться, сделать шаг вперёд, выйти из своей жалкой тени. Но вместо этого прятался, поджимал ноги, зажмуривал глаза и убеждал себя, что всё происходящее нереально, а только страшный сон. Каждая клетка рвалась от бессилия, от накопленной злости, которую годами приходилось глушить смирением. Я чувствовал растущую ненависть. К себе, к тем, кто смотрел сквозь, и к каждому, кто когда-либо говорил, что время способно исцелить. Оно не лечит. Оно лишь заставляет свыкнуться с тем, что должно было остаться невыносимым. «Ты виноват», — этот шёпот звучал в моей голове постоянно. Я не мог его заглушить. Левая рука снова начала нудно ныть. Боль уже не была острой, но при малейшем неосторожном движении порез начинал кровоточить, несмотря на тугие швы. Я сильнее сжал ладонь, и острая вспышка пронзила всё тело, подтверждая, что я ещё здесь. Странным образом это ощущение приносило некое облегчение. Последние годы боль становилась единственным, что напоминало о реальности, делая окружающий мир чуть более осязаемым, когда всё остальное оставалось чужим, отстранённым и лишённым какого-либо смысла. Голос Виктора вывел меня из этого состояния. Я не заметил, как он подошёл, и теперь его рука с силой легла мне на плечо. — Перестань! — резко сказал друг, отдёргивая мою ладонь. Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась тревога. — Швы вот-вот разойдутся, а я целый час над ними старался… И всё таки, как ты умудрился?  Я молчал. Виктор пристально смотрел на меня, а я просто не мог заставить себя ответить. — Так вот куда делась моя пачка, — заметил он с попыткой усмешки, облокачиваясь на деревянные перила веранды. — Ты же бросил. Сколько уже прошло? Пять лет? Шесть? — Около того, — хмыкнул я, делая глубокую затяжку. — Но знаешь, кажется, зря. Мы оба слабо посмеялись, но это продолжалось недолго, потом снова наступила тишина. Виктор не знал, что сказать, а я не хотел говорить. — Чего мы ждём? — наконец спросил он, глядя на меня. — Чего мы ждём? — повторил я его слова, выпуская дым. — Хит, что происходит? Почему ты молчишь второй день? Почему мы не действуем? Слишком много вопросов навалилось одновременно. И всё же, в его словах было что-то верное: действовать и правда нужно было сейчас. У семьи Де’Лоренте шёл траур, и именно в этот период они должны стать особенно уязвимыми. Но внутри что-то по-прежнему сдерживало меня, незримая рука тянула назад. Виктор, молча, вытащил сигарету из пачки, лежавшей на скамейке справа от меня, и я, не произнося ни слова, передал ему зажигалку. Виктор Махоун всегда выглядел так, будто только что вышел с обложки журнала о фитнесе. Это было лучшим сравнением, чтобы описать друга. Его рост был на пару сантиметров ниже моего, около ста восьмидесяти пяти, но вот фигура заставляла меня чувствовать себя рядом с ним чуть меньше. Он каждый день напоминал мне, что такое дисциплина, а его отношение к спорту было почти религиозным. В Рокфорде Виктор просыпался затемно, уходил в зал ещё до рассвета, гоняя вес за весом с какой-то почти маниакальной сосредоточенностью. Однажды я даже не выдержал и спросил у него, не готовится ли друг к Олимпиаде или, может, решил уйти в монахи боевых искусств. Виктор, как всегда, не рассмеялся, только пожал плечами и сказал, что тренировки его успокаивают.  Сейчас, в Чикаго, всё изменилось: ритм стал другим, привычная рутина нарушилась. Хотя иногда я всё же замечал, как он занимается на улице по утрам или выкраивает время, чтобы выбраться в зал пару раз в неделю. Как-то раз Виктор даже предложил мне составить ему компанию, мол, ничего сложного, просто пробежка и пара сотен подходов для встряски. Я только фыркнул. Ну уж нет. У нас с ним совершенно разные взгляды на то, как снимать стресс. Он предпочитает отжиматься до полусмерти, а я налить себе что-нибудь покрепче. Каждый ищет спасение по-своему, и, признаюсь, мой способ куда гуманнее по отношению к сердечно-сосудистой системе. У Виктора была светлая кожа, карие глаза и коротко подстриженные чёрные волосы, подчёркивающие мягкие черты лица. Подбородок украшала аккуратная щетина, плавно переходящая в тонкую линию усов, деталь, придававшая его внешности завершённость. Ту самую собранность, которая на первый взгляд ассоциировалась с внутренним спокойствием. Хотя, если говорить откровенно, спокойствие было последним, с чем стоило бы его связывать. У Виктора характер вспыльчивый, завести его можно было буквально с полуслова. И всё же рядом со мной он всегда удивительно сдерживался. Иногда мне чудилось, что где-то внутри у него срабатывал невидимый тормоз. Помню, много лет назад друг однажды сказал, что со мной явно что-то не так. Я тогда только усмехнулся и переспросил: «Почему?» На что он, не задумываясь, бросил: «Только психи могут сохранять спокойствие в стрессовых ситуациях». С тех пор я не раз вспоминал эту фразу, но всегда с долей иронии, списывая всё на его зависть к моему хладнокровию. — Что теперь? — спросил Виктор, снова, делая затяжку. — Не время, — коротко бросил я. — Почему не время? Они ослаблены, это идеальный момент, Хит! — Нет, это не так, — я смотрел прямо перед собой, на раскисший снег. — Ты думаешь, траур делает Де’Лоренте слабее? Наоборот, это только злит их сильнее, делает яростнее. Сейчас они настороже, Вик. Они ждут удара. Я почти уверен, что охрана уже усилена, и каждый шаг под контролем. Сейчас их не застать врасплох. Виктор недовольно фыркнул. — Ага, охрененный план. Сидим, курим и ждём, пока они сами постучат в дверь. Может, ещё и кофе сварим? — Если мы сейчас сунемся, то погибнем, — я наконец встретился с его взглядом, чувствуя, как под кожей что-то сжимается. Слова звучали убеждённо, но сам я не до конца в них верил. — Всё закончится ещё до того, как начнётся. Много лет я