Траектория боли, которой мы стали

Я и Роберт сидели за круглым столиком в углу маленького китайского ресторанчика. Вокруг играла восточная музыка, запахи имбиря, чеснока и соевого соуса наполняли воздух, пробуждая аппетит. На стенах висели традиционные китайские свитки с пейзажами и каллиграфией, а изящные красные фонарики рассеивали по залу золотистое свечение. На столе перед нами стояли разноцветные блюда: ароматная утка по-пекински с хрустящей корочкой, острая лапша с овощами, запечённый баклажан в чесночном соусе и миниатюрные паровые булочки с начинкой из баранины. В центре стола стоял большой чайник жасминового чая, от которого поднимался лёгкий пар. — Это место так и осталось твоим любимым, правда? — мягко улыбаясь, спросила я.  Роберт кивнул, проглотив кусок утки. — Ага, ещё со школы. Помнишь, как мы приходили сюда всей компанией после уроков? Камелия всегда умудрялась заказать что-то самое острое, а потом краснела, как помидор. — Ещё бы. Помню, как она тогда устроила «челлендж» с тобой, кто съест больше острых креветок. — И я выиграл! — Роберт поднял палочку, как трофей. — Да уж, — хмыкнула я, — только потом полвечера бегал в ванную.  Я рассмеялась, вспоминая, как тяжело нам было уговорить на эту авантюру мистера Холма, одного из самых близких телохранителей дяди Кросмана. Брайан Холм, если быть точнее, но мы звали его «Большой Би». Чуть выше двух метров, всегда хмурый и немногословный, с лицом, на котором редко появлялась улыбка, он казался неприступным. Однако в те редкие дни, когда Большой Би разрешал нам заехать после школы в «Драконий угол», всё менялось. Это становилось настоящим праздником. В такие моменты он переставал быть суровым телохранителем с каменным лицом и превращался в святого человека во плоти, вокруг которого витали самые тёплые детские воспоминания. Ресторан был крохотным, с низкими столиками, рассчитанными скорее на двоих, чем на компанию. Но ради удобства Большого Би, которому каждый раз приходилось как-то устраивать свои бесконечно длинные ноги, мы неизменно сдвигали три столика вместе. Официанты бросали на нас раздражённые взгляды с театрально закатанными глазами, но никто не осмеливался возразить. — Вам, как обычно, утку с медово-соевым соусом? — спросила нас одна из официанток в тот день, и мы хором кивнули. Большой Би, как всегда, выбрал лапшу с овощами. Мы смеялись, разговаривали, разливали чай из маленького фарфорового чайника, пока Большой Би сидел рядом, погружённый в свои мысли. Иногда он смотрел на нас с лёгкой усмешкой, но никогда ничего не говорил, как будто боялся разрушить нашу идиллию. Простые детские моменты, но именно они делались особенно дорогими. — А тот день, как мы с тобой сбегали от мадам Кюри, когда она заставила нас учить стихотворение на французском? — спросил Роберт, улыбаясь.  — Ты тогда сказал, что хочешь «познать свободу духа» и спрятался в библиотеке. А я потратила полчаса, чтобы убедить её, что ты заболел. Никогда не забуду! — Да, а потом, когда она нас нашла, ты сказала, что я поэзией «перегрелся». — Ну, звучало убедительно! — я хихикнула, прикрывая рот рукой. Роберт сделал глоток воды и добавил: — Тогда мы ещё верили, что можем обмануть взрослых. Ты, кстати, неплохо справлялась. Атмосфера «Драконьего угла» была непринуждённой и беззаботной, здесь смех и разговоры звучали свободно, а все проблемы оставались где-то за стенами. Разговор унёс нас ещё дальше в прошлое, к летнему дню, когда мы с Робертом, Камелией и Аароном построили «лагерь» из старых одеял на заднем дворе особняка. Тогда мы решили, что станем «экспедицией в джунглях» и будем исследовать новые земли. — Помнишь, когда мы нашли тот старый сундук в подвале? — неожиданно спросил Роберт, его глаза засверкали.  — Конечно, — я усмехнулась. — Мы были уверены, что это клад, а по факту это оказалась коробка с пылью и старыми бумагами. — Ты ещё тогда предложила продать их на аукционе, — Роб засмеялся так громко, что на нас обернулись некоторые гости. — Я думала, что это какие-то ценные карты! — фыркнула я. — Аарон тогда так рассердился на нас за весь этот бардак… Он всегда был слишком серьёзным для своего возраста. Упоминание прозвучало невидимым уколом, пробудив старую рану. Аарон часто воспринимался в нашей компании как негласный лидер. В его поведении всегда чувствовалась врождённая ответственность, делающая брата старше любого из нас. Он инстинктивно брал на себя роль защитника, хотя по возрасту уступал Роберту три года. — Он был нашим якорем, — тихо проговорила я. Роберт поднял взгляд. — Был.  — Это всё ты вдохновлял, Роб, — покачав головой, я поджала губы. — Если бы не твои «гениальные» планы, мы бы, наверное, учились как положено. — О, ну извини, что делал твоё детство веселее! — Роберт изобразил обиженное выражение лица, но тут же засмеялся. — Как там дома? — спросила я, спустя минутное молчание, отложив палочки и взглянув на Роберта.  — Нормально, — хмыкнул он, поглядывая на чашку с чаем. — После Кросмана... все пытаются прийти в себя, но я вижу, что Эсме ещё больше сдала. Атила держится, как всегда, но я знаю, что и ему нелегко. Я кивнула, чувствуя знакомую горечь в груди. — Я хотела навестить их в эти выходные. Думаю, они будут рады. — Конечно, будут. Мать говорит, что Эсме постоянно спрашивает про тебя. Я улыбнулась, но мое сердце сжалось, вспоминая о том, как я обещала ей быть осторожной. — А как Аарон? — спросила я, немного опасаясь ответа.  