Траектория боли, которой мы стали

Сарада

В гостиной особняка Де’Лоренте всё напоминало о вкусе и изысканности, превращая пространство в произведение искусства. Просторная, с высокими потолками, украшенными массивными деревянными балками, она была пропитана духом тосканского стиля. Стены песочных тонов с барельефами в виде виноградных лоз придавали комнате атмосферу лёгкости, а золотистый свет от массивных кованых люстр делал пространство ещё более тёплым. В центре комнаты раскинулся огромный обеденный стол из массивного ореха, с идеально отполированной поверхностью, настолько гладкой, что на ней отражались свечи в бронзовых подсвечниках. На белоснежной скатерти лежали серебряные столовые приборы, искусно сложенные льняные салфетки и хрустальные бокалы, которые звенели, если слегка задеть их рукой. Запах еды, смешанный с тонкими нотами древесного дыма из камина, витал в воздухе. Ужин был королевским: жареный фазан, нежное филе сибаса под сладким соусом, домашние равиоли с трюфельным маслом, картофельные дольки запечённые с сыром, и свежие салаты с баклажаном и бальзамическим уксусом. На отдельной тарелке стояли сырные и овощные закуски. Дедушка Атила занимал место во главе стола. В его тёмно-серых глазах было что-то от всевидящего наблюдателя. Спокойное, но неумолимое внимание. Справа от него бабушка Эсме старалась выглядеть безмятежной, но её грусть выдавала невидимая тяжесть в уголках губ. Дядя Калум, её родной брат, сидел рядом, время от времени украдкой поглядывая на сестру, опасаясь, что она расколется под давлением воспоминаний. Он тихо поддерживал разговор с Атилой, обсуждая что-то нейтральное. Их разговор звучал обобщённо и не касался ничего важного. Но это было лишь иллюзией. Семейные дела, особенно те, что связаны с грязным бизнесом, за ужином никогда не обсуждались. Эти разговоры велись за закрытыми дверями в кабинете дедушки. За столом же царила натянутая тишина, пропитанная непроизнесёнными словами и болью, которую каждый носил в себе. На противоположном конце стола сидел Аарон, отстранённый и погружённый в себя. Его взгляд блуждал где-то вдали, а плечи немного сутулыми, как под тяжестью невидимого груза. Рядом с ним Ливай, ковыряя ложкой шоколадный кекс, который одна из домработниц поставила перед ним вместо полноценного ужина. Он тоже молчал, но в его случае это было не из упрямства и не из вредности, а скорее потому, что шумный мир за пределами мыслей Ливая не представлял для него особого интереса. Его отстранённость не выглядела болезненной, напротив, в ней ощущалось какая-то внутренняя уравновешенность. Он с ранних лет предпочитал держаться немного в стороне, и шумный мир за пределами его мыслей не представлял для Ливая особого интереса. Для своих десяти лет он был удивительно проницательным ребёнком, с ясным, почти взрослым взглядом. И, пожалуй, немного ушлым в своей тихой, наблюдательной манере. Шахматы были его страстью, Ливай мог часами просчитывать ходы, выстраивать стратегии и неожиданно выигрывать у тех, кто вдвое старше. Но всё это: отстранённость, молчаливость и взрослая сосредоточенность исчезало, как только рядом оказывалась Хизер. Они с сестрой были двойняшками и не просто детьми, родившимися в один день, а чем-то вроде единого организма. Только с ней он становился живым, эмоциональным и разговорчивым. Хизер была его проводником в этот шумный, часто раздражающий Ливая мир. Остальные были просто фоном. Каждый из сидящих был погружён в свои раздумья, и лишь приглушённый голос Хизер иногда разрывал общее безмолвие. Она же, вопреки этой депрессивной атмосфере, выглядела полной энергии. Её большие карие глаза сияли, когда девочка оживлённо рассказывала бабушке Эсме, как они с братом играли в прятки с Андре, одним из близких телохранителей отца. Эсме слушала её, улыбаясь. Эмоции радости выглядели почти естественной, но взгляд... В нём всё ещё тлела скорбь по дяде Кросману, ушедшему три недели назад. Несмотря на боль, в бабушке чувствовалась необыкновенная сила. Она всегда была женщиной с железным стержнем, способной оставаться опорой даже в самые трудные времена. Сегодняшний вечер не стал исключением. Её манера держаться была неосознанной попыткой напомнить всем за столом, что жизнь продолжается, какой бы тяжёлой она ни была. Николь, мать Аарона и двойняшек, сидела неподалёку, сразу после Хизер. Она опустошала уже третий бокал вина, не произнеся ни слова за весь ужин. Тонкие пальцы нервно крутили ножку бокала, а взгляд был направлен куда-то в пустоту. Кросман был для неё целым миром, и теперь, когда его не стало, Николь оставалась наедине с тоской, которую, похоже, могла заполнить только алкоголем. Роберт говорил, что она часто пила в последнее время. Никто за столом не осуждал женщину, но молчание вокруг неё становилось опаснее с каждым глотком. — А он нас всё равно нашёл! — с оживлением продолжала Хизер, размахивая руками. Её длинные волнистые волосы доходили до пояса. — Даже когда мы спрятались за старым шкафом в библиотеке! — Андре вас всегда найдёт, дорогая, — с лёгкой улыбкой ответила бабушка Эсме. — Это не честно, он играет слишком хорошо, — обиженно протянула Хизер. — Конечно, он же взрослый! — девочка пожала плечами. — Так не очень интересно, вот когда папа... — Хизер! — строго оборвала Николь, обрывая дочь. Та вздрогнула. — Ешь, милая, — теперь голос женщины стал мягче. Я снова бросила взгляд на Аарона. Перед ним стояла тарелка, в которой скучали кусочки зелёного салата, немного риса и филе рыбы. Столовые приборы лежали ровно по бокам, абсолютно не тронутые. Лишь гранатовый сок в высоком стакане постепенно исчезал, пока делал короткие, осторожные глотки любимого напитка.  