пытался собрать хоть какие-то сведения о семье Де’Лоренте. На первый взгляд, они казались безупречными: успешные предприниматели, стоящие во главе холдинга DLR Holdings, одного из самых влиятельных и узнаваемых бизнес-конгломератов в Иллинойсе. Их флагманская сеть элитных ресторанов давно стала визитной карточкой Чикаго. Заведения в центре города и в столице были символом изысканности и безупречного сервиса, попасть туда считалось настоящей привилегией. Столики бронировали за месяцы вперёд, гастрономические критики не скупились на восторженные рецензии, а инвесторы охотно выстраивались в очередь, чтобы вложиться в их следующий проект, настолько высоким был спрос на сотрудничество. У них даже была отдельная франчайзинговая линия, позволяющая открывать лицензированные рестораны DLR в других штатах. Некоторые из них уже работали в Денвере, Атланте и Сиэтле, и, несмотря на строгие условия и внушительные суммы стартовых инвестиций, предложения продолжали поступать. Однако ресторанный бизнес был лишь частью империи. В портфель DLR Holdings также входила DLR Real Estate, структура, занимавшаяся арендой и продажей коммерческой недвижимости, и сеть ночных клубов DLR Nightlife, чья популярность в Чикаго уже давно стала притчей во языцех. Их клубы были не просто заведениями, а статусными местами притяжения для богемы, влиятельных людей и тех, кто хотел к ним приблизиться. Семья вела дела с поразительной стратегией, исключая любые просчёты и риски. Ни утечек, ни компромата, ни даже мельчайших юридических шероховатостей. Репутация DLR Holdings оставалась кристально чистой и выверенной. Но за этой ширмой скрывалась преступная организация. Любая попытка докопаться до их теневых схем превращалась в тупик. Люди, задававшие лишние вопросы, либо исчезали, либо внезапно меняли приоритеты в жизни. Грязные деньги, лоббирование, взятки, всё это существовало, но доказательств не было. Мы с Виктором неделями, месяцами собирали информацию: прослушки, слежка, подкуп сотрудников, поиск слабых звеньев. Мы действовали через подставных лиц, пытались выйти на их поставщиков и теневых бухгалтеров, но в итоге нам удалось вскрыть лишь малую часть их преступного бизнеса. Два нелегальных казино в Чикаго, через которые отмывались миллионы долларов.  Игроками были не просто богачи, а влиятельные люди: сенаторы, судьи, бизнесмены. Так же мы выяснили, что они контролируют несколько нелегальных эскорт-агентств в Чикаго, маскируя их под SPA-центры. Помимо этого, их компания неоднократно закупали стройматериалы у фиктивных фирм, чтобы перегонять миллионы на счета в офшорах. Но даже зная это, мы не могли ничего сделать. Нам нужно было больше информации, больше доказательств, больше сил. Всё зашло в мёртвую точку. Захват семьи Де'Лоренте изнутри оказался сложнее, чем мы думали. Тогда мы сдались. Параллельно я искал сына своего отчима. Эндрю Нильсона. Он исчез так же внезапно, как и появился в моей жизни. Каждый след вёл в никуда, и в какой-то момент я понял, что гоняюсь за призраком. Прошли годы, но месть засевшая внутри меня не давало покоя.  Чтобы противостоять семье Де’Лоренте, одних фактов было недостаточно. Нужна была сила, а в этом мире сила измерялась деньгами. Большими деньгами. Таких у нас не было. Сначала я занимался перепродажей машин, а Виктор зарабатывал на подпольных боях. Денег с трудом хватало. Всё держалось на тонкой грани, и мы каждый раз рисковали остаться ни с чем. Ни о какой стабильности не было и речи, всё шло слишком медленно, а время поджимало. Мы оба понимали: чтобы выбраться, придётся менять тактику и заходить в игру по-крупному. Выбор оставался один. Наркотики. Я ненавидел саму мысль об этом, но она быстро стала единственным реальным вариантом. Через знакомого Виктора, который принимал ставки на боях, мы вышли на нужных людей. И дальше пути назад уже не было. Начинали с малого, крошечные поставки, граммы, унции. Клиентов находили через знакомых, сотрудничали с уличными дилерами, старались держаться в тени. Первые сделки давались тяжело: много риска и мало доверия. Никто не знал, что его ждёт за следующим поворотом, подстава, облавa или пуля. Ночи проходили без сна, с оружием под подушкой и постоянным напряжением в груди, но постепенно суммы выросли, и вместе с ними наш аппетит. Через год вышли на оптовые объёмы: товар шёл десятками килограммов в клубы, на частные вечеринки и элитные курорты. Это уже был не просто наркотик, это был контроль, способ влиять и зарабатывать одновременно. Поначалу всё казалось просто бизнесом, но чем глубже заходили, тем яснее становилось: с ростом прибыли растут и ставки. Появилась сеть, расширилась лаборатория, заключились нужные сделки. В том числе с теми, кто по долгу службы должен был нас ловить. Мы шли вверх. Комната два на два метра превратилась в подпольный цех, где варился товар. Деньги текли рекой, пачки долларов валялись повсюду. Думалось, что мы победили систему. Но грязные деньги, это яд. Их нужно было отмывать, легализовать, а для этого нужно создавать новые связи. Каждую неделю новые сделки, новые лица. Каждый день риск. Сегодня ты король, завтра никто. Но я не мог остановиться. Потому что, если остановлюсь сейчас, так и останусь в неведении: не узнаю, кто сломал жизнь моей матери, не докопаюсь до тех, кто стоит за этим, не доберусь до правды и не смогу отомстить. Больне угасала. Напротив, с годами она становилась лишь сильнее, разрасталась, заполняла всё пространство. Всё это время я носил в себе раскалённый уголь, обжигавший грудь, не позволявший ни вдохнуть, ни выдохнуть. Иногда казалось, что эта боль, единственное, что у меня осталось. Я давно разуверился в справедливости, в прощении, в судьбе. Всё, что толкало меня вперёд, всё, что не позволяло