Роберт пожал плечами. — Мы почти не общаемся. Даже когда собираемся в кабинете Атилы, он... молчит. Стал ещё более закрытым, чем раньше.  — Он давно таким стал. Память воскресила образ Аарона в детские годы. Его громкий голос, неизменная готовность прийти на помощь и искренняя душа, не знавшая уловок. Мы были неразлучны, доверяя друг другу всё без остатка. Даже самые потаенные тайны становились общим достоянием. Однако всё переменилось с рождением Ливая и Хизер. Сначала я полагала, что причина в том, что у Аарона появились младшие брат и сестра, которые естественным образом заняли всё его внимание. Но с годами я поняла, что он отдалился не только от меня, но и от всей семьи. Больше не было никакой банды, только вот у Роберта была Камелия, у Аарона Ливай и Хизер, а у меня... у меня не было никого.  Я вспомнила день рождения двойняшек, тот, что был пять лет назад. Аарону тогда исполнилось девятнадцать, им по пять. Их дни рождения разделяли восемь дней, но в тот раз почему-то решили объединить праздник. Он получился по-настоящему грандиозным: длинный стол, утопающий в еде, роскошные декорации, детская шоу-программа, десятки приглашённых. Всё внимание было сосредоточено на малышах. Большой зал особняка сиял в свете хрустальных люстр, точно сцена, где Ливаю и Хизер были уготованы главные роли. Они бегали от гостя к гостю, принимая подарки, комплименты, восторженные объятия. Кросман и Николь смотрели на них с такой гордостью и любовью, что казалось, весь дом дышал их родительским счастьем. Аарон сидел в дальнем конце стола, Николь ни разу не повернула голову в сторону старшего сына. Никогда не забуду, как он смотрел на сияющие лица родителей, чьи улыбки обходили его стороной. Пальцы бесцельно комкали бумажную салфетку, губы сжаты в узкую полоску, а взгляд упорно избегает любых попыток контакта.  Сначала я списала это на обычную досаду. Что может быть обиднее для ребёнка, чьи родители превратили его день рождения в общий праздник с кем-то ещё? Однако постепенно я начала различать нечто большее. Ни возмущения, ни гнева… только молчание, звучащее громче любого крика. И тогда до меня наконец дошло: передо мной было не разочарование, а полное опустошение. — Он был таким одиноким, — прошептала я, проводя пальцем по столу, чертя невнятные узоры. Роберт поднял брови. — Кто? — Аарон. Тогда, на пятилетии двойняшек. — Ты права, — выдохнул он. — Николь будто забыли, что он её сын.  — Не только в тот день, а вовсе. Теперь были только Ливай и Хизер. Тот вечер снова ожил внутри меня: я подошла к Аарону, села рядом, и слова сами цеплялись за губы, не позволяя отступить. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тогда, холодно окинув на меня. — Что именно? — Делаешь вид, что тебе не плевать. Я не нашла, что ответить, и просто ушла, чувствуя себя до бессилия никчёмной. — Ты снова погрузилась в свои мысли, — голос Роберта вернул меня в реальность. — Прости, — я натянуто улыбнулась. — Что случилось? — он наклонился ближе, взгляд его голубых глаз стал изучающим. — Не считая Аарона. Ты другая. — Ничего. Просто устала, — я попыталась уклониться, отпивая стакан воды. — Сарада, я знаю тебя слишком хорошо. Что произошло? — Всё нормально, правда… — Сарада, — твёрдо перебил Роб.  Я громко вздохнула, понимая, что утаить не получится. — Это из-за работы. Один из моих новых клиентов... он не вернулся после первого сеанса. — И ты думаешь, что это твоя вина? — А разве нет? — я внимательно посмотрела на него. — Я могла бы сделать больше, сказать что-то другое... — Это не всегда зависит от тебя, иногда люди просто не готовы. — Но я чувствую, что подвела его. — Прошлое не изменить, Сарада, но на будущее ты ещё можешь повлиять. Его слова заставили меня сначала задуматься, а потом не сдержать смех, и я закрыла лицо ладонями. — Что? — Роб свёл брови в недоумении. — Что-то не так? — Напомни, на кого ты учился? — протянула я, улыбнувшись. — Юридический? Думаю, что ты должен был выбрать направление психологии. Теперь рассмеялся Роберт.  — Каждому психологу нужен свой психолог, — точно подметил он.  — Верно, — выдохнула я.  — Ты помогла десяткам людей, Сарада. Один случай ничего не меняет. Его слова немного согрели душу, но чувство вины всё ещё оставалось.  После ужина мы попрощалась, договорившись встретиться в субботу дома. Улицы города были покрыты тонким слоем снега, фонари отбрасывали длинные тени. Я шла домой пешком, пытаясь переварить разговор. Роберт умел находить нужные слова, чтобы успокоить, но на душе всё равно было тревожно. Образ Аарона из прошлого не выходил у меня из головы. Того самого Аарона, которого я знала и любила с детства, больше не существовало. Осталась лишь тень, далёкая, тусклая, едва узнаваемая.  Перед глазами вставали сцены, как мы засыпали в одной комнате, шепча друг другу что-то в полутьме. Он всегда находил ответы на мои бесконечные детские вопросы: почему луна такая яркая, почему снежинка, касаясь лица, кажется тёплой, хотя должна обжигать холодом. Аарон был для меня всем: опорой, защитой, маленькой вселенной, в которой всегда было спокойно и безопасно. Его присутствие окутывало меня светом, и даже самый мрачный день не мог разрушить это чувство. Но это исчезло. Не сразу, а медленно, почти незаметно. Шаг за шагом он отдалялся, уходя всё дальше в какую-то свою реальность, в которую меня уже не звали. Я пыталась бороться за нашу связь, хваталась за воспоминания, за редкие моменты близости, но однажды просто отпустила. Не потому что разлюбила. А потому что поняла: это была не моя битва. И не мне было её выигрывать.