Это вызвало в памяти беззаботную, хоть и немного грустную волну воспоминаний. Сколько раз в детстве Аарон выпивал этот сок, зная, что после него обязательно появятся мелкие розовые пятнышки на шее. Это никогда не останавливало брата, он слишком сильно любил этот терпкий вкус. Не проходила и часа, как Аарон приходил ко мне, жалуясь на зуд, и с детским упрямством расчесывал пятнышки до покраснений, а иногда и до маленьких царапин. Тогда я всегда прогоняла с него эту боль, дула на шею, пока он не начинал улыбаться и снова чувствовал себя нормально. «Ты волшебница», говорил Аарон, и я смеялась, зная, что это всего лишь дыхание и нужные слова, которые могли прогнать его беспокойство. Теперь Аарон уже не приходил за утешением. Он вырос не по годам, и эта внутренняя отстранённость, как крепкий щит, отдаляла его даже от близких. Но я заметила, как пальцы брата едва заметно сжали край стакана, и в этом движении было что-то такое знакомое, болезненно близкое. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, хотя это была улыбка с привкусом уныния. Те моменты из детства были такими простыми и светлыми, а сейчас между ними выросла огромная стена. Я хотела сказать ему что-то, что могло бы пробить эту преграду, но прошло слишком много лет. Вместо этого я просто смотрела, как он делает ещё один неспешный глоток гранатового сока, уходя ещё дальше в свои мысли. — Всё хорошо?  Пальцы отца легонько коснулись моего локтя. Я подняла голову и встретилась с его карими глазами. Они смотрели так внимательно, что в этот момент мне вдруг пришла в голову странная мысль: если бы у него были такие же тёмно-серые глаза, как у дедушки Атилы, как сильно отец бы напоминал его? Я задумалась, перебирая в памяти детали. Дедушкины глаза были точно омуты, в которых легко утонуть, такие загадочные и притягательные. Но у отца они карие, мягкие, тёплые, как вечерний чай. Любопытно, что Кросман тоже унаследовал этот оттенок. В этом явно победила генетика бабушки Эсме и дяди Калума, оставив в их взглядах что-то общее, родное и немного необъяснимое. — Конечно, — прошептала я. Его стейк был почти съеден, что не могло меня не радовать. Хотя бы кто-то за этим столом насладился едой. — Ты почти ничего не поела, — прочитав мои мысли, отец бросил взгляд на тарелку, где остывала порция спагетти, так и не дождавшаяся внимания. — Мы с Робертом объелись пиццей, — призналась я, пытаясь говорить весело.  — Целых две коробки ушли в обед. — Только не говори, что это снова был твой экзотический ужас с ананасами, — с укором произнёс отец. Я тихо рассмеялась, не удержавшись, и в этот момент Николь посмотрела на меня с такой резкостью, будто ударила взглядом. — Как трогательно это выглядит, — медленно произнесла она, и холодная, нарисованная, улыбка дрогнула на губах. Плавно заправив за ухо прядь карамельных волос, Николь чуть склонила голову вбок. — Отец и дочь… такие счастливые. Сарада, может, ты и нас порадуешь? Поделишься чем-нибудь, раз уж такой семейный вечер выдался? Я невольно напряглась, когда все глаза за столом обратились ко мне. — Да ничего особенного, — отмахнулась я, поджав губы. — Просто обсуждали вкусовые предпочтения.  — И что же тебя так рассмешило? — Ананасы, — ответила я, стараясь не смотреть на Николь. — Ох, у Ливайя ужасная аллергия на ананасы, — подметила она с нарочитой заботой, поглаживая сына по плечу. — А вот у Хизер аллергия на цитрусы, хотя ей так нравятся мандарины. — Больше, чем гранаты? — пробормотала я, сама не осознавая, как слова сорвались с губ. — Прости, что ты сказала? — спросила Николь, поднимая брови. — Я не расслышала. — Ничего, — тихо бросила я, пытаясь скрыть смущение. — Просто вспомнила одного знакомого, который жутко обожал гранаты, несмотря на аллергию.  — Я бы никогда не позволила своему ребёнку так рисковать, — без интереса ответила она, убирая пряди с лица Хизер, которые вот-вот уткнутся прямо в картофель.  — Конечно… — сказала я и тут же замолчала, борясь с комом в горле.  Пальцы судорожно сжались на вилке, я попробовала перевести дыхание и всё-таки подняла глаза. Аарон уже смотрел. Его взгляд был тяжёлым, злым и неподвижным. Он держал меня на прицеле. Я встретилась с ним лишь на секунду и сразу отвернулась. Сболтнула лишнего. Я знала это ещё до того, как договорила, но теперь было поздно.  — Ты ведь хорошая мать, — всё же добавила я, едва слышно.