остановиться, это жажда мести. Я знал, что этот день однажды настанет. Видел его в своём воображении, прокручивал в голове снова и снова, десятки, сотни, тысячи раз. Представлял, как передо мной на коленях окажутся те, кто причинил матери боль, видел их страх, сломленные взгляды, слышал, как они молят о пощаде, но её не будет. Никогда. Это было единственное, ради чего я продолжал просыпаться по утрам. Единственное, что ещё держало меня в этом мире. Изо дня в день я выстраивал планы, один за другим, как мозаики, складывал их в голове, оттачивая до мелочей каждый шаг, каждое действие, каждую возможную реакцию. Теперь у меня были деньги, были ресурсы и люди, готовые выполнять приказы. Всё, что раньше считалось недостижимым, стало реальным. Но при всём этом у меня по-прежнему не было самого важного: информации. Без неё всё остальное теряло смысл. Так прошли ещё пять лет, наполненные ожиданием, слежкой, ошибками и тупиками, где каждый день сливался с предыдущим. За все эти годы мне так и не удалось докопаться до того, что на самом деле скрывает эта чёртова семья. Де’Лоренте упрятали свои следы так глубоко, что даже чёрный рынок, где можно достать любую информацию за нужную цену, упорно молчал. Любые попытки выйти на их людей оборачивались пустотой. Одни уходили в отказ, другие просто исчезали, будто их никогда и не существовало. И вот настал день, который изменил всё. То утро выдалось особенно морозным. Ветер гнал по улицам сухие листья, разметал их, как стаю всполошённых крыс, и заставлял прохожих прятаться в поднятые воротник, спеша каждый по своим делам. Я пил крепкий чёрный кофе, одновременно горький и чуть сладковатый, и не отрывал взгляда от экрана телевизора. «Сегодня DlR Holdings отмечает своё 20-летие — одну из самых молодых и стремительно развивающихся бизнес-империй в сфере развлекательного бизнеса в штате Иллинойс. За два десятилетия компания не только завоевала лидерские позиции на рынке, но и установила новые стандарты высокой кухни, эксклюзивного сервиса и инновационных гастрономических концепций.» На экране показывали панорамные кадры роскошного ресторана в центре Чикаго. У входа толпились репортёры, операторы наводили камеры, микрофоны ловили каждое слово. Ведущая вещала с экрана: — Сегодня корпорация DLR Holdings празднует двадцать лет с момента основания. В честь этого события семейство Де’Лоренте устраивает грандиозный благотворительный вечер. По словам Кросмана Де’Лоренте, все вырученные средства пойдут на поддержку детских домов и лечение онкобольных детей. Ходят слухи, что именно на этом вечере может быть объявлено о завершении строительства долгожданного проекта семьи. Однако подтвердить эту информацию пока невозможно. Остаётся лишь ждать субботы. Вечер состоится в банкетном зале ресторана «Empire Hall», куда приглашены представители элиты, политики, бизнесмены и звёзды мирового уровня. Уже подтверждено присутствие нескольких сенаторов и губернатора… Далее показали Кросмана. Он стоял перед десятками журналистов, излучая уверенность и самодовольство. Идеальный костюм, тёмно-серый, сшитый на заказ. Волосы зачёсаны назад, гладкое лицо, лёгкая улыбка на губах. — Это особый день для нашей семьи и нашего дела. Мой отец всегда говорил: «Успех — это не только прибыль, но и вклад в общество». Мы гордимся тем, что можем помочь тем, кто в этом нуждается. Журналисты засыпали его вопросами, а он ловко лавировал между ними, раздавая отрепетированные ответы. И тут камера дрогнула, сместилась чуть в сторону. Атила. Старик появился из ниоткуда, как настоящий хозяин, который всегда держится в тени, позволяя сыну блистать. Высокий, хищный, с безупречно отглаженным пиджаком и ледяным взглядом тёмно-серых глаз, он подошёл к сыну, похлопал его по плечу, бросил несколько слов, и толпа разразилась новыми вспышками камер. Руки сжались в кулаки. Пульт в моей руке хрустнул. Я даже не заметил, как сжал его так сильно, что пластик треснул. В следующую секунду со всей силы швырнул его об стену, тупой удар, осколки разлетелись по полу. Но этого было мало. Я схватил ближайший стул и со всего размаха врезал им по телевизору. Экран дёрнулся. Один из крепёжных болтов сорвался, и телевизор повис, держась за стену буквально на последнем винте. Он криво перекосился, готовый вот-вот рухнуть. Изображение погасло наполовину, по экрану расползлись чёрные пятна, звук сбился в хриплый фон, но мне было плевать. Я стоял посреди комнаты, тяжело дыша, с пульсирующим в груди огнём. В голове бился один-единственный голос. Теперь я знаю, что делать. Ты потеряешь его, Атила, лишишься своего драгоценного сына. Я разломаю твою империю изнутри, медленно и без пощады. Атилу Де’Лоренте знали все. Его имя впервые прозвучало для меня в детстве, когда мне было всего одиннадцать, и с тех пор больше не покидало память. Тогда я ещё не понимал, кто он такой, не знал, что за этим именем скрывается. Позже я понял, что это имя внушало страх врагам и уважение тем, кто с ним сотрудничал. Атила редко показывался на публике, предпочитал оставаться в стороне, предоставляя старшему сыну возможность блистать в прессе и вести легальный бизнес, однако незримо держал в руках все основные нити. Его влияние распространялось гораздо дальше, чем можно было представить. О его старшем сыне, как и обо всей семье, мы знали не так много, как хотелось бы. Их личная жизнь оставалась за плотной завесой, и добраться до неё было почти невозможно. Но всё же кое-что удавалось замечать. По тем крупицам, что доходили до нас, складывалось впечатление: у Кросмана была настоящая страсть к машинам. Это было больше, чем просто хобби. Он сам садился за руль, наслаждался скоростью, звуком двигателя, гладкостью кожаной обивки. В его гараже якобы стояли десятки