Траектория боли, которой мы стали

Хит

Я не понимал, сейчас утро или всё ещё вечер. Может быть, прошло пару часов, а возможно, несколько дней. Время в этом подвале остановилось.  Бетонный пол подо мной, серый и шероховатый, был густо покрыт пятнами засохшей крови. Мрак комнаты плотно окутывал зеленоватые стены, пропитанные сыростью. Единственным источником света была слабая лампочка под потолком, её шаткое мерцание то и дело угрожало погрузить нас в полную тьму. Воздух был затхлым и тяжёлым, ощущение, что нос перекрыли мокрой тканью, не позволявшей полноценно дышать. Запахи плесени, железа, пота, крови и бензина впивались в ноздри густым комом, вызывая тошнотворное ощущения. Облокотившись спиной о деревянный стеллаж и подтянув колени, я позволил рукам бессильно свисать, чувствуя, как пот насквозь пропитывает футболку. Спина горела от напряжения, а ладони ныли от открытых ран, пульсируя болью в такт сердцебиения. Порез на левой ладони, к которому едва начала было приживаться кожа, снова разошёлся. Швы лопнули, заливая рану кровью. Я смотрел на свои руки, на костяшки, изодранные в клочья, на бордово-фиолетовые покраснения и не чувствовал ничего. Ни боли, ни сожаления. Все эмоции были исчерпаны, оставляя только вакуум. Сигареты давно закончились, и каждый раз, когда я вспоминал о табачном дыме, который мог бы прожечь лёгкие и хоть немного унять напряжение, внутри поднималась злость. Нехватка никотина смешивалась с жаждой, выжигала горло, оставляя глухое, мучительное чувство. Я провёл языком по потрескавшимся губам, без толку. Тело ныло, мышцы выжимало, слабость въелась в каждую клетку, не отпуская ни на секунду. — Чёрт… — выдохнул я в пустоту и машинально провёл рукой по лицу. Только спустя секунду осознал, что размазал по щекам кровь. Еле слышный стон вернул меня к реальности. Я поднял глаза и увидел Джастина, имя которого я всё же узнал, хотя это и было равно целому квесту. Его тело лежало на полу как сломанная игрушка, до которой никому не было дела. Брюнет пытался что-то промычать, но из разбитого рта вырывались только невнятные звуки. Лоб рассечён, из-за чего глубокий разрез напоминал зловещую улыбку. Один глаз заплыл и почти полностью закрылся, другой залит кровью. Губы были в кровавых ссадинах, и настолько ободранные, что больше не напоминали человеческие. На скулах следы от ударов, кожа местами слезла, обнажая багровые пятна. Под носом тонкой струйкой стекала кровь, смешиваясь с его собственным потом. Джастин слабо дёрнулся. Наверное, хотел перевернуться, но сил у него уже явно не было. Грудь брюнета еле заметно вздымалась, каждый вдох причинял ему невыносимую боль. Он выглядел не человеком, а живым напоминанием о том, насколько хрупким может быть тело. Рядом с ним, не дальше чем в метре, лежал Эндрю. Его лицо было менее изуродовано, но последствия моей работы с ним были заметны. Нос его был сломан и изогнут под неестественным углом, кровоточил даже теперь, когда он лежал совсем неподвижно. Затылок был ободран до мяса, волосы слиплись от запёкшейся крови. Эндрю лежал на спине, глаза его были открыты, но взгляд отсутствовал. Я заметил, как по его щекам одна за другой катились слёзы. Они стекали на бетон, смешиваясь с кровью, словно грязная вода в ливневке. Я мысленно прикинул, сколько времени потребуется, чтобы очистить полы. Наверняка несколько часов скобления, если не больше.  — Осмысляешь свою жизнь, да? — пробормотал я, не рассчитывая, что Эндрю услышит. Вероятно, в его голове сейчас вихрем проносились обрывки прошлого. Неверные шаги, утраченные надежды, ошибочные выборы. Всё, что он мог бы исправить, но не сделал. И среди этого потока неизбежно всплывало имя: Тобиас. Тот, кто лежал в гробу, но даже мёртвый продолжал вершить судьбы. Губы Эндрю дёрнулись, он пытался что-то сказать, но только судорожно выдохнул. — Не стоит, — хрипло сказал я. Мой голос прозвучал грубо. В этом подвале сам воздух подавлял любые проявления мягкости. — У тебя не осталось слов, которые что-то значат. Окровавленные губы Эндрю сомкнулись, но глаза остались прикованными ко мне. Я видел в них страх, смешанный с остатками какой-то непонятной решимости. Возможно, он пытался заглушить свою боль мыслями о том, что у него есть ещё шанс выбраться. Наивный.  — Думаешь, он бы тебя пожалел? — продолжил я, смотря прямо на него.  Эндрю не ответил, но я видел, как его руки, пусть и связанные за спиной, слегка дёрнулись. Пересилив себя, я с трудом поднялся с пола, ощущая, как усталость тяжёлым грузом наливает ноги, и перешёл через их тела, принимая за обычный мусор. В углу стояли канистры с бензином. Смотря на них, я почувствовал, как на моём лице появляется кривая усмешка. — Вы когда-нибудь нюхали бензин? — бросил я через плечо. Ни Джастин, ни Эндрю не ответили. Их молчание было громче любых слов. — Наверное, да.  Я провёл пальцами по канистре, ощущая под ладонью холодный металл. С запахом бензина у меня всегда были сложные отношения. Он одновременно раздражал и успокаивал, храня в себе отголоски особенного дня, важного для моего прошлого. Сейчас мы с Виктором держали их на всякий случай. Пару раз они уже выручали нас, когда бензин в машине падал до нуля, а ближайшая заправка была слишком далеко. Дом стоял на отшибе, в глуби леса, и иногда без этих запасов мы бы попросту не уехали. Сейчас этот вечер вполне мог стать ещё одним таким случаем, только вот не для машины. Но я пока не спешил.  Эндрю снова пошевелился. Его голова повернулась в мою сторону, а взгляд встретился с моим. Янтарные глаза были наполнены безнадёжностью: он уже смирился с тем, что никогда отсюда не уйдёт. — Ты думаешь, что это конец, да? — я подошёл ближе и присел на корточки. Теперь наши лица были на одном уровне. Слишком близко. Я чувствовал запах страха и отчаяния, исходящий из его кожи. — Думаешь, достаточно пролить пару слёз, и я изменю своё решение? Эндрю, конечно, не ответил. Его взгляд не дрогнул, но я видел, как его руки, пусть и связанные за спиной, снова зашевелились. Это было как инстинкт, мелкая попытка показать хоть какой-то протест. — Я всегда задавался одним вопросом… — мой голос звучал нежно. — Когда люди осознают, что их время на исходе, о чем они думают? О семье? О друзьях? Или, может быть, о том, сколько дерьма они оставили после себя? — Эндрю закрыл глаза, желая скрыться от моего взгляда, но я грубо схватил его за влажные от крови волосы и заставил смотреть на меня. — Не смей, блядь, закрывать глаза, — процедил я. — Ты мог бы избежать этого, Эндрю. Всё, что тебе нужно было сделать, это рассказать правду, но ты выбрал другой путь, и думаешь я поверю? Что ты скрываешь? Отвечай!  Мои пальцы сильнее вцепились в его светло-русые волосы, и я ощутил, как он напрягся, весь, до последнего сухожилия. Нильсон не закричал. В его взгляде плескался не просто страх, там было нечто глубже, забытое, как старая рана: стыд, смешанный с отвращением к самому себе. И всё же он молчал, это сводило с ума. Я ждал от него чего угодно: чтобы Эндрю заорал, выругался, завыл, чтобы дал мне хоть что-то, за что можно уцепиться. Но он упрямо глотал боль, боясь даже звуком признать, что с ним происходит. И чем тише он был, тем сильнее во мне разрастался гнев.  Я резко оттолкнул его голову и выпрямился, с трудом удержав равновесие. Всё тело ныло, особенно спина и руки, но я заставил себя стоять. Где-то рядом Джастин всё ещё пытался что-то вымолвить. Его рот размыкался, но из горла вырывались только хриплые обрывки дыхания, от чего он захлёбывался в этом затишье, натянутом до предела. — Что-то хочешь добавить? В место того чтобы говорить, Джастин медленно повернулся корпусом в бок, напрягая каждую мышцу, пока, спустя несколько попыток, не оказался лицом к Эндрю. Его руки, крепко стянутые верёвками спереди, дрожащими движениями потянулись в сторону Эндрю, пытаясь нащупать пальцами тепло. Но запястья Нильсона были связаны за спиной. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Джастин наконец нащупал его плечо, еле ощутимое, почти беззащитное прикосновение. Эндрю обернулся, и их взгляды встретились. Его глаза были полны слёз, затопленных болью и безысходностью, и в этом взгляде отражалась немая мольба: не отпускай. Эта картина вызвала во мне такую мерзкую смесь отвращения и ярости, что я не сразу смог сдержать себя. Тихий смешок сорвался с губ. Я позволил им ещё какое-то время утонуть в иллюзии утешения… а затем, без предупреждения, с силой ударил Джастина ногой прямо в живот. Он согнулся пополам, и громкий, вырванный стон сорвался с его пересохших губ. Эндрю судорожно дернулся, хотел что-то сказать, но лишь беззвучно разомкнул рот, теперь даже крик был для него недоступной роскошью. Уже в следующий миг Джастина сотряс приступ кашля. Он захлёбывался, и я видел, как с каждым спазмом изо рта вырывались капли крови, разбрызгиваясь по полу и оставляя тёмные пятна на грязном бетоне. — Глазам не верю, до чего вы жалкие, — выдавил я. — Вы наверняка были до ужаса милой парой. Ну, я имею в виду… в прошлом, — делая акцент на последних словах, я придал голосу серьёзности. Складывая руки за спиной, янеспешно начал кружить вокруг них. — Такие влюблённые, счастливые… Мечтали, строили планы, представляли своё идеальное совместное будущее. А потом раз… — я остановился, слегка наклонившись, — и всё переменилось. Теперь вы здесь, в восьмидесяти километрах от Чикаго, в доме, о котором никто даже не вспомнит, когда начнут вас искать. Если, конечно, вообще начнут. Но одно я вам обещаю: умрёте вы в один день, — мои губы тронула улыбка. — И уж поверьте, к этому делу я подойду со всей ответственностью. Тела Джастина и Эндрю сотрясал воющий плач. Они выглядели как загнанные в угол животные, у которых не осталось ни сил, ни надежды. В этот момент пальцы Джастина так крепко сжали плечо Эндрю, что костяшки побелели. Он пытался удержаться за эту связь, как за последнюю соломинку. И в тот момент, глядя на них, я вдруг почувствовал, как в голову вонзили раскалённый штырь. Какого хрена…  Боль накатила внезапно. Она выстрелила в виски с такой силой, что мои ноги подкосились. Пол подо мной стал мягким и зыбким, в глазах поплыло, пространство стало размытым пятном. Я инстинктивно ухватился за стеллаж позади, но пальцы не слушались, их охватил мелкий, незаметный тремор. Доски под рукой оказались скользкими от пота и крови, и я еле удерживал равновесие. В голове громко стучало. На секунду перед глазами всё потемнело, и я почти потерял ориентацию. А в следующий миг в ушах взвился пронзительный свист, острый, длинный и нестерпимо звонкий. Он заполнил собой всё вокруг, вытеснил мысли, заглушил дыхание, и мир скатился в один бесконечный, режущий звук. Рядом появилась мутная фигура. Я знал, кто это, даже не вглядываясь: Виктор. Друг говорил, но я не слышал ни одного слова, только монотонный гул. Я пытался понять, что он говорит, но звуки были такими далёкими, будто Виктор находился в другом измерении. Всё, что я слышал, это оглушающий рёв, в голове зазвенели сотни сломанных телефонных аппаратов одновременно. Я почувствовал, как Виктор положил руки мне на плечи. Он тряс меня с силой, пытаясь вернуть в реальность, но это казалось бесполезным. Шум внутри начал нарастать, как вдруг… сменился на крики. Резкие, яростные, невыносимо громкие. Ощущение, что кто-то орал прямо мне в ухо. Я дёрнулся всем телом, обернулся, как по команде, пытаясь вырваться из чужого плена, но всё вокруг оставалось прежним. Пустота. Влажный воздух, пыль бетона… Никто не кричал. Это было только во мне. Я замер, прислушиваясь, как голоса нарастают, заливая уши. Голова трещала, а внутри завёлся осиный рой. И в этом сумбуре, среди слепого звона и боли, я узнал его. Голос. Он вспыхнул в памяти, как ожог, как спичка по чиркашу… Даже если бы прошло тысячу лет, я всё равно бы помнил. Тобиас. Моё дыхание сбилось. Грудная клетка сжалась, стянутая железным обручем. Я зажмурился, инстинктивно, надеясь, что это могло остановить происходящее, но стало только хуже. Из темноты под веками начали всплывать образы. Яркие, болезненно чёткие, вырванные из прошлого, как слайды, которые кто-то прокручивает прямо у меня в голове. Воскресное утро, крики, дверь, хлопок, шаги, его лицо. Всё вернулось. Не в воспоминаниях, в ощущениях. Это происходило здесь и сейчас.  