***

Я проснулась среди ночи в холодном поту. Грудь вздымалась, сердце бешено колотилось, а влажные волосы прилипли ко лбу. Это был сон… Во сне мы с Робертом снова ехали с кладбища по широкой трассе, тянущейся вдоль тёмного леса. Фары скользили по стволам деревьев, искажая их тени в танцующих скелетах. Ощущение погони витало в воздухе, неосязаемая угроза сгущалась за спиной. Руки Роберта сжимали руль с неестественной силой, а в неподвижности его профиля читалась собранность перед невидимой опасностью. С обочины, скрытая до этого тенью, плавно выползла угловатая чёрная машина и перекрыла полосу. В наступившей тишине, пока мы замедляли ход, из неё размеренно вышли три фигуры. Мужчины в тёмной одежде и повязках, полностью скрывавших их лица. Тот, что ниже, подошёл к водительской двери и жестом приказал Роберту выйти. — Не выходи! — прошептала я, вцепившись в его руку. Но Роберт уже тянулся к дверной ручке. — Всё будет хорошо, Сарада. Просто сиди тихо, — его голос дрожал, но он пытался звучать уверенно. Когда Роб открыл дверь, мужчина с силой вытащил его наружу. Я зажмурилась, но звук был громче любых образов. Удар. Затем ещё один. И ещё. — Роберт… нет! Пожалуйста, оставьте его! Я пыталась открыть свою дверь, но другой мужчина уже стоял с моей стороны. — Сиди! — хрипло приказал он. Но я не послушала. Я рывком распахнула дверь, выскочила наружу, умоляя их остановиться. В следующую секунду чья-то сильная рука вцепилась в мои волосы. — Не дергайся, — прошипел высокий  мужчина, наклонив мою голову так, что я смотрела прямо на асфальт. Ледяной ветер жалил кожу, а мои крики тонули в ночной тишине трассы. — Умоляю, пожалуйста… Он же ничего вам не сделал… Я судорожно вцепилась в пальцы мужчины, пытаясь вырваться, нащупать хоть какую-то опору, но на мои попытки никто не обратил внимания. И вдруг раздался выстрел. Звук, резкий и короткий. Я подняла голову ровно в тот момент, когда Роберт начал оседать, внезапно лишённый веса. Его тело сложилось, как что-то очень живое, ставшее в миг мёртвым, и я не сразу поняла, что Роб больше не встанет. Он был мёртв. — Нет... Нет, только не это... Роберт! — мой голос сорвался на высокую, почти звериную ноту. Я сделала порывистое движение, но невидимая стальная петля из чужих пальцев в волосах рывком отбросила меня назад. Тело онемело, предательски подчинившись грубой силе. А затем всё стало терять очертания. Отголоски ночного кошмара всё ещё пульсировали в теле. Грань между сном и явью стёрлась. Поднявшись, я прижала ладонь ко рту, заглушая готовый сорваться крик. Пальцы впивались в кожу, адреналин звенел в ушах, а сердце отбивало дробь, грозящую разорвать рёбра. Лишь постепенно до сознания дошло: это был сон. Всего лишь сон… Но солёный привкус страха на губах оставался реальным. Закрыв лицо ладонями, я старалась совладать с дыханием. Воспоминание о холоде асфальта всё ещё жило под кожей, пульсировало в нервах. Я знала, откуда это. Эти образы, они не отпускали. Я мысленно вернулась в тот день: мы с Робертом, стиснув зубы, едва вырываемся из западни. Визг шин, выстрелы, крики, всё сливалось в один бесконечный, оглушающий хор. И всё же внутри звучал один вопрос, всё острее и навязчивее: а что, если бы тогда мы не успели? Если бы не выбрались? Он застрял во мне, как заноза, и я не могла вытянуть его ни сном, ни молчанием, ни попытками забыть. Прошла уже неделя с тех пор, как я вернулась в Чикаго. Всё это время мы молчали, Роберт, отец и я вместе с ними. Но теперь… больше так нельзя. Часы показывали три утра. Сон ушёл, растворился без следа, оставив после себя только нарастающую тревогу. В горле пересохло. Я поднялась с кровати, накинула длинный кардиган и, ступая на цыпочках, осторожно вышла из комнаты. В доме было безмолвно. Стараясь не потревожить никого, я спустилась вниз. Просторный холл встретил меня полумраком, где слабый свет тонул в тенях высоких потолков, узорчатых арок и мягких линий. Под ногами густые ковры с восточными мотивами заглушали шаги, превращая их в беззвучные прикосновения. Но вдруг что-то привлекло внимание. Я остановилась. Взгляд метнулся к панорамным окнам в гостиной. Там, на фоне глубокой зимней ночи, проступал силуэт. В груди что-то на миг остановилось. Я застыла, чувствуя, как оцепенение охватывает всё тело, сжимая изнутри. По коже пробежали мурашки. Образ казался неясным, призрачным. Я застыла, всматриваясь, давая глазам привыкнуть к темноте. Только спустя несколько секунд, когда ветер растрепал пряди волнистых волос и он слегка повернул голову, я поняла. Это был Аарон. Он стоял на каменной веранде, наклонившись вперёд. — Это не твоё дело, Сарада, — прошептала я под нос.  Но почему он стоял там в такое время? Разум разрывался между желанием подойти и страхом вновь натолкнуться на ту непроходимую преграду, которую он незаметно, но неумолимо выстроил между нами. Я глубоко вздохнула и, решив не поддаться искушению, направилась в кухню. Здесь всё оставалось таким, каким я помнила с детства: массивный мраморный стол, на котором когда-то всегда стояли вазы с фруктами, шкафы из тёмного дерева, отполированные до блеска заботливыми руками домработниц, и ящик на верхней полке у холодильника, в котором мы с Аароном когда-то прятали сладости, украденные у бабушки. Я вспомнила одну из таких вылазок, когда мне было десять, ему девять. Мы пробрались в кухню, стараясь не издавать ни звука. Я держала в руках фонарик, пока Аарон карабкался на стул, чтобы дотянуться до заветной банки с мармеладом. Потом мы долго сидели под его кроватью, деля между собой липкие, ароматные кусочки и давясь от сдерживаемого смеха, пока бабушка, конечно же, не нашла нас и не устроила целую лекцию о воспитании. Эти моменты остались в памяти какими-то особенно яркими, светящимися, наполненными детской беспечностью и тем странным ощущением счастья, которое теперь было невозможно даже представить. Я наполнила стакан ледяной водой и выпила залпом, чувствуя, как стужа разливается под кожей. Затем налила ещё