автомобилей, от раритетных классических моделей до самых дорогих современных спорткаров. А чуть позже, уже ближе к последним годам, в Чикаго открылся элитный автосалон. Необычный, с упором на редкие и коллекционные машины. Ходили слухи, что именно Кросман стоял за этим проектом, пусть и оставался в тени. День, когда убили Кросмана, остался в моей памяти навсегда. Застывшая сцена, снимок, заключённый в траурную рамку. Всё произошло слишком быстро и без особого шума, судьба просто вычеркнула его одним движением. Человек, который олицетворял силу и власть, исчез в один миг. В это трудно было поверить. Однако для Кросмана тот вечер, по всей видимости, ничем не отличался от других. Всё выглядело привычно, спокойно и предсказуемо. Но для нас он стал решающим. Мы сделали шаг, который ещё пять лет назад был недостижимым. Смогли найти человека, способного привести нас ближе, чем кто-либо до него. Именно он стал той самой связующей цепочкой, благодаря которой всё наконец сдвинулось с мёртвой точки. Кросман находился в своей машине, чёрном Aston Martin с отполированным до зеркального блеска кузовом. Он приехал в один из ресторанов, не принадлежавших их семье. У Де’Лоренте была целая сеть заведений по всему Чикаго. Некоторые, роскошные и громкие, находились в центре города и предназначались скорее для демонстрации статуса. Но Кросман выбрал тот, где чувствовал себя по-настоящему спокойно, в ресторан, спрятанный в тихом квартале ближе к северо-западу, недалеко от Портейджа. Как мы выяснили, это место давно считалось его любимым. Он часто появлялся там поздно вечером, уже после работы, когда основные залы пустели. В тот вечер Кросман выглядел не как представитель могущественной семьи, а как человек, который приехал перевести дух. На нём была белая рубашка, немного помятая, с расстёгнутым воротом, без галстука. Пальто он не стал брать с собой, оставив в машине. Походка была неторопливой, расслабленной, как у того, кто чувствует себя в полной безопасности даже при отсутствии охраны. И, пожалуй, это было его самой большой ошибкой. Всё произошло быстро. Я видел, как Кросман повернулся к парковщику, чтобы передать ключи от машины, и в этот момент из-за угла, на высокой скорости, вынырнул мотоцикл. Тёмно-синий, он прошёл вдоль дороги плавно, скользя по воздуху. Водитель на секунду притормозил прямо у тротуара, чуть повернув голову в сторону. Этого короткого мига хватило. Шесть выстрелов прозвучали сливаясь в один. Первая пуля вошла под ребро, согнув Кросмана пополам. Вторая пробила печень, оставляя внутри тёплую, рвущуюся боль. Третья срикошетила в стену. Четвёртая ударила в грудную клетку, сбивая дыхание. Пятая вошла чуть выше ключицы, пробив сосуд и заставив кровь хлынуть толчками. Шестая, последняя, в солнечное сплетение, и тело дёрнулось, как от удара током, оставив первенца Атилы без шанса выдохнуть.  Я сидел за столиком у окна, опустив взгляд на тарелку с дорогим стейком, к которому так и не прикоснулся. Делал вид, что наслаждаюсь ужином, хотя на самом деле следил за улицей с беспристрастным спокойствием. Всё происходящее за стеклом казалось театральной постановкой, тщательно срежиссированной и выверенной до секунды. Кросман вышел из машины и сделал всего несколько шагов, прежде чем его тело обмякло и рухнуло на асфальт. Белая рубашка, ещё минуту назад выглядевшая небрежно повседневной, начала стремительно окрашиваться в алый, впитывая кровь, растекающуюся по замёрзшему, серому настилу, на котором лежала тонкая снежная пыль. Это и было то, к чему мы готовились так долго. План, безупречный до мелочей, собранный из множества разрозненных деталей, проверенный на прочность и рассчитанный до секунды. Мы изучали, выжидали, искали слабые места в его идеальной броне. Кросман оказался не просто трудной мишенью, он был недосягаем, окружённый слоями защиты, панцирем, за которым скрывалась вся мощь семьи Де’Лоренте. Когда всё завершилось и квартал уже начинал приходить в себя после паники, я ждал какого-то ощущения, прилива удовлетворения, вспышки торжества, может быть, даже облегчения. Но ничего не пришло. Лишь тишина и странное чувство пустоты, я вычеркнул ещё одно имя и в ту же секунду забыл, зачем вообще начинал. Следующей была Сарада Де’Лоренте. Её имени не было в моих первоначальных планах. По крайней мере не так скоро после смерти Кросмана. Я собирался выждать, дать им время зализать раны, восстановиться, собрать осколки и убедить себя, что худшее позади. Только затем, когда их бдительность начнёт слабеть, нанести новый удар. Такой, который разлетелся бы эхом по всей их системе, разрушив её бесповоротно. Я понимал, что слишком поспешная атака могла насторожить семью, вынудить их закрыться, сблизиться, поднять стены и удвоить осторожность. Всё шло к тому, что нужно было затаиться, но что-то уверенно продолжало толкать меня вперёд. Я не мог точно определить, что именно. То ли это был гнев, ещё не угасший после всего пережитого, то ли болезненное, животное желание довести дело до конца, не давая им передышки. А может, это был страх, не за себя, а за то, что инициатива ускользает, исчезает из рук, оставляя меня ни с чем. И всё же, я пытался сопротивляться, но как только новостные каналы сообщили, что наследник Де’Лоренте погиб «при несчастных обстоятельствах, подробности не уточняются», в голове тут же всплыл образ Сарады, единственной дочери Майкла, младшего сына Атилы. Он возник с ошеломляющей ясностью и вдруг показался мне слишком подходящим, логичным и символичным. Эта задача должна была стать куда проще. Сарада не стояла во главе империи, но её фамилия неизбежно связывала её с Атилой. Я убедил себя в том, что смерть девушки станет для них последним ударом, тем, после которого семья окончательно сломается. Мне думалось, что это облегчит дальнейшие шаги, ослабит их внимание, посеет смятение и даст шанс подобраться ближе. А может быть, даже войти в их круг, прикинувшись союзником, чтобы получить доступ к нужной информации. Но это была ошибка. Я увидел цель и ринулся к ней, не подумав о последствиях. И теперь оставалось лишь расплачиваться за ту поспешность, которую сам же допустил. С самого начала, это был мой просчёт. Вместо хладнокровной стратегии я внёс в эту историю то, что давно старался держать под контролем: эмоции. Впервые за долгое время я позволил себе увидеть в мишени не просто имя в списке, а живого человека. И это стоило мне всего.  