Хит

Ночь опустились на лес, делая снежную землю под ногами ещё более коварной, готовой поддаться при малейшем шаге. В воздухе стояла влажность, смешанная с запахом затхлых листьев, а где-то вдали заунывно кричала сова. Лунный свет, прорезая небо, освещая путь к задней стороне дома, где мы тащили человека, словно жалкий трофей на последнем дыхании. Тело, обмякшее и безвольное, оставляло после себя широкие следы на земле. — Ты, блядь, можешь заткнуться хотя бы до того, как мы окажемся внутри?! — зло бросил я, пытаясь сохранять равновесие на скользкой тропе. — Если бы ты, сука, сделал всё, как я сказал, я бы молчал! Не вякнул бы. Но нет, конечно! — Теперь ты у нас главный стратег, да? — я прошипел, чувствуя, как сводит скулы. — Почему ты любишь всё так усложнять? — Виктор резко бросил ноги на землю, выпрямился и посмотрел на меня, как на дебила. — Если бы всё шло по моему плану, мы бы уже сидели дома и пили виски! — Да, отличное время, чтоб устраивать срач! — фыркнул я, перехватывая тело тело за подмышки. — Давай тащи его, пока он снова в себя не пришёл. Одно из двух тел уже находилось в подвале. Это, последнее, было самым важным. Тем, ради кого всё и затевалось. Оставались финальные сто метров, но их тяжесть ощущалась так, что на моих плечах висел весь мир. — Знаешь что? Больше я тебе не помогу. Даже не надейся, ясно? Ты ебанутый! — не унимался Виктор, вытирая грязь о край штанов. — У тебя реально член встаёт, когда всё летит в жопу. Я уже не сомневаюсь. — И всё равно ты тут, — я усмехнулся, не скрывая ехидства, — видимо, мой план тебя всё-таки заводит не меньше. — Посмотрим, как ты обосрёшься в следующий раз, когда я пошлю тебя на хрен и оставлю разбираться в одиночку. Его возмущение всегда вызывало у меня улыбку. Друг редко по-настоящему злился, чаще всего раздражался из-за моего подхода. Виктор любил порядок, точность и простоту. Ему нравилось идти по прямой дороге, а не карабкаться по оврагам. Если бы мы всегда следовали его планам, наша жизнь была бы похожа на часы: безупречно точная, но чертовски скучная. А со мной... ну, со мной всё происходило иначе. Мы добрались до задней части дома, сбросив тело у подножия крутой лестницы, ведущей в подвал. Помещение было огромным. Его размеры поражали воображение: комната напоминала гараж, в который могли бы встать три или четыре машины. Стены были окрашены в тусклый зелёный, что придавал освещению выцветший оттенок. Стеллажи вдоль стен стояли пустыми, а в углу громоздились три канистры с бензином. Наследие прошлых хозяев дома. — Что за бесконечная спячка? — проворчал Виктор, усаживая одного из них на стул, крепко затягивая верёвки. — Может, плеснуть им по стакану воды в рожу? Когда они проснутся? — Должны были уже очнуться, — отозвался я, подтягивая узел на лодыжке второго. — А, может, сдохли. — Честно, я уже задолбался, — выдохнул он. — Порой даже по Рокфорду начинаю скучать. Там хотя бы есть кому за нас возиться с этим дерьмом.  — Знаю, Вик, знаю… Но со мной тебе хотя бы весело. Признай уже, чёрт тебя дери. — Заткнись, Хит! — Виктор метнул в меня раздражённый взгляд и с усилием поднялся с пола. — Просто, блядь, заткнись. Я лишь усмехнулся, поднимая руки, словно сдаваясь. Моё тело горело, то ли от предвкушения, то ли от физической усталости. Сняв джемпер, я остался в чёрной футболке, наслаждаясь прохладой бетонных стен. Тишину подвала раз за разом разрывал треск лампочки, как назойливая муха в запертой комнате. Время от времени лампа мигала. Неярко, без какого-то особого такта, скорее нерешительно дёргалась между жизнью и перегревом. Казалось, даже она устала от этого места, но упрямо продолжала светить, только чтобы капать мне на нервы.  В мрачном свете подвала, напротив меня, сидели двое мужчин. Один из низ последняя нить, связывавшая меня с тем, кто изуродовал мою жизнь. Связь не из тех, что хочется хранить, но от неё не избавиться. Говорят, дети расплачиваются за грехи своих родителей, и это не просто слова. Это жестокая, сокрушительная правда, которую невозможно оспорить. С Кросмана Де’Лоренте начался мой путь возмездия, но до его завершения ещё далеко. Один сын, лишь отправная точка. Этого мало и никогда не будет достаточно. Любой, кто стоит между мной и Де’Лоренте, не более чем преграда, лишняя деталь, которую придётся устранить, чтобы двигаться дальше. Я должен довести это до конца, шаг за шагом уничтожая каждого, кто оказался частью моей искалеченной истории. Эндрю Нильсон сидел чуть правее. Серый скотч неровно пересекал его рот, налепленный в спешке. Лицо было заляпано кровью, белая рубашка испачкана талым снегом и грязью. Поразительно, как человек может выглядеть одновременно жалко и пугающе. Я скользнул взглядом к его рукам, стянутым грубой верёвкой, и вдруг подумал: а ведь можно было обойтись тем же самым чёртовым скотчем, быстро и без возни. Но нет, Виктор, разумеется, настоял на своём. Как всегда, к его «эффективности» вопросы. Я сжал виски, чувствуя, как гул в голове становится громче. Надо немного успокоиться. Мне нужно время. — Я наверх, — бросил Виктор, шагнув к лестнице. — Ты останешься? — Да, — коротко ответил я. — Эти двое не скоро очнутся. Можешь  