один и, не раздумывая, сделала то же самое. Прохлада помогла немного прийти в себя, вытесняя остатки сна из крови. Несколько минут я просто стояла, вдавливая ладони в стойку, пытаясь вытеснить из сознания образы кошмара. Но они висели фоновым шумом, тихим и неотвязным. Вернувшись в коридор, я снова остановилась. Аарон всё ещё стоял на веранде, и в его напряжённой фигуре чувствовалась та внутренняя борьба, которую невозможно было спутать ни с чем. Я сжала деревянные перила лестницы, колеблясь, не зная, стоит ли отступить, вернуться наверх, спрятаться в своей комнаты или всё же подойти, заговорить и нарушить хрупкое молчание, которое так долго лежало между нами. В груди медленно, но неотвратимо разгоралось чувство, слишком острое и упрямое, чтобы его и дальше игнорировать. Выбор сделан. Подойдя к громоздкой входной двери, с усилием повернула ручку, и, когда замок щёлкнул, створка распахнулась. Январский воздух ударил в лицо, обдавая кожу сухим ветром. Веранда, вымощенная камнем, с витиеватыми колоннами и деревянными балками, освещалась только светом нескольких фонарей. — Уходи, Сарада, — произнёс Аарон, стоя спиной ко мне. — Как ты узнал, что это я? — спросила я, еле слышно. — Никто другой не выйдет в такое время, — отозвался он. — Но... — начала я, однако Аарон перебил меня, даже не дав закончить. — Нет. — Я просто хотела... — Нет! Аарон повернулся ко мне так резко, что ветер сильнее растрепал его волнистые волосы, а луна слабо осветила лицо. В этот момент я едва узнала брата: в карих глазах горел гнев, но под ним я видела боль. Глубокую и старую, запертые воспоминания, которые он не хотел вытаскивать наружу. — Аарон… — Возвращайся в дом, Сарада. — Не уйду, пока ты меня не выслушаешь! Я сжала кулаки, сама не понимая, что во мне больше, злости или решимости. Тело обдало рябью. — Неужели ты правда думаешь, что я хочу тебя слушать? — едко бросил он. — Да я даже видеть тебя не хочу. Каждый раз, когда ты рядом, мне становится невыносимо омерзительно. Эти слова стали последним, что я когда-либо ожидала услышать от него. Я опустила глаза, и голос застрял где-то в горле. — Прости... — прошептала я, заставляя взять себя в руки. — Прости, слышишь? Я просто... — Просто, что? — Аарон шагнул ближе, и я почувствовала его дыхание на своём лице. — Дай угадаю… хотела помочь, верно? Как всегда… — губы тронула усмешка, в которой не осталось ничего, кроме яда. — «Ты всегда можешь положиться на меня, Аарон… Я всегда рядом, Аарон… Я тебя выслушаю, Аарон…», — он издевательски повторял мои слова, превращая их в пародию. — Это не так... — начала я, но он снова не дал мне договорить. — Враньё! — срываясь, выплюнул Аарон, и его карие глаза сверкнули влагой. Что-то внутри с треском надломилось. Его голос, взгляд, это ледяное презрение, всё слилось в тяжёлый ком ярости, который больше не поддавался контролю. Но вслух я произнесла только одно, почти шёпотом: — Неужели? — голос ломался, но я заставила себя продолжить. — В детстве ты так не говорил. Ты называл меня... — В детстве я был наивным дураком, который верил в сказки лживой суки, — грубо отрезал Аарон, отступая назад. Повисла тишина. Мне почудилось, что на его лице промелькнула тень сомнения, что-то нечто близкое, родное, напоминающее отклик из прошлого. Но это ощущение быстро растаяло, уступив место прежней отстранённости. И Аарон снова стал чужим. — И в чём же я соврала? — спокойно спросила я, пытаясь не сорваться на крик. — В чём? — ухмыльнулся Аарон. Он сделал ещё несколько шагов назад, натянув капюшон толстовки на голову. — И ты ещё спрашиваешь? Да мне просто тошно от тебя…  — Если я когда-то сделала тебе больно, то клянусь, мне искренне жаль… Если бы я могла что-то исправить, тогда… — Тогда что, Сарада?! — рявкнул он. — Тогда десять лет назад ты бы с меньшей радостью променяла наш дом на квартиру в Чикаго, за до хрена километров отсюда? — Ты знаешь, что это было не так! — возразила я. — Майкл...  — Ах да, это всё дядя Майк, — его голос зазвучал сардонически, язвительно. — Всё из-за него, верно? — Аарон... — Хорошо, — он быстро закивал, покачивая головой. — Значит, это Майкл заставил тебя вскоре после этого переехать в Нью-Йорк, чтобы поступить в там в университет?  — Пойми... — Не смей, блядь, меня перебивать, — процедил он, подходя ближе. Лицо Аарона оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую деталь: тонкие морщины у глаз, покрасневшую кожу на скулах, потрескавшиеся губы. — Или это Майкл подтолкнул тебя сбежать из этого дома, когда не прошло и двух недель со смерти моего отца? В голосе Аарона что-то треснуло, едва заметная дрожь, которую можно было бы принять за морозный ветер, если бы не надрыв, прозвучавший в последних словах. Я застыла, ошеломлённая. А потом, сама не до конца понимая, что делаю, шагнула вперёд и обняла Аарона. Я прижалась к нему вплотную, ощущая прохладу его толстовки, инстинктивно тянулась отдать своё тепло, заглушить ту боль, что пряталась за злостью. Это движение оказалось неожиданным не только для меня, Аарон замер, его тело напряглось, как туго натянутая струна. Но это длилось всего ничего. — Не трогай меня! — рявкнул он сквозь зубы, с силой оттолкнув меня в сторону. Я не удержалась на ногах и рухнула на каменный пол, почувствовав, как ободрала колено. Глухой стон сорвался с губ, пока жгучая боль пульсировала в ноге.  — А после всего этого, ты сидишь за столом, — продолжил Аарон, не обращая внимания на мою попытку подняться, — и с этой своей издевательской историей буквально смеёшься надо мной у всех на глазах. Ты и об этом сожалеешь, Сарада? Я подняла на него взгляд. На какую-то долю секунды мне почудилось, что в его глазах блеснуло что-то влажное, едва видимо, как будто чувства всё-таки пробились наружу. Но Аарон спешно отвёл лицо, не позволив мне ни подтвердить, ни опровергнуть это. — Ты не понимаешь, — выдохнула я, опираясь на руки, наконец поднявшись. Боль в ноге немного затихла, но внутри всё кипело. — Я икогда не хотела тебе навредить... — Но ты навредила! — закричал Аарон, повернувшись ко мне. Его голос эхом отозвался в каменных стенах веранды. — Ты всерьёз надеешься, что слова исправят прошлое? Что эти жалкие извинения могут хоть что-то поменять? — Я лишь хотела напомнить Николь... — начала я, чувствуя, как слабость охватывает всё тело, — что она сделала ошибку. Что поступила ужасно, тогда... тогда... — Ну же, — его голос стал наигранно мягким, — продолжай. — Аарон... — Продолжай, чёрт возьми!  — Ты сам знаешь, что я имею в виду, — слова давались мне с трудом. — А чем ты лучше неё, а? Скажи мне, Сарада? Лицо Аарона оказалось в считанных сантиметрах от моего. Ещё немного и наши лбы соприкоснуться. — Чем ты отличаешься от женщины, которая плевать хотела на своего собственного сына? Разве только тем, что мать нашла мне замену в лице двух других детей, а ты... — он замолчал, на мгновение задумавшись, его глаза изучали меня, как врага, — ты просто вычеркнула меня из своей жизни, как только переступила порог этого грёбаного дома, — грустная усмешка скривила губы Аарона. — Конечно, если не считать те редкие дни, когда ты появлялась здесь несколько раз в год. Но даже тогда ты смотрела на меня, как на чужого, словно я был пустым местом.  — Это не правда! — завопила я, чувствуя, как гнев поднимается новой волной. — Всё, что ты говоришь, это ложь, Аарон! Я никогда тебя не бросала, никогда не отворачивалась... Это ты оставил меня! Ты отказался от меня, чёрт возьми! А теперь стоишь здесь и кидаешься обвинениями? Всё надломилось между нами не в тот момент, когда я уехала. Всё началось раньше, в тот день, когда родились Ливай и Хизер. Им было по году, когда я переехала в Чикаго, и мы тогда уже почти не говорили друг с другом… Ты это прекрасно помнишь, Аарон, но всё же… — Хватит! — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — умоляюще спросила я. Нервы были на пределе. — Что была эгоисткой? Что бросила тебя, когда ты нуждался во мне больше всего? Ты хочешь, чтобы я признала это? Хорошо! — я вскинула руки, как если бы этим жестом признавалась в поражении. — Да, я ушла… Но это было с твоей подачи! Я бросила тебя, и мне... мне больно от того, что я не могу это исправить... — Не можешь... — хмыкнул он, опустив голову. — Даже не пыталась. — Я пыталась! — выдавила я, делая шаг вперёд. — И всё ещё пытаюсь… Но ты не даёшь мне шанса! — Шанса? — Аарон поднял голову, и в его глазах больше не было злости, только пустота. — Ты сама лишила себя этого шанса. Время остановилось, уступая место тишине. Только звук ветра, проникающего через щели в стенах, нарушал её. — Я пыталась забыть наше детство, — тихо произнесла я, опуская глаза. — Пыталась убедить себя, что нам будет лучше друг без друга. Ты тоже так считал, мы оба знаем это! Но теперь... я просто хочу всё исправить, Аарон... — Заткнись нахер! Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы верить в эти выдумки. И я не намерен продолжать слушать это дерьмо. — Ты… — Уходи, — сказал Аарон, еле слышно. — Аарон, пожалуйста, просто выслушай меня! — я отчаянно протянула руку, чтобы коснуться его пальцев, но брат резко одёрнул её. — Тогда уйду я, — процедил он, задев меня плечом, и направился к входной двери. — В одном ты точно ошибаешься,— выдохнула я, когда Аарон уже стоял в проходе между верандой и домом. — Ты действительно знал меня… когда-то. Как и я тебя. Но всё это осталось где-то слишком далеко, ведь этого мальчика больше нет. Того, кому я пробиралась в комнату, когда боялась грозы, кто был всем моим миром… кого я любила сильнее, чем себя, — голос задрожал, но я не дала себе замолчать. — Ты обвиняешь меня в лицемерии, но сам-то понимаешь, во что превратился? Что осталось от того, кем ты был? — я собрала в себе остатки сил, чтобы закончить. — И знаешь, во мне больше нет злости. Даже обиды нет, представляешь? Мне просто… страшно жаль тебя. Аарон стоял спиной ко мне, и я чувствовала, что мои слова задели его глубже, чем он хотел бы показать. В воздухе повисло напряжение, готовое сорваться в ответ, но Аарон не произнёс ни звука. Казалось, его приковало к месту, и молчание давило сильнее любых слов. Потом он двинулся прочь. Быстро, не обернувшись, не дав ни малейшего шанса на продолжение. Исчез в темноте дома, а дверь захлопнулась, обрубив всё между нами окончательно.

***

Я сидела на мягком ковре перед зеркалом массивного шкафа, утопая в сером полумраке комнаты. Плотно сдвинутые шторы не пропускали солнечный свет, и лишь одинокий торшер в углу отбрасывал слабое свечение, вырывая моё отражение. Лицо, размытое слезами, выглядело чужим, не тем, к которому я привыкла. Уже больше часа я безуспешно пыталась стереть с него следы уязвимости. Плотная кисть в моих руках всё ещё двигалась по коже, но каждый штрих только сильнее размазывал то, что я хотела спрятать. На поверхности зеркала остались мутные отпечатки пальцев, тонкие разводы, следы отчаянной попытки удержать контроль, который ускользал с каждым вздохом. Колено саднило тупой, ноющей болью. Вернувшись в комнату, я наспех протёрла его влажным диском, не удосужившись даже заглянуть в аптечку. В этом огромном особняке она была такой же далёкой, как и ощущение покоя. Повреждение выглядело незначительным, просто ободранная кожа, но краснота расползалась шире, чем я ожидала. Всё это, впрочем, не имело значения. Физическая боль оставалась чем-то мимолётным, даже немного утешительным в своей краткости, но настоящая боль скрывалась глубже, в горле, в груди, где-то между дыханием и сердцем. Я считала, что за бессонную ночь выплакала всё до последней капли. Пока не встретила собственный взгляд в зеркале и не ощутила знакомый холодок тоски под сердцем. Волна подступила незаметно, и в следующий миг я вновь почувствовала, как ресницы становятся мокрыми. Воспоминания нахлынули внезапно. Они всплывали одно за другим, точь-в-точь кадры, запущенные проектором. Чуть размытые, подрагивающие, но от этого не менее болезненные. Вот мы с Аароном бежим босиком по мокрой от