Выяснилось, что Сарада теперь работает психологом, этот факт сначала даже вызвал у меня какое-то ироничное удивление. Не потому что сама профессия показалась своеобразной, а скорее из-за того, что она, несмотря ни на что, до сих пор подписывается фамилией семьи Де’Лоренте. В городе это имя было известно многим. Оно значило достаточно, чтобы его старались либо не произносить без нужды, либо, наоборот, использовать как пароль в нужных кругах. И мне тогда показалось это странным. А не слишком ли смело? Даже немного демонстративно. И всё же я не мог отрицать очевидного, для меня это был настоящий джекпот. В каком-то смысле я даже чувствовал благодарность, пусть и странного толка, ведь жизнь Сарады лежала на поверхности, открытая, чуть ли не нарочито выставленная на обозрение. Приёмная практика, открытые записи, номер телефона, кабинет с конкретным адресом и чётким расписанием. Возможность подойти, сесть, поговорить один на один. Никаких сложностей, всё выглядело издевательски доступным. Именно поэтому её выбрали следующей. Всё совпадало: и фамилия, и момент, и ситуация. Мне остались только записаться, прийти на приём, сказать, что нужно поговорить, изобразить клиента, а потом действовать. Вроде бы несложный план, да? Тем более психолог. Я никогда не воспринимал их всерьёз. Ну, то есть, да, разговоры, вопросы, тонкий голос, мягкий свет... Всё это выглядело скорее театром, чем реальной силой. Я был уверен, что подобная хрень не способно зацепить по-настоящему. Особенно меня. Но именно здесь я ошибся. Потому что, как бы я ни обесценивал всю эту чёртову психологию, как бы ни хмыкал про себя, усевшись напротив неё в этом слишком уютном кабинете, Сарада оказалась совсем не тем, чего я ожидал. Ни нажима, ни лобовой атаки, ни приторной сочувствующей интонации, от которой обычно хочется встать и хлопнуть дверью. Она просто говорила, спокойно, не торопясь, будто между прочим, и задавала вопросы, на первый взгляд ни к чему не обязывающие. Я, конечно, уходил от ответов, всё время балансировал на грани общих слов и отстранённого сарказма, не давая ни малейшей зацепки, как мне тогда казалось. Но что-то в её тоне, в этих отточенных формулировках, в странной неуловимой логике, по которой Сарада выстраивала разговор, постепенно делало своё дело. Я не отвечал ей прямо, нет. И всё же в какой-то момент начал ловить себя на том, что внутри уже слышу не голос девушки, а свой собственный, вытянутый наружу её же вопросами. Сарада не вторгалась в душу, но успешно расставляла в нужных местах приманки, за которые цеплялось моё внимание, и прежде чем я это осознал, в голове всплывали обрывки детства, знакомые лица, болезненные фразы, от которых поднимается тревожный осадок. И всё это без давления, без прямых расспросов. Почти мимоходом. Но точно. Даже не касаясь, а в итоге задевая самое чувствительное. Я вышел от неё не просто раздражённым. Скорее выбитым. Ведь то, что должно было быть прикрытием, контрольной точкой для дальнейших шагов, превратилось в момент, когда я впервые за долгое время потерял опору. Я заходил туда с чётким ощущением, что контролирую ситуацию, что держу её на прицеле, а ушёл с противным осознанием того, что всё было наоборот. Что под прицелом находился я. И, пожалуй, самое неприятное заключалось в том, что Сарада даже не стреляла. Ей это было совершенно ни к чему. Теперь я сидел на веранде, среди снежной мороси, курил долбанную сигарету и думал о том, как всё медленно и странно развалилось. Сарада не должна была стать проблемой. Но у неё получилось. Она встала между мной и целью без предупреждения, и, наверное, самое досадное было даже не в этом, а в том, что Сарада сдвинула что-то внутри. Или, может, вернула к тому, кем я был, когда ещё не пытался всё в себе уничтожить. Эти мысли прервал голос Виктора: — Что за чертовщина с тобой, Хит? — его голос стал тише, но жёстче. — Я вижу это… ты ничего не ешь, сидишь тут второй день, молчишь… Объясни мне, что случилось? — Ничего, — я отмахнулся, крепко потирая затылок. — Ничего? — Виктор указал на мою руку. — Ты явно сам себе это сделал. Зачем? Что ты скрываешь? — Нечего рассказывать, Вик… — буркнул я. — Отвали. — Нет! Даже не пытайся, — отрезал он. — Ты перестал быть собой, Хит! Скажи мне, почему ты не убил Сараду? Что тебя остановило? Я глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с мыслями. — Так будет лучше. — Лучше? — Виктор едва не рассмеялся. — Ты хоть понимаешь, блядь, что делаешь? Сарада их слабое звено. Мы могли бы отстрелять её прямо в машине и закончить с этим! Я схватился за новую сигарету, избегая его взгляда. Виктор был прав, но я уже всё решил. — Она нам нужна, — наконец произнёс я. — Чтобы держать их на крючке. Через неё можно узнать больше. Виктор покачал головой, зло выпустив дым. — Это плохая идея, и ты это знаешь. Ты уже всё испортил, Хит, когда сам пошёл к ней. Теперь она знает тебя в лицо. Это проблема! Я молчал, слушая его упрёки. Виктор был прав, но сейчас не время для споров. — Мы уходим в тень, Вик, — я поднялся со скамейки, стряхивая пепел. — Пока. Это единственный вариант. — Ты всё усложняешь, — он смотрел на меня, пытаясь найти ответ в моих глазах. — Снова осядем на пять лет?  — Разговор окончен, — отчеканил я. — Я иду спать. Это была ложь. Я знал, что снова буду смотреть в потолок до самого утра, гоняя по кругу одни и те же мысли. Всё изменилось. Я закрыл за собой дверь, оставив Виктора на веранде. Ему явно хотелось продолжить разговор, но у меня просто не было сил. Что я мог ему сказать? За каждым словом тянулся тяжелый груз.  В доме было тихо, только старый деревянный пол иногда скрипел под ногами. Я дошел до спальни, не включая свет, и сел на край кровати. Комната была погружена в полумрак. От угла до угла её заполняла тишина, такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Я хотел поспать, хотя бы немного, но мысли не оставляли меня в покое. Всё вертелось вокруг одного: мать, её голос, её смерть. Эта боль была моим спутником с самого детства. Я привык к ней, научился с этим жить, но сейчас, после встречи с Сарадой, всё вскрылось с новой силой. Потирая виски, я закрыл глаза, но это было ошибкой. В темноте тут же всплыли обрывки воспоминаний. Детские крики, звук ломающейся посуды, мамины слёзы. «Ты виноват... — внутренний голос снова звучал у меня в голове. — Виноват» Я спешно поднялся, чувствуя, как начинает накатывать знакомая волна беспомощной ярости, не резкой, а той, что неумолимо и упрямо подступает к горлу, блокируя дыхание. Хотелось отвлечься, вырваться хотя бы на пару минут. Я спустился на кухню, налил себе виски и сделал большой глоток. Алкоголь обжёг горло, но не дал привычного тепла, внутри оставалось всё то же едкое раздражение. Минуту спустя в дверях появился Виктор. — Ты даже не собирался ложиться, — его голос был спокойным, но в нём чувствовалась усталость. — Не спится, — сухо ответил я, даже не взглянув на него. — Хит, нам нужно поговорить... — О чём? — я обернулся к другу, поднимая стакан. — О том, что мы никуда не движемся? О том, что всё пошло не так, как мы планировали? О том, что я всё испортил? Поверь, я и без тебя это знаю. — Ты совсем не слушаешь… — Виктор сделал шаг вперёд, упираясь ладонями в стол. — Хит, я знаю, что тебе тяжело, но это не значит, что можно всё бросить. Я молча смотрел на него, ощущая, как внутри поднимается дикая злость. — Ты правда думаешь, что я ничего не понимаю? — наконец сказал я. — Что мне просто плевать? Всё, что я делаю, подчинено одной цели. Мести. Я живу этим, Виктор. Или ты уже забыл? — Нет, я не забыл, — голос друга стал мягче. — Но… — Сейчас не время, — перебил я. — Раз уж ты говоришь, что Сарада ключ ко всему и перестала быть слабым звеном, — подчеркнул он твёрдо, — а стала источником информации… Хит, пора действовать. Не медли! — Не сейчас. Я почувствовал, как мои пальцы сжимаются в кулак. — Тогда когда? — Виктор повысил голос. — Через неделю? Месяц? У них будет только больше времени, чтобы восстановиться! — Они сейчас как натянутая пружина, Виктор! — я резко двинулся вперёд, грохотом швырнул высокий стул. — Один, блядь, неверный шаг, и она хлопнет так, что размажет нас по стенке. Де’Лоренте ждут нападения, понимаешь? Он смотрел на меня, пытаясь разгадать что-то, что я не говорил вслух. — Хит, ты не сам не свой. Что случилось с тобой после этой встречи? Я отвернулся, не в силах дать какой-то ответ. Меня спасал лишь полумрак кухни.  — Ты порезал себе руку, — он указал на бинты, которые торчали из-под рукава. — Это не случайно. Зачем ты это сделал? — Не твоё дело. — Нет, моё! Мы с тобой друзья. Если что-то происходит, я должен знать! — Виктор, хватит, — я сжал виски в руках, чувствуя, как алкоголь слегка расплёскивается. — Это из-за неё? — Блядь. Он прищурился. — Сарада? Ты что-то узнал? — Оставь это. — Или из-за того, что ты не смог её убить? Почему? В этот момент я почти сорвался. Виктор задал самый болезненный вопрос, но я смог взять себя в руки. — Она нам нужна, — холодно повторил я, набивая в лёгкие воздуха. — План изменился, Вик. Теперь будет так. Виктор раздражённо покачал головой. — Хорошо, пусть… — кивнул он. — Но если Сарада не станет их слабым звеном, значит, нужно искать другое применение. Попробовать вытащить из неё хоть что-то: о семье, о делах, о прошлом… Всё, что может дать нам хоть малейшее преимущество, Хит. — Это будет сложно, — признал я. — Мы уже не незаметны, как ты подметил. Она знает меня в лицо. — Тогда тем более нужно что-то делать, пока они не вышли на наш след, — Виктор посмотрел мне в глаза. — Хит, мы слишком много вложили в это, чтобы всё провалить. — Я уже сказал, что решил, — твёрдо ответил я. — Мы временно уходим в тень. — Это не решение, — бросил Виктор, отступая назад. — Это лучшее из возможного. Он ещё какое-то время стоял в проходе кухни, пристально глядя на меня. Явно хотел что-то добавить, но передумал. Потом развернулся и ушёл, громко хлопнув входной дверью, оставив за собой только короткое эхо и ощущение тишины, которое сначала раздражало, а потом, наоборот, оказалось спасительным. Я остался один, с недопитым стаканом в руке и противным вкусом тёплого виски, застрявшим где-то в горле. Теперь я точно знал, что делать. Вновь налил себе полный стакан, даже не удосужившись поискать лёд, пустота в морозилке сейчас казалась самой честной частью этого вечера. Выпил один глоток, потом второй, за ним третий, длинный, горьковатый, оставляющий после себя только приятную эйфорию. И лишь после этого почувствовал, что могу на минуту отключиться, позволить мыслям рассеяться, пусть и зная, что они всё равно вернутся.  Очень скоро.

Сарада