спокойно подниматься, им точно не сбежать. — его смешок прозвучал странно, немного нервно. — Иди, — я кивнул, чувствуя, как пальцы сами тянутся к пачке сигарет в кармане. — Я останусь здесь. Не хочу оставлять «гостей» без внимания. Виктор хмыкнул, поднялся по лестнице и кинул что-то вроде: «Зови, если понадоблюсь». Его шаги вскоре стихли, и я остался один. Точнее, не совсем. Сев на ступеньки, я закурил. Первая сигарета быстро догорела и уступила место второй. Никотин жёг горло, но это помогало собраться. Наконец, я поднял взгляд на Нильсона. Родной сын Тобиаса. Тот, кого он не бил, на кого не кричал, кого не заставлял дрожать в углу комнаты. Его собственный ребёнок. Мне не понять, что это значит, у меня не было отца, чтобы научиться разбираться в таких тонкостях. Но я хорошо помню, каким был Эндрю. Помню, как его привозила бабушка, как отчим вдруг начинал улыбаться, будто мы действительно были дружной семьёй. Эндрю был славным мальчишкой. Давным-давно он даже подарил мне игрушечную машинку, ярко-красную, с блестящими колёсами. Единственный подарок, который я получил в детстве. Я прятал её под матрасом, как самое ценное. Мы тогда ещё были детьми, не ведавшими, насколько жесток этот мир. Не понимающими, что однажды окажемся по разные стороны чего-то, с чем уже не справиться. Я снова посмотрела на Нильсона. Мужчина, сидевший всего в трёх метрах от меня, был поразительно похож на Тобиаса. Те же янтарные глаза, прожигающие насквозь даже сквозь повязку, светло-русые волосы, гладко зачёсанные назад. И голос… В нём слышалось та самая хрипотца, которую я всегда ненавидел в Тобиасе. Сейчас Эндрю был ровесником своего отца, того самого, каким он был, когда стал моим палачом. Странная, почти насмешливая ирония судьбы. Глухой звук вывел меня из мыслей. Эндрю зашевелился. Его тело дёрнулось, а стул, на котором он сидел, заскрипел. Нильсон начал раскачиваться, как сломанная кукла, дёргаясь и пытаясь высвободиться из верёвок. Мычание сквозь скотч слилось с еле слышным треском дерева. Через мгновение стул рухнул на бетон, а Эндрю болезненно застонал. Он попытался ползти, но лишь корчился, цепляясь за холодный пол, точно за спасательный круг. — Идиот, — выдохнул я. Слова прозвучали громче, чем я хотел, и он замер. Я снова затянулся. Сигаретный дым стелился по воздуху, растворяясь в тусклом свете подвала. Тишина была прекрасной. Хотя длилась она недолго: Эндрю начал снова стонать, громче и отчаяннее, пытаясь что-то сказать. — Не торопись, — прошептал я, склонив голову набок. — У нас полно времени. Он вздрогнул. Теперь Эндрю чётче расслышал мой голос. Воспоминания накрыли меня волной, и перед глазами всплыл тот самый мальчишка с коробкой игрушек. Он тогда смеялся, был по-настоящему счастлив и я тоже, пусть совсем недолго. А теперь вот мы здесь. Два человека, связанных прошлым, которое уже не переписать и не стереть. Я остался сидеть на ступеньке, не отводя взгляда от Эндрю. В его беспомощности было нечто приятно завораживающее, эти тщетные попытки освободиться, неуклюжие движения, изначально обречённые на провал. Всё это было невероятно знакомым. Я неспешно затянулся, выпуская густой дым в сырой воздух подвала, и сцена передо мной стала ещё игривее. — Знаешь, почему ты здесь? — наконец спросил я, обращаясь к нему.  Нильсон застыл. На мгновение показалось, что он перестал дышать, но затем его голова дёрнулась в сторону. Он не унимался, пытаясь говорить, но вместо слов слышались только приглушённые, зажатые звуки. — Понятно, — я коротко хмыкнул, стряхивая пепел на пол. — Ты всегда был хорошим парнем, верно? Тем, кого любили, кому всё прощали. Тобиас берёг тебя, как хрустальную вазу. А меня… — я замолчал, сжимая пальцы в кулак. «Равика» — компания, которая с годами стало синонимом современного дизайна и архитектуры. Если на горизонте мегаполиса появляется новый торговый центр с изящными стеклянными фасадами или элитный жилой комплекс, идеально вписывающийся в городской ландшафт, скорее всего, за этим стоит «Равика». Они специализировались не только на создании архитектурных проектов, но и на полном сопровождении, от первых эскизов до сдачи объекта.  «Равика» занималась проектированием жилых комплексов, коммерческой недвижимости, ресторанов, а также развлекательных и культурных пространств. Их работы всегда были на острие модных трендов. Главная сила «Равики» заключалась в её людях. У компании был особый подход к подбору сотрудников. Это были не просто профессионалы, а настоящие художники и стратеги, которые умели находить баланс между утонченным дизайном и потребностями клиентов. Эндрю Нильсон был одним из таких людей. Он занимал пост ведущего менеджера отдела продаж. Это была позиция, которая требовала не только глубокого понимания архитектуры и дизайна, но и мастерства ведения переговоров. Эндрю был не просто посредником между клиентами и командой дизайнеров, он был тем, кто находил ключ к каждому заказчику, создавая атмосферу доверия и уверенности. По плану я должен был явиться в «Равику» под предлогом поиска дизайнера для своего нового дома. Дом, это была лишь ширма, не более. За этой идеей скрывалась истинная цель: найти Эндрю, выйти с ним на контакт и начать игру. Визит в офис компании был запоминающимся. Просторный холл, утопающий в холодном свете, приветствовал посетителей. Каждая деталь в интерьере говорила об идеале: полы из светлого мрамора, мягкие зоны ожидания, аккуратно расставленные дизайнерские светильники. Пространство дышало гармонией. Когда я сел напротив Эндрю, сердце на короткий миг замерло. Он не изменился, но стал старше, взрослее. Его янтарные глаза, немного прищуренные, изучали меня, а я делал вид, что растерян от «случайной встречи». — Эндрю? — произнёс я с ноткой недоверия в голосе, сомневаясь, что передо мной действительно сводный брат. Его лицо изменилось в долю секунды. Удивление смешалось с узнаваемостью. — Это ты... Хит? — пробормотал он. Я поднял брови, наигранно хлопнув по столу ладонью. — Не могу поверить! Что за совпадение! Ты здесь работаешь? Это невероятно!  