дождя траве, смеёмся так искренне, зная, что ничего плохого никогда не случится. Вот прячемся под одним одеялом, когда за окном гремит ливень, и он, ещё совсем ребёнок, с дрожащими губами и серьёзным видом, шепчет, что всегда будет рядом. Я помню, как тогда верила каждому слову Аарона, была уверена, что между нами не может быть расстояния. Что у нас есть нечто особенное, чего не отнять. Я действительно верила в него. И в нас тоже. А теперь всё это было далёкой сказкой. Слишком красивой, чтобы быть правдой. Её разметал по частям его равнодушный взгляд, обнажённый до жестокости. Аарон больше не видел во мне сестру, не чувствовал, не помнил. Я превратилась для него в ненужную, постороннюю… И именно это рвало сильнее всего. — Как же глупо, — прошептала я себе под нос, смахивая дрожащими пальцами слёзы. Я проклинала себя за слабость. За то, что снова позволила чувствам взять верх. Но успокоиться не получалось. Капли стекали по щекам, вычерпывали из меня остатки сил, оставляя влажные, солёные следы, которые я безуспешно стирала, всё время размазывая тушь и пудру по коже. С каждым выдохом грудь стягивало всё сильнее, а рыдания вымывали воздух и почву под ногами, унося меня вместе с ними. На пуфике рядом лежала открытая косметичка, и я в который раз наугад вытащила баночку с тональным кремом. Зеркало насмехалось, отражая, как я, склонившись, слой за слоем втираю в кожу, отчаянно пытаясь замаскировать «трещины». Я накладывала пудру, консилер, корректор, снова пудру, но лицо становилось только хуже. Всё сползало, скатывалось в уголках глаз, липло к щекам, ложилось неровными пятнами. Я пыталась стереть этот сумбурный слой, но в процессе снова расплакалась. Нестерпимая усталость волнами прокатывалась по телу. Руки дрожали. Новые слёзы растворяли очередной слой макияжа, превращая лицо в грязную, блестящую мешанину, в которой не осталось ни красоты, ни порядка, ни того, кем я была. Именно тогда до меня дошло, насколько произошедшее ранило меня. Макияж можно было поправить. Но то, что случилось со мной за эту ночь, уже нет. В какой-то момент я опустила руки на колени и позволила себе посидеть так, не двигаясь, прислушиваясь к звуку собственных всхлипов. — Если ему всё равно… почему мне нет? — прошептала я, но ответом было лишь молчание. Воспоминания об Аароне больше не просто тревожили, они жгли изнутри, оставляя за собой тугую, физическую боль. Его грубость, обвинения, презрительный взгляд, каждое слово, произнесённое с горечью и упрёком, оставило невидимый след в душе. Но сильнее всего задело даже не это. Больнее было понимать, что в этих воспоминаниях я оставалась одна. Аарон давно отвернулся, вычеркнул меня из своей жизни, а я всё ещё цеплялась за прошлое, как за единственную спасительную нить. Пыталась удержать то, что давно распалось, как вода, утекающая сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме пустоты. «Хватит», — сказала я себе, закрывая глаза. Я не знала, откуда возьму силы, но понимала одно: я не позволю ему разрушить меня окончательно. Даже если для этого мне придётся забыть о прошлом, вычеркнуть Аарона, так же, как он вычеркнул меня. Спустя час, перед зеркалом своей комнате, я наблюдая за отражением, которое постепенно превращалось в ту Сараду, которую привыкли видеть окружающие. Ледяной душ окончательно прогнал остатки ночной бессонницы и слёз. Идеально выпрямленные волосы подчёркивали мой всегда сдержанный образ. Плотный макияж, который идеально лёг с третьего раза, скрывал уставшее лицо, точно маска, которой я пользовалась годами, чтобы прятать от мира свои истинные эмоции. Это было что-то вроде ритуала, превращение в «идеальную» версию себя. На мне тёмно-синие приталенные джинсы и оверсайз-свитер глубокого чёрного цвета, мягкая вязка которого создаёт иллюзию уюта. Мои любимые ботинки на высоком каблуке завершали образ, изящные, но практичные, они позволяли чувствовать себя уверенно. Взяв пальто, аккуратно сложенное на стуле, и накинув сумку на плечо, я вышла из комнаты с твёрдым намерением оставить всё это позади.  На часах было половина десятого, время, когда дом обычно уже оживал: где-то хлопали двери, по коридорам раздавались шаги, слышались голоса. Но сейчас всё было иначе. Неестественно спокойно, настораживающе тихо. На миг мне даже показалось, что стрелки часов идут неправильно, запаздывая за реальностью. Я спустилась по лестнице, ступая неспешно, чтобы не нарушать это странное утреннее безмолвие. Ни звука, ни движения, только я, словно пробуждённая раньше других, тянула за собой тень тревожной ночи. В королевской гостиной, которую в семье все по привычке называли столовой, меня уже ждали бабушка Эсме и дедушка Атила. Они сидели за длинным дубовым столом, каждая деталь которого подчёркивала утреннюю торжественность. В центре возвышались серебряные подносы с крышками, расставленные между фарфоровыми тарелками с тонкой золотой каёмкой. Повсюду стояли аккуратно разложенные блюда для завтрака: яичница с зеленью и ломтиками авокадо, тарелка с тонко нарезанной красной рыбой, румяные сырники, щедро политые ягодным сиропом, и ещё тёплая выпечка в изобилии, круассаны, вафли, тосты с растаявшим сливочным маслом. На дальнем краю стола виднелся графин с апельсиновым соком, покрытый мелкими каплями конденсата. Но сильнее всего ощущался аромат кофе, густой и терпкий, наполнявший собой весь воздух и затмевавший даже запах свежеиспечённого теста. Атила повернул голову, и его тёмно-серые глаза сразу же оживились при виде меня. — Сарада! — воскликнул он с лёгкой улыбкой. — Проходи, присаживайся, мы как раз… Он не договорил, его взгляд скользнул вниз, к пальто, которое я всё ещё сжимала в руках. Брови дедушки едва заметно приподнялись, в глазах мелькнуло недоумение. Бабушка Эсме тоже подняла на меня глаза. Линия её губ тут же стала строже, и выражение лица поменялось из тёплого на поникшего. — Ты что это, уже уезжаешь? — её голос прозвучал мягко, но в нём едва заметно проступило беспокойство. — Конечно, нет, — быстро