Среди всех, кто входил в мою дверь, сегодня я ждала Саванну Вин. Она была одной из тех, кого невозможно забыть. Саванна появилась в моей жизни три месяца назад, напуганная, уставшая, с тенью в глазах, которая рассказала обо всём без слов.  Её тонкая фигура, слишком бледная кожа и нервные жесты выдавали не только тревожность, но и подавленную боль, которая мешала жить и двигаться дальше. Жизнь Саванны трещала по швам: развод, потеря работы, конфликт с семьёй. Ей было всего тридцать пять, но она выглядела старше своих лет. Жизнь била её с такой силой, что она уже перестала сопротивляться. История жизни Саванны была знакомой: годы эмоционального насилия в браке, пренебрежение её желаниями и мечтами, и, наконец, предательство, которое стало последней каплей. Её бывший муж манипулятор и эмоциональный агрессор, ушёл к молодой любовнице, оставив Саванну без поддержки и с чувством полной ненужности. — Я не знаю, кто я, Сарада, — произнесла она на первом сеансе. Голос был надломленный. — Мне кажется, что меня больше нет. Это стало для нас отправной точкой. Я знала, что вернуть её к жизни будет непросто, но в каждой фразе, которую произносила Саванна, я слышала, что она хочет бороться. Первое, что я сказала ей тогда: — Вы есть, Саванна. Человек, сидящий напротив меня, уже сильный, даже если сам пока не видит этого. Мы работали с её чувством вины иррациональным, но привычным спутником для жертв токсичных отношений. Саванна верила, что во всём виновата она: в провале брака, в непонимании со стороны родителей, в потерянной работе. Используя метод когнитивно-поведенческой терапии, мы разобрали эти убеждения на части, выявляя когнитивные искажения, которые подкрепляли её самообвинения. — Вы слишком жестоки к себе, — заключила я на третьем сеансе. — Попробуйте взглянуть на себя глазами лучшей подруги. Что бы она вам сказала?  Она тогда впервые улыбнулась.  — Что я заслуживаю счастья. И что мне нужно перестать оправдываться за то, кем я являюсь. Теперь передо мной сидела совсем другая женщина. Саванна всё ещё немного нервничала, но её движения стали плавнее, взгляд уверенным. Сегодня она была в сиреневом вязаном платье, подчёркивающем её силуэт, и с мягкой улыбкой, играющей на губах. — Знаете, я даже не помню, когда в последний раз чувствовала себя... живой, — начала она сегодня, закладывая за ухо тёмную прядь волос. — Это важное осознание, Саванна, — кивнула я. — Вы сделали огромный шаг. Мы обсуждали её успехи. Она начала курс по дизайну интерьеров, о котором давно мечтала, но всегда считала это «слишком высокой планкой». Саванна научилась говорить «нет», защищая свои границы. И хотя прошлое всё ещё время от времени напоминало о себе, девушка стала сильнее. Мы работали над её эмоциональными триггерами, особенно теми, что связаны с бывшим мужем. — Помните, как вы боялись зайти в супермаркет, потому что могли встретить бывшего мужа? — напомнила я ей, наблюдая за её реакцией. — Да, — рассмеялась она, и в смехе Саванны больше не было горечи. — Теперь я могу спокойно пройти мимо него. И, что самое странное, я больше ничего к нему не чувствую. — Это и есть свобода, — заметила я. — Вы освободились от того, что держало вас в прошлом. — Но всё-таки, Сарада, иногда я думаю, что всё это просто... временно. Как будто я обманываю саму себя, — проговорила Саванна, опустив взгляд. Я положила блокнот на колени и решительно произнесла: — Это нормально. Наш мозг привык к старым шаблонам, и нам нужно время, чтобы создать новые. Знаете, Саванна, у вас есть замечательная способность… вы замечаете свои страхи, а это редкое качество. Саванна задумалась, крутя на пальце серебряный браслет. Эта её привычка появилась в первые месяцы терапии, когда она искала способ удержаться на плаву. Теперь же это стало её символом стабильности. — А что, если я снова сорвусь? — тихо спросила она. — Даже если вы сорвётесь, это не значит, что вы вернётесь в ту же точку, — ответила я, пытаясь донести до неё мысль, которая могла бы успокоить. — Вы уже прошли слишком много, чтобы вернуться назад. Мы договорились встретиться в понедельник, и она ушла, оставив за собой ощущение света. Взглянув на часы, я увидела, что до следующего клиента осталось десять минут. 10:50 Следующим должен был быть Виктор Клей. Это была наша вторая встреча, и я ожидала её с волнением. Наш первый сеанс прошёл... необычно. Он говорил мало, избегал смотреть мне в глаза и упорно уходил от личных тем. С мужчинами часто бывает сложнее. Они привыкли носить маску силы, даже если внутри них бушует буря. Но с Виктором всё было иначе. Его тишина была не просто обороной, а стеной, за которой скрывалась что-то большее. То, что он пытался зарыть глубоко внутри. Я опустилась в кресло, обхватила ладонями чашку с кофе и на несколько мгновений просто уставилась на экран телефона. Мысли вновь возвращались к семье. Я всё ещё не могла простить себе того, что уехала так внезапно, оставив бабушку Эсме одну в тот момент, когда ей особенно нужна была моя поддержка. Я всегда считала её сильной, даже несгибаемой, из тех женщин, что не плачут на людях и держат всё в себе. Но даже они нуждаются в том, чтобы рядом кто-то просто был. В голове снова всплывал наш разговор во вторник. Она спрашивала, как у меня дела, интересовалась мелочами, но в её голосе сквозила усталость, такая, что трудно было не заметить. Тонкая, едва различимая, но не притворная. И с каждым воспоминанием об этом разговоре мне всё острее хотелось вернуться в особняк, хотя бы ненадолго, просто приехать, сесть рядом, ни о чём не спрашивать, только быть обнять. Это ощущалось и простым, и вместе с тем невероятно важным. 10:55 Телефон завибрировал, выдернув меня из потока мыслей. Сообщение от Роберта: Привет! Как ты? Совсем пропала. Может, встретимся? Невольная улыбка тронула губы. Я: Привет, нормально. Сейчас вся в работе, думаю на выходных приехать в особняк. Ты как? Роберт: Всё как обычно. Конечно, приезжай, Николь будет очень рада! Я громко рассмеялась. Я: Ты знаешь в этом толк! На счёт встречи, я не против. Когда? Роберт: Если, сегодня? В 18:00. По времени устраивает? Я: Для меня в самый раз. В нашем месте?  