Сказать, что Нильсон был просто удивлён, это слишком мягко. Казалось, он по-настоящему обрадовался нашей встрече, глаза его блеснули, а на губах появилась заметная улыбка.  Мы говорили около пятнадцати минут.  Сначала о прошлом, потом о настоящем. Я делал всё, чтобы поддерживать иллюзию восторга, показывая, как мне важно вновь найти родственную связь. И всё-таки, в какой-то момент, глядя на его лицо, я на миг засомневался. Неподдельное ликование, которое нельзя сыграть. Но лишь на мгновение. Затем вернулось детство. Вспомнились слёзы, удары, тяжелый запах хмельного пива и крики Тобиаса. Вспышки всего, что я пережил из-за его отца, обрушились на меня с новым, неотступным приливом.  Нет. Никакой пощады.  Я поднялся, отбросил сигарету и медленно направился к нему. Тело Нильсона заметно напряглось, он явно ожидал удара. Наклонившись, я сорвал повязку с его глаз, а затем резким движением стянул скотч с рта. Эндрю тихо зашипел от боли, но сразу же шумно вдохнул, будто боялся снова потерять воздух. — Почему... — выдавил он, кашляя. Его голос звучал хрипло. — Почему я?.. Я рассмеялся. Низко, сухо, так, что у самого кожа покрылась мурашками. — Почему… ты? Эндрю, ты и правда не понимаешь? — я опустился на корточки, выровнявшись с ним по высоте, так, чтобы наши взгляды оказались на одном уровне, почти соприкасаясь. — Ты был для него всем. Единственным, родным, любимым сыном…Тем, кому Тобиас улыбался, кого защищал, кому дарил всё лучшее, что у него было. И разве тебе ни разу не приходило в голову, почему дорогой папочка никогда не брал меня с собой, когда уезжал в Чикаго? Почему ни разу не оглянулся, не поинтересовался, что оставалось за дверью того дома, где ты жил в безопасности, а я нет? В его янтарных глазах смешались беспокойство, страх и непонимание. Эндрю отчаянно искал в моём лице спасение, но находил лишь бездонную пустоту. — Я... был ребёнком, — пробормотал он, пытаясь отвести взгляд. — Ты говоришь, будто это моя вина... Я ничего не знал... Хит… — Ребёнком, — протянул я, пробуя это слово на вкус. — Да, ты был ребёнком. А я? Я, блядь, не был? Эндрю, ты даже не представляешь, какого это, быть рядом с человеком, который видит в тебе только ошибку.  Мой голос сорвался, и я резко выпрямился, отступив от него. Гнев накатывал волнами, распирая грудь и заставляя пальцы дрожать. Я прошёлся по помещению, пытаясь взять себя в руки. — Он бил меня, знаешь? — бросил я  через плечо. — Так, что я не мог встать. Иногда неделями. И мама... — я замолчал, чувствуя, как горло перехватывает невидимой удавкой. — Она не могла ничего сделать. А ты... ты всегда был где-то там, далеко в Чикаго. Где бабушка пекла тебе печенье и рассказывала сказки. Эндрю попытался что-то сказать, но я поднял кулак, оборвав его сильным ударом.  — Хватит! — прокричал я, пока тот корчился от боли. — Не смей говорить, что ты не знал! Может, ты не видел, но знал… Ты чувствовал, что что-то не так, но предпочёл закрыть глаза. И теперь ты спрашиваешь, почему ты? — я наклонился ближе, глядя на него сверху вниз. Он сжался, ожидая нового удара, но я только усмехнулся. — Потому что, Эндрю, ты… единственное, что у меня осталось. Последний, кто может мне ответить. Почему он сделал это? Почему я должен был расплачиваться за чужие грехи?! Эндрю сглотнул, и я увидел, как его горло дёрнулось. Он явно хотел что-то сказать, но не мог найти слов. Схватив лежавший на полу стул, я поставил его и усадил на него Эндрю, наши взгляды встретились вплотную. — Говори, сукин сын, — прошипел я. — Или клянусь, я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родился.  — Я... ничего не знал... — Не ври! — крикнул я, хватая его за ворот рубашки. — Отвечай, блядь! Говори! — Правда... — задыхаясь, прошептал Эндрю. — Хит, я говорю тебе правду... Я рассмеялся, почти беззвучно, сквозь стиснутые зубы, но внутри всё разрывалось от ярости, и этот смех звучал больше как нервный срыв. Боль кипела где-то под рёбрами, и я не смог удержать её в себе. Сжав кулак до белевших костяшках, я нанёс удар прямо в челюсть Нильсона. Резкий, хлёсткий, с хрустом, от которого самому стало муторно. Его голова дёрнулась вбок, но я уже не смотрел и нанёс следующий удар. Потом ещё. И ещё. Кулак снова впился в его лицо, разбивая кожу, ломая ритм дыхания, превращая крик в мокрое бульканье крови.  Я бил, пока лицо Нильсона не превратилось в месиво. Кожа полопалась, под глазами начали вспухать кровавые мешки, губы порвались, и зубы выступили сквозь разорванную десну. Он почти не сопротивлялся, лишь слабо хрипел, пока его тело не осело, напоминая сдувшийся шар, и не начало медленно сползать со стула, оставляя на нём алые разводы. — Говори, — процедил я, опускаясь на колени. — Отвечай же, чёрт возьми! — Я тряс голову Эндрю с такой силой, готовый разбить её об бетонный пол. — Почему ты ничего не сделал? Почему?! — продолжал я, как позади раздался звук спускающихся вниз шагов.  