заверил Атила, хотя его взгляд выдавал то же самое. — Сначала она позавтракает с нами. Так ведь, милая? — Я… — Ну, это и так понятно, Атила, — перебила бабушка, не дождавшись моего ответа. — Но я-то думала, ты уедешь только после ужина. Как же так? Нет, нет… Я тебя никуда не отпущу, — в тоне Эсме появился командный тон. Я нервно сглотнула. Нет, я не могу остаться. Просто не могу. После вчерашней ссоры с Аароном сама мысль о том, что мы снова можем пересечься, вызывала что-то близкое к панике. — Твой отец тоже уехал ни свет ни заря. Да ещё и Аарона с собой увёз, — угадав мои мысли, продолжила бабушка. — Тот, конечно, не возражал, но по глазам было видно: особой радости ему это не доставило. Впрочем, неважно. Ты давай садись, — она указала на стул напротив, рядом с дедушкой. — Мэри, принеси столовые приборы для Сарады! Через минуту в гостиную вошла женщина средних лет с добродушным лицом. Она уже приветствовала меня вчера вечером. Сегодня её взгляд был таким же добрым. — Приятного аппетита, мисс, — сказала она, ставя передо мной приборы, и быстро скрылась за массивной аркой, ведущей в холл. — Выспалась? — спросил дедушка, отпивая свой чёрный кофе. Я немного улыбнулась, стараясь скрыть нервозность. — Наконец-то мне дали слово, — сказала я с лёгкой усмешкой. Он тихо рассмеялся, а бабушка, кажется, даже немного засмущалась. — Да, — солгала я. — Спала отлично. — Ну вот видишь! — обрадовалась Эсме. — Тогда ты должна остаться. Переночуешь ещё ночь, а завтра утром поедешь на работу. Её карие глаза светились немой просьбой, почти умоляющим. В руке она держала белоснежную салфетку, другой стакан воды. Я невольно замерла. Сердце защемило от какой-то пронзительной жалости, знакомой боли и чего-то, похожего на вину.  Я понимала, почему она так настаивала. Николь всегда держалась вежливо, но отстранённо, их отношения с бабушкой никогда не были по-настоящему близкими. Дедушка Атила и дядя Калум всё чаще пропадали в делах, а мой отец и вовсе перестал появляться после похорон Кросмана. Аарон… про него даже думать не хотелось. А двойняшки, хоть и были рядом, отнимали у бабушки слишком много сил, которых у неё уже не оставалось.  Была только я. И, если быть честной, я могла бы остаться. Попробовать подстроиться, пересилить себя, как-то собрать все осколки, что остались от вчерашнего вечера. Сделать хоть что-то, чтобы не выглядеть беглянкой. Я понимала, что именно этого бабушка ждёт, не слов, а простого жеста: остаться, сесть, съесть хоть половину круассана, заговорить… Но я не могла. Как бы я ни хотела убедить себя, что могу быть сильной, что должна остаться и быть рядом, в этот утренний час, среди запаха кофе, звона посуды и взглядов, полных ожидания, я чувствовала… ничего. Внутри не было ни сил, ни опоры. Только желание исчезнуть. Конечно, разговаривая с клиентами, мне кажется, что я умею собирать чужие кусочки. Говорю спокойно, уверенно, логично. Иногда, я точно знаю, какие слова поддержат и что нужно напомнить человеку, чтобы всё вокруг обрело смысл. Но всё это звучит просто, когда ты не внутри боли, а где-то рядом, наблюдаешь её из безопасного расстояния. Но когда ты один на один с собой, всё совершенно по-другому. Рациональные аргументы не работают. Тебя разъедает что-то более глубокое, бессловесное. Ты не аналитик, не психолог, не взрослая, разумная девушка. Ты человек, где-то сломленный, где-то усталый, испуганный. Ты, это тот самый голос, который шепчет: «Просто уйди. Не говори. Не чувствуй. Исчезни». И в такие моменты проще не бороться. Легче сбежать, закрыться, сделать вид, что ничего не происходит. Просто уйти, спрятаться и забыться. Да, это слабость, но иногда, это единственное, что спасает. Хоть на немного. Поэтому я сбегала. Молча, медленно, почти вежливо, но сбегала. — У меня клиент в двенадцать, бабушка, — сказала я, чувствуя, как ложь даётся через силу. — Обычно я принимаю его по выходным, но в этот раз совсем забыла… И как я могла? Хорошо, что Тейлор вовремя напомнила. — Жаль, — только и сказала Эсме, едва слышно. И снова что-то сжалось, сворачиваясь узлом прямо в груди. — Может, вы приедете ко мне? Оба, — я перевела взгляд на дедушку, делая глаток апельсинового сока. — Посидим вместе, поужинаем. Я сама всё приготовлю. Никаких заказов, обещаю. Атила улыбнулся, а в глазах Эсме мелькнула искорка радости. — Уверена, что не отравишь нас? — рассмеялся он.  — Такого обещать не могу, но очень постараюсь. Я позволила себе расслабиться, когда увидела, как на губах бабушки заиграла тёплая улыбка. Когда мы с дедушкой вышли из дома и ступили на веранду, сердце сразу забилось быстрее. Я застыла, почувствовав, что всё ещё была не готова. — Решила остаться? — спросил дедушка, обернувшись ко мне, задержавшись у каменной лестнице. Голос его звучал спокойно, но в глазах была та же настойчивость. — Сарада? — Просто вспоминала, всё ли положила в сумку, — пробормотала я. Прежде чем он успел задать ещё один вопрос, я сделала шаг вперёд, быстро отрывая ноги от земли, и двинулась за ним. Атила шёл с прямой осанкой, уверенно ступая по каменным плитам. Его образ всегда вызывал уважение и невольное восхищение. Серый твидовый пиджак безукоризненного кроя сидел на нём идеально, подчёркивая его плечи. Под ним виднелась бордовая водолазка. Тёмные брюки, полированные коричневые туфли ручной работы, аккуратные часы на запястье и кольцо-печатка на правой руке. Всё в нём говорило о непререкаемом чувстве вкуса. Волосы, хоть и седые, были аккуратно подстрижены, Атила часто укладывал их назад. Густая борода седеющего золотистого оттенка завершала образ дедушки, придавая ему вид настоящего аристократа. — Даже если забудешь что-то, ничего страшного, — сказал он, мягко улыбнувшись. — Мы отправим Орландо или Карлоса, они привезут тебе всё, что понадобится. К тому же и Роберт сейчас часто бывает в Чикаго. Много дел в последнее время. Много дел... Эти слова заставили меня задуматься. Ночной кошмар, который не отпускал даже под утро, снова дал о себе знать. Я должна поговорить с Робертом. Мне нужно знать, что происходит. — Дедушка, а кто такой Карлос? — спросила я, прерывая мысли.  