Роберт: Ого, не знал, что ты помнишь… Я: Эй, ты же шутишь? Конечно, помню, Роб! С этим местом слишком много воспоминаний. Роберт: Это правда. Тогда готов выслушать все из них сегодня вечером! 11:10 Время! Я отложила телефон и снова посмотрела на часы, слыша в безмолвии кабинета едва уловимое тиканье настенных часов. Он должен был прийти десять минут назад, но Виктор всё ещё не появился. Странное чувство настойчиво грызло изнутри, обостряя каждую секунду ожидания. Я встала и вышла в коридор, огляделась по сторонам. Никого. Обернувшись, я прошла к столу Тейлор, где хранилась папка с расписанием клиентов и пролистала записи до сегодняшней даты: Среда. 11:00 — Виктор Клей. Сеанс номер два. — Всё верно, — пробормотала я. Но почему его всё ещё нет? Ведь Клей сам настоял, чтобы записаться ко мне. Он... выбрал меня. Вернувшись в кабинет, я пыталась справиться с нахлынувшим волнением. Взгляд скользнул по уютному интерьеру: мягкие кресла, книги на полке, растения по углам кабинета, картины. Это место всегда действовало умиротворяюще и на меня, и на клиентов. Однако сейчас оно казалось абсолютно чужим, лишенным прежнего смысла. Я всегда любила свою работу. Мне нравилось быть тем, кто помогает другим находить выход из лабиринтов страха, боли и тяжёлого прошлого. Хотя, признаться, порой я оказывалась бессильна перед собственными проблемами. Помогать другим всегда было проще, чем разбираться со своими личными трудностями. Конечно, бывали случаи, когда после первых нескольких встреч клиенты больше не возвращались. Это происходило нечасто, и, как правило, имело свои объяснения: они связывались с Тейлор, извинялись, старались объяснить, почему решили прекратить терапию. Порой это оставляло лёгкий осадок, но всё же было частью предсказуемого сценария. Однако теперь… Всё было иначе. Виктор Клей. Его имя внезапно проступило в памяти с такой отчетливостью, словно он и вправду находился где-то совсем близко, прямо передо мной. Я вспомнила, как Тейлор позвонила мне за несколько дней до нашей первой встречи. В то утро я сидела в своей комнате в особняке, окруженная роем мыслей, от которых пульсировала голова. За день до этого звонка я узнала, что отец решил отправить меня в Германию. Это решение, как и многие другие, было принято без моего участия, и в этой игре я была всего лишь фигурой, которую переставляли на доске по вол Майкла. Поначалу я собиралась отказаться. Причин находилось предостаточно. Разум приводил веские аргументы, эмоции предупреждали об опасности, инстинкты кричали о бегстве. Но в последний момент я неожиданно передумала. Возможно, это была уязвленная гордость, а может, просто отчаянная потребность почувствовать, что я сама могу что-то выбирать. Что хоть в чём-то моё слово имеет вес. Теперь, оглядываясь назад, я ясно понимаю: тогда мной двигала не логика, а настоящая душевная буря. Наверное, я просто решительно хотела доказать отцу и самой себе, что способна самостоятельно распоряжаться своей жизнью. Или же искренне верила, что смогу помочь Виктору, найдя в этом и свое собственное спасение. Всё перемешалось. Но какова бы ни была подлинная причина, ощущение вины не отпускало. Я нарушила одно из своих главных правил. И результат был соответствующий. Я с силой бросила папку на стол, которую всё это время сжимала в руках, снося за ней лежавшую рядом стопку бумаг. Листы разлетелись по полу. Органайзер с ручками и маркерами тоже упал, издав приглушённый звук. Сев в кресло и, закрыв лицо руками, я почувствовала, как по лицу катятся слёзы. Почему я не справилась? Меня это действительно задело. Сомнения начали подбираться тягучими волнами, обволакивая мысли и не давая ни нормально вздохнуть, ни понять, что пошло не так. Я чувствовала, как внутри нарастает тяжесть, неприятное ощущение того, что подвела не только Виктора, но и саму себя. Работа всегда значила для меня куда больше, чем просто стабильный доход или расписание сессий. Это был мой способ жить, дышать, справляться. Моя личная форма терапии. Я любила наблюдать за изменениями в людях, за тем, как они открываются, преодолевают себя, делают шаг вперёд, и обычно я гордилась тем, как умела выстроить доверие. Но в этот раз всё пошло иначе. Всё было по-другому. Я не просто чувствовала себя растерянной, я ощущала себя проигравшей. Неудачницей. И это осознание висело на плечах свинцовым плащом. Я вспоминала, как старалась мягко направить разговор в сторону его прошлого, пыталась нащупать точки, где Виктор мог бы открыть что-то важное. Но каждый раз Клей ускользал. Уходил в сторону. Все темы, которых мы касались, были далёкими, общими, нарочно подобранными, чтобы не сказать ничего лишнего. Я пыталась анализировать… Возможно, была слишком осторожной? А может, наоборот, чересчур давила? Виктор Клей, почему ты выбрал меня? Этот вопрос застрял стучал в голове, повторяясь снова и снова, как слабое, но неотступное эхо, разносящееся по стенам. Я медленно собрала разлетевшиеся листы, подняла упавший органайзер, разложила ручки по местам. Пальцы, точно онемевшие, не чувствовали поверхности бумаги, движения были плавными и безотчетными, будто кто-то другой направлял мои руки. Что-то глубинное и важное, невидимое глазу, продолжало ломаться внутри, оставляя после себя лишь мелкую, колкую пыль. Я опустилась в кресло, пытаясь собраться с мыслями и сделать хотя бы один спокойный вдох. Во мне всё ещё теплилась тонкая нить надежды на то, что Виктор вернётся. Однако минуты складывались в часы, стрелки неумолимо отсчитывали время, а кабинет оставался таким же безмолвным и пустым.