Тяжёлых и размеренных, они эхом разносились по стенам подвала. Виктор. Кто ещё мог быть настолько беспечным, чтобы шуметь в такой момент? — Блядь… — выдохнул я, отступая от Эндрю и оборачиваясь к лестнице. — Ты так увлечён своим братским общением, что даже не услышал меня, — раздался голос Виктора.  Он появился в проеме лестницы, неся что-то в руках. В свете мигающей лампы я разглядел знакомый силуэт алюминиевого кейса.  — Думаю, пора переходить к делу. — Вик...  — Сколько можно тянуть, Хит? — оборвал друг, кивнув в сторону Эндрю. — Сначала твои рассказы, теперь это... Хочешь его разговорить или довести до сердечного приступа? — Я почти закончил, — бросил я, подходя ближе. — Для чего кейс? — Помощь. Твоя нерешительность тянет слишком много времени.  Он поставил кейс на старый запылённый столик в углу, щёлкнул замками, и крышка откинулась. Внутри ровными рядами лежали металлические инструменты: холодные, блестящие, идеально отточенные. — Думаю, пора переходить к делу. Хватит игр, Хит.  Мне вдруг стало тяжело дышать, пространство подвала замерло в ожидании. Виктор был другим. Если он принимался за дело, то всегда доводил его до конца: быстро, невозмутимо, без единого намёка на сомнение. Я никогда не был человеком мягким и не из тех, кто брезгливо отворачивается, когда дело доходит до настоящей жести. Мне не впервой было пачкать руки в том, от чего у нормальных людей сжимаются желудки. И если для достижения цели требовалось оставить после себя лишь трупы, я выполнял это с безразличием мясника на бойне.  Правда в том, что некоторые вещи в этом мире требуют крепких нервов и отсутствия иллюзий. И то, и другое у меня было с избытком. В большинстве случаев я не испытывал ни жалости, ни угрызений совести, ни сожалений. Всё было просто: задача, решение, результат. Никогда не было места эмоциям, они только мешают. Но сейчас всё иначе. Эндрю Нильсон, это не просто очередной человек, оказавшийся не в то время и не в том месте. Он стал частью той истории, что выжгла во мне всё до тла. Той самой, что растворила в кислоте детскую веру, разменяла «отчий дом» на пустыню выживания, а само понятие семьи обратила в гору пепла Лицо Эндрю напоминает мне о том, чего уже не вернуть, и о том, за что я по-прежнему должен расплатиться. Мне не всё равно. И именно в этом, чёрт возьми, вся проблема. Это мешает сохранять голову холодной, ломает привычный алгоритм. Я злюсь на себя за эти сомнения, за медлительность, за попытки что-то объяснить тому, кто даже не осознаёт, где оказался. Но сдержаться не получается. — Ты уверен? — спросил я, хотя сам понимал, что это был глупый вопрос.  — Уверен в чём? В том, что это сработает? — прищурился Виктор. — Конечно. Но что на счёт тебя? Ты сам не знаешь, чего хочешь, Хит. — Отвали, — прошипел я, и гнев снова начал подниматься. — Можешь забрать обратно, твоя хрень мне не понадобится. — Ты хотел мести? Вот она! — Виктор вскинул руки. — Но ты тянешь время, Хит. Признайся, ты просто хочешь, чтобы он чувствовал ту же боль… как ты тогда. Разве не это тобой движет? — Заткнись, — слова прозвучали тише, чем я ожидал. Я повернулся к Эндрю. Все его тело содрогалось в конвульсивной дрожи, а кожа приобрела мертвенную, фарфоровую белизну. Багровые пятна на его побелевшей коже сияли неестественной, почти демонической яркостью, точно чья-то рука осквернила чистый холст размашистыми мазками багровой краски. — Хит, — Виктор положил руку мне на плечо. — Его отец… вот кто привёл тебя сюда. Он сделал тебя тем, кто ты есть. Но будущее... оно уже стучится в дверь.  Его слова повисли в воздухе, наполненные неотложностью. — Твой шанс сидит прямо перед тобой. Не для того, чтобы забыть прошлое, а чтобы понять его. Найти ответы, которые закроют старые раны и откроют новые пути. Так чего ты ждёшь?  Я закрыл глаза, впуская сказанное им, ощущая, как вес произнесенного продавливает во мне то, что долго сопротивлялось. Виктор был прав. Но он не мог понять меня в полной мере. Мы давно перешли ту границу, за которой всё теряет смысл. Вопрос теперь был только в одном: готов ли я на следующий шаг? Я глубоко вздохнул и открыл глаза, снова посмотрев на Эндрю. В его взгляде я увидел не только страх, но и что-то ещё… Мольбу. — Ты всегда, блядь, такой нетерпеливый, — покачал я головой, опираясь об перила лестницы. — Может, стоит дать ему немного подумать? Пусть сам расскажет, что знает. — Правда веришь, что он сам начнёт говорить? — Виктор усмехнулся. — Хит, я тебя знаю, ты любишь затягивать и играться. Но иногда всё проще. Вот, например, этот парень... — он пальцем указал на Эндрю. — Ему нужен стимул. Я нахмурился, чувствуя, как всё внутри напрягается. Для Виктора это был лишь очередной тактический ход на пути к общей цели. Для меня же это превращалось во нечто гораздо более значимое. Это был ключ. Тот самый, что мог отпереть дверь в моём прошлом, перед которой я уже давно опустил руки, позволив ржавчине времени намертво склеить её замок. Я перестал верить, что она когда-нибудь откроется. А теперь этот ключ лежал на моей ладони, возвращая давно похороненную надежду. — Ты прав, — согласился я. — Но пока что пусть полежит, дам ему ещё немного собраться с мыслями.  — Как скажешь, — Виктор вяло пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло что-то недовольное.  Он повернулся к стеллажу, рядом с которым стояли канистры бензина, и провёл пальцем по запылённой поверхности. — Ты всегда любил играть с огнём, — его голос прозвучал скорее как констатация факта, чем упрёк. Слова Виктора повисли в сознании, как отзвук давнего предостережения. Я не нашёл, что возразить, лишь молча наблюдал, как друг вновь поднимает кейс и протягивает его мне. Его пальцы сомкнулись на ручке уверенно, а в глазах читалась непоколебимая решимость. Виктор развернулся и направился к лестнице. Уже на середине подъема, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ладно. Дай знать, когда птичка запоёт. — Обязательно, — ответил я, повернувшись к Эндрю. Теперь он выглядел ещё более напуганным, чем раньше. — Ну что, братец, — улыбнулся я, опускаясь перед ним на корточки. — У нас с тобой ещё много времени. И я уверен, ты не захочешь, чтобы Виктор спустился сюда снова. Он... немного менее терпелив, чем я. Эндрю ничего не ответил. Его взгляд метался по комнате, ища путь к бегству. — Ты можешь сказать мне правду сейчас, — продолжил я, мой голос стал мягче, почти успокаивающим. — Или… — я слегка потряс кейсом в воздухе, давая понять, что он может сыграть роль, — мы пойдём другим путём. Выбор за тобой. Закрыв глаза, он сделал медленный, напряжённый выдох и через несколько секунд пробормотал: — Я не знаю… что ты хочешь от меня услышать… — Знаешь, — тихо протянул я, мягко погладив Эндрю по голове. — Расскажи мне всё, что Тобиас скрывал.  Я не сомневался, что к изгнанию матери из Чикаго причастны Де'Лоренте. Они вышвырнули ее без средств и права на возвращение. Но почему отец не вступился? Почему позволил этому случиться? Какая сила заставила его исчезнуть из нашей жизни? И что вообще могущественному клану было нужно от нищей женщины, у которой не осталось ничего, кроме имени? Память отозвалась резкой вспышкой, высвечивая один конкретный эпизод. Он навсегда закрепился в памяти, став моей точкой отсчёта. Я бы не смог забыть его, даже если бы старался изо всех сил. Это случилось в один из тех вечеров, когда Тобиас вернулся домой пьяный в стельку. Его шатало, ноги не держали, и он рухнул прямо на пороге. Сериз тут же бросилась к нему, пытаясь помочь подняться. — Мам, я помогу!  Я, которому тогда было одиннадцать, подбежал, готовый поддержать мать. — Нет, Хит, не надо. Иди в комнату, малыш, — её голос был мягким, но настойчивым, как стена, через которую не прорваться. — Убери свои руки! — Тобиас закричал неожиданно громко, срываясь на рык, который эхом разлетелся по стенам нашего дома. — Не трогай меня, слышишь? Он с отвращением отдёрнул её руку и, с видимым усилием поднявшись, сделал несколько неуверенных шагов, чтобы вновь рухнуть на пол. Смех Тобиаса... жуткий, пьяный, безумный, сочился ядом, заполняя пространство. Я замер на месте. Казалось, что стены, время, даже воздух, всё остановилось. Тобиас пробормотал что-то, но я смог разобрать лишь отдельные, обрывочные фразы: — ... ублюдок... думаешь, нужна ему? Конченная шлюха... если бы не я... мерзкие Де'Лоренте… Атила… Его жена… эта тварь в долгу у меня... Как и ты, слышишь?..  Мать резко развернулась, схватив меня за плечи. Карие глаза наполнены слезами, а брови, сведённые к переносице, рисовали на лице Сериз маску паники. — В комнату, Хит. Немедленно! — скомандовала она. Она с грохотом захлопнула дверь, закрыв меня в комнате. Но даже сквозь массивную древесину доносился хриплый смех Тобиаса, его крики, рвущие материнский голос в клочья. А где-то за этой оглушительной бурей, в наступившей тишине, таилась та самая правда, которую мать пыталась скрыть любой ценой. Это был первый и последний раз, когда я услышал фамилию Де'Лоренте. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять: человек по имени Атила Де'Лоренте был причастен ко всем бедам и мучениям, преследовавшим мою мать до самого её последнего дня. Сейчас, глядя на связанного перед собой Эндрю, я чувствовал, как всплывает вся эта горечь. — Так значит, ты ничего мне не скажешь, да? — мой тон оставался спокойным, но напористым, медленно сжимая Эндрю, словно удавка. — Хит, я... — начал он, запинаясь. Голос его дрожал, как лист на ветру. — Я... — Да или нет?! — не выдержа я.  Гнев сдавил глотку, перекрывая воздух. Эндрю беспомощно всхлипывал, напоминая затравленного зверька, не видящего выхода из клетки. Я с силой вдавил его бесформенное тело в стул, и старый деревянный каркас жалобно простонал под этой ношей. — Мне... мне нечего... тебе сказать, — прошептал он, захлёбываясь слезами. — Нечего? Или ты просто боишься?  Наклонившись, я вцепился в плечо Эндрю, и через стиснутые пальцы почувствовал, как его дрожь прорывается сквозь кожу. — Ну же… — протянул я. — Не заставляй меня делать это трудным. Скажи мне, что ты знаешь.  Я шлёпнул его по лицу. Эндрю мотнул головой и заскулил от страха. — Ничего... не... знаю… — Знаешь, — выдохнул я, выпрямляясь. — Когда я был ребёнком, усвоил одну простую истину: тебе известно, какое самое слабое место у человека, Эндрю? — я дал ему время подумать, закуривая новую сигарету. — Это не тело и даже не разум… Вера. Представляешь?  