Я знала почти всех, кто работал на нашу семью, особенно охранников. Они не менялись годами. Единственным исключением был Большой Би, который работал на семью с тех пор как дядя Кросман был ещё школьником. Однако он уволился, чтобы заботиться о своей больной матери. Её диагноз лейкемия, был как удар молотом по нашей семье, и Кросман очень помог им тогда. Дядя не просто оплатил лечение, а нашёл лучших врачей, организовал перелёт в частную клинику за границей. Кажется, в Цюрих. Благодаря этому мать Большого Би поправилась. Но, несмотря на это, он всё же решил не возвращаться на работу. Сказал, что теперь хочет проводить как можно больше времени с матерью, просто жить рядом, без расписаний и тревог. Я хорошо помню то утро, когда мы прощались. Я тогда почему-то расплакалась, хотя пыталась держаться. Большой Би обнял меня неловко, по-своему, и сказал, что переезжает Лондон. И вот уже пять лет они живут там. Тихо, счастливо, вдали от всего этого. — Вот и он! — воскликнул Атила, когда мы дошли до задней части двора. Территория открывался внушительным видом: идеально выложенная брусчатка, по краям которой в летний период росли ровно подстриженные кусты. Высокие деревья создавали плотную стену, защищая участок от посторонних взглядов. У ворот стояли припаркованные автомобили, сверкающие чистотой. Чёрные внедорожники с тонированными стёклами и мощные седаны выстроились в ряд под навесной крышей, ожидая своей очереди. Вдалеке слышались приглушённые разговоры персонала, а по периметру стояли охранники в чёрных одеждах. Я насчитала пятерых. Со спины их было не различить, но в лицо я знала каждого. Это была их работа, защищать нас, и они делали её безупречно. — Господин Де'Лоренте, — вежливо произнёс мужчина в чёрной стёганой куртке, подходя ближе. Его рост, крепкое телосложение и жёсткий взгляд чёрных глаз выдавали в нём опытного профессионала. — Мисс, — он еле заметно кивнул в мою сторону. — Здравствуйте, — ответила я, не до конца понимая, что происходит. — Отныне Карлос будет твоим личным телохранителем, — начал Атила, хлопнув мужчину по плечу. — Вместе с ним в паре будет работать Орландо, он сейчас в Чикаго. Его ты, думаю, помнишь. Карлос выглядел как человек, который не знает усталости. Ему было около тридцати пяти, и на первый взгляд он казался даже старше из-за его серьёзного взгляда и лёгких морщин на лбу. Кожа смуглая, слегка загорелая, а густые тёмные волосы были коротко подстрижены. Карлос носил простую, но функциональную одежду: чёрные брюки, высокие ботинки, плотно сидящую куртку. Его телосложение и высокий рост создавали впечатление непоколебимой силы. — Полагаю, спорить бесполезно, дедушка? — с грустью заметила я, переводя взгляд с Атилы на Карлоса, который, казалось, был сосредоточен на своих мыслях, смотря под ноги. — Ты всегда была умной девочкой, — ответил дедушка, беря меня под локоть и увлекая чуть в сторону. Его голос стал тише. — Послушай, ты сама знаешь, какое сейчас время. Мы в сложном положении, Сарада. Самое трудное в этом то, что мы не знаем, чего ждать дальше. Мы не можем предугадать, что произойдёт. Я кивнула, чувствуя его беспокойство. — Отец разрешил тебе продолжать работать, и я, как ни пытался возразить, в итоге уступил. Хотя далось мне это непросто. А вот Эсме с Калумом были против с самого начала. Категорически. Но… — он замолчал, сжимая мой локоть пальцами, — как я уже сказал, ты умная девочка. Я знаю, что ты не сделаешь ничего глупого, поэтому и пошёл на этот шаг. Однако Сарада, я настаиваю: куда бы ты ни шла, что бы ни делала, ты должна быть с охраной. Ты меня понимаешь? — Конечно, дедушка, — ответила я твёрдо, посмотрев в его глаза. — Молодец, — он одобрительно улыбнулся. — И ещё одно. Пока всё не уляжется, ты будешь ездить только на заднем сиденье. Карлос или Орландо отвезут тебя куда угодно, когда скажешь. Это важно, Сарада. Очень важно. Я снова кивнула, сознавая, что любые возражения лишены смысла. Дедушка осторожно подтолкнул меня вперёд, всё так же держа ладонь на моём локте. Мы шли по задней части участка, между клумб и гравийных дорожек, где зимний воздух ощущался особенно отчётливо: свежий, прохладный, влажный. Солнце в это утро едва поднималось, но его свет уже пробивался сквозь серое небо и отдавался в лакированной поверхности моей белой Audi Q8, припаркованной немного поодаль. Металлик кузова ловил слабое зимнее отражение, блеск которого слишком неуместным на фоне предстоящего дня. Когда мы остановились, Карлос уже стоял рядом с автомобилем. Он посмотрел на меня спокойно, без лишних эмоций, проверяя, готова ли я, а потом перевёл взгляд на дедушку. Наступила короткая, неуловимая пауза. И вдруг я поняла: они ждут. Открыв сумку, я нашарила ключи и, чуть помедлив, протянула их Карлосу. Он взял их быстро и молча, словно между нами был негласный уговор, и сразу направился к машине. Но не к Audi, а к стоящему неподалёку чёрному Mercedes-Benz S-класса. Подойдя к задней двери, Карлос открыл её для меня и отступил в сторону, оставляя пространство. — Это необходимо, — сказал дедушка, заметив мой вопросительный взгляд. — Я позже всё объясню. — Ну… мне пора, — выдохнула я, сжав пальцы в кулак, лишь бы голос не осёкся. Всё равно больше нечего было сказать. — Сарада, — окликнул Атила, когда я уже сделала шаг в сторону машины. Я обернулась. Его взгляд изменился, с лица исчезло привычное спокойствие. Теперь дедушка смотрел пристально, немного сурово, но за этой сдержанностью ощущался страх, тщательно скрытый за маской достоинства. — Я не могу потерять кого-то из вас снова. Ты ведь знаешь это? Слова запутались внутри, и я знала, что стоит произнести хоть что-то, слёзы вырвутся сами. Всё сжалось: грудь, горло, дыхание. Глаза защипало от влаги. Вместо ответа я подошла к дедушке и просто обняла его, крепко, молча. Сейчас это могло сказать больше, чем что-либо.