Эндрю поднял на меня взгляд, полный слёз и беспомощного отчаяния. Его глаза, когда-то по-настоящему живые и янтарные, теперь казались осколками разбитого стекла, ранящие одним лишь выражением. Сжав сигарету между губ, я снова наклонился к нему и сразу ощутил, как плечо всё ещё подрагивает. Эта судорога отзывалась в моём теле, но не проникала глубоко. Внутри оставалась пустота. Только давящее напряжение, натянутое, как струна, и решимость, после которой пути назад уже не было. — Как зовут твоего друга, Эндрю? — произнёс я шёпотом, переводя тему, словно мы обсуждали что-то безобидное. Я не мог удержаться от мягкого, почти насмешливого тона, который сводил таких, как он, с ума. — Мы ведь даже не успели познакомиться. Всё так быстро произошло, не находишь? Эндрю с трудом поднял на меня взгляд. В его глазах было всё: страх, боль, беспомощность, весь жалкий набор, который человек демонстрирует перед смертью или, что хуже, перед неизвестностью. — Не трогай его... прошу... — взмолил Эндрю. — Он... ничего не знает. Он... не при чём. Отпусти его, Хит… Я силой сжал его затылок, склонив голову на бок. — Согласен, парень явно не везунчик, — проговорил я, задумчиво посмотрев на брюнета. — Оказаться в не то время и не в том месте, это, конечно, беда. Жаль, но факт остаётся фактом. Он здесь, Эндрю, ты понимаешь, что это значит?  Я приблизил лицо к его уху, ощущая, как дыхание Нильсона становится всё более поверхностным. — Это значит, что его ждёт та же участь, что и тебя, — уверенно прошептал я. Резко повернувшись к брюнету, с тяжелой пощечиной, я ударил мужчину по лицу, сметая повязку с его глаз. Вспышка боли тут же привела его в сознание, заставляя приоткрыть глаза. Стул, к которому был привязан брюнет, заскрипел от тяжелых движений. Он рванулся вперёд, затем назад, пытаясь вырваться из оков. Глухие, отчаянные стоны заглушались скотчем, и его глаза бегали от меня к Эндрю в панике. — Так как его зовут, а? — Я перехватил брюнета за волосы, сжал крепко, без колебаний. Слёзы катились по щекам Нильсона, тонкими струйками впитываясь в кровь, что уже запятнала лицо, разбавляя одну боль другой. — Ты ведь думаешь, что я не сделаю этого, да? Веришь, что я не зайду так далеко? Что просто напугаю...  Какое-то время я смотрел прямо в его янтарные глаза, выцветшие, тревожные, с дёргающимся зрачком. А потом, не меняя выражения лица, рванул вперёд и со всего замаха вогнал кулак в живот брюнета, чуть выше пояса. Туда, где боль сжимает нутро, как капкан. Его тело резко сложилось, как у куклы с перебитым шарниром, и он захрипел, судорожно ловя воздух. Одновременно с этим, сигарета, зажатая у меня между губ, вывалилась на пол. Эндрю завопил, и его крик, сперва глухой, затем отчётливо рваный, вспорол тишину подвала. — Перестань… Пожалуйста, Хит! — Нильсон начал задыхаться.  — Он... он не при чём... Хватит! Остановись! — Понимаю, Эндрю. Я прекрасно всё понимаю, мой дорогой братец. Но, видишь ли, нам троим ещё торчать здесь до хрена долго, а ты даже нас не познакомишь? Это некрасиво. Так… не по-родственному с твоей стороны, — я чуть склонил голову, глядя, как брюнет трясётся. Нильсон снова заплакал. А его друг, жалкий дрожащий кусок дерьма, дёрнулся так резко, что стул под ним жалобно заскрипел. Теперь они оба захлюпали носами, как дети, которых одновременно лишили утешения. Их взгляды встретились, и в этом молчаливом обмене я увидел что-то... общее. Медленно отойдя назад, я сел на деревянные ступеньки, подальше от их горестных стонов, прикрыл глаза и глубоко вздохнул. В воздухе стоял кислый запах пота, крови и страха, наполняя стены подвала. Достав последнюю сигарету из пачки, я поджёг её с почти ритуальной неспешностью. Табак щипал лёгкие, но это было куда терпимее, чем слушать их хлюпающие всхлипы. — Заткнитесь уже на хрен, — буркнул я себе под нос и снова затянулся, ощущая, как едкий дым обжигает горло и тяжело оседает внутри. Но их рыдания продолжались, захлёбываясь, ломаясь на рваных звуках. Я смотрел на завитки дыма, поднимающиеся к потолку, и вдруг в голову пришла мысль. Она была столь проста и очевидна, что я чуть не рассмеялся от собственного промаха. — Кажется, я всё понял, — проговорил я, мерным, убаюкивающим голосом. Тем самым, что предшествует исповеди. Уголки губ поползли вверх, и я поддался вперёд.  — И правда, как же я сразу не догадался? Выпустив дым из лёгких, я усмехнулся, наблюдая, как маленькое облачко растворяется в воздухе. — Вы трахаетесь, — мои слова прозвучали как аксиома, от которой им уже не убежать. Эндрю вздрогнул, а его друг замер, глаза широко распахнулись, как у пойманного на месте преступления. — Да... точно. Всё ведь очевидно, — выдохнул я, бросив взгляд на сигарету в пальцах, — чёрт возьми… Такой джекпот выпадает раз в жизни. Удивительно, да? Видимо, судьба благосклонна ко мне. По крайней мере сегодня, я её любимчик. Мой смех раскатился по подвалу, отражаясь от стен и наполняя пространство гротескным эхом. Растягивая момент, я поднялся со ступенек, сделал несколько шагов вперёд и наклонился ближе. Страх, исходящий от них, был вибрирующим и живым, он дрожал в воздухе, впитывался в кожу, пульсировал под ногами. Прямо как бит в клубе на грани истерики, только тут вместо ритма дрожь и страх. — А знаете, что самое интересное? Улыбнувшись, я силой схватил обоих за затылки, и заставил смотреть прямо на меня. Две пары глаз, затуманенные ужасом, цеплялись за моё лицо, будто в нём могло быть спасение. По щекам текли слёзы, но на фоне алых пятен крови и быстро темнеющих синяков они выглядели особенно нелепо.  — Это только начало.