Я вижу себя маленьким, сжавшимся в углу кухни. Линолеум под ладонями холодный, липкий, пропитанный запахом чего-то кислого и прогорклого. С маленького окна кухни пробивается рассветный свет, и всё вокруг выглядит выцветшим, застывшим. В воздухе висит табачный запах сигаретного дыма, въевшийся в стены, одежду и кажется, даже кожу. Каждый звук отзывается во мне эхом. Тобиас стоит над мамой. Он высокий, огромный, заполняет собой всё пространство этой тесной комнаты. Лицо отчима искажено гневом, и он больше не человек, а зловещая тень, нависшая над нами. Голос у него хриплый, срывающийся, в нём почти не осталось слов, только грязный, низкий рык, пробирающийся прямо в вены. Сериз лежит на полу, закрыв лицо руками, и тихо всхлипывает, стараясь не издавать ни звука. Она уже научилась: чем тише, тем меньше боли. Но это не помогает. Тобиас всё равно поднимает руку. Он бьёт её снова и снова, а Сериз всё ещё молчит. Ни звука. Кажется, именно это и злит его сильнее всего. Через какое-то время, может быть, минуту или две, я слышу, как ремень со свистом рассекает воздух, и этот звук режет по живому. Дышать невозможно, тело сковано, ноги онемели, вросли в пол, а сам дом держит меня, не отпускает вперёд. Но тогда, в тот день, я сделал то, чего никогда раньше не осмеливался. Я поднялся. Медленно, неуверенно, как во сонном параличе, где невозможно пошевелиться. Меня трясло. Помню, как пальцы сами собой сжались в кулаки, а ладони оказались мокрыми от пота. Я подошёл ближе, наперекор каждой клетке, кричащей остановиться, и замер у обеденного стола, в двух метрах от матери. Маленький, худой, бледный, дрожащий от страха, но всё же стоящий. Отчим не сразу обратил на меня внимание, не сразу понял, кто перед ним. А потом его взгляд изменился: глаза сузились, лицо стало жёстче. Только он приблизился, как меня захлестнуло одно-единственное чувство: сожаление. Захотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю, выскользнуть из этой кухни, проспать из жизни. Но было уже поздно. — А вот и наш герой… — тяжёлая ладонь Тобиаса с сильным шлепком опустилась мне на затылок, от чего в голове зазвенели тысяча колоколов. На губах у него расползлась мерзкая ухмылка. — Почти не опоздал, щенок. Сейчас начинётся самое весёлое… Я помню, как зажимаю уши руками, крепко, до боли в висках, но это не помогает. Крики всё равно прорываются сквозь пальцы. Я слышу её захлёбывающийся, надломленный голос, мать зовёт не на помощь, а только пытается остаться живой. Вижу, как кожаный ремень с хлёстким свистом обрушивается на её спину, на руки, на лицо. Один удар, второй, третий… С каждым движением отчима её тело содрогается, как от разряда тока. Сериз лежит на полу, свернувшись, пытаясь прикрыться руками, но это уже ничего не меняет. Щека у неё разбита, по подбородку стекает кровь, капли падают на линолеум, напоминая следы от чернил. Пальцы матери дрожат, плечи вздрагивают от каждого удара, а Тобиас, ослеплённый яростью, не останавливается. Моё горло сжато, я не могу даже пискнуть. А внутри всё выворачивает, будто меня самого бьют этим ремнём. Я всё ещё не могу пошевелиться. Мне кажется, если сделаю шаг, он ударит и меня. Но я делаю. Не понимаю, как, не помню, почему. Просто в какой-то момент я уже рядом с матерью, почти нависаю над ней, судорожно хватаюсь своей маленькой, трясущейся ладонью за её тонкие пальцы, ощущая кровавую влагу под пальцами. Сериз не двигается, лишь губы едва заметно шевелятся. Я стою рядом, не в силах отвести взгляд от лица матери, всё, что могу, это просто быть здесь. Держать её руку. Хоть так. — А вот это уже по-настоящему трогательно, — ласково произнёс Тобиас, глядя, как я загораживаю её. В его голосе мужчины звучит развлечение, предвкушение, даже азарт. — Ну что ж… теперь я просто обязан подойти к делу более ответственно. Он нарочито переворачивает ремень в руке, не спеша, с диким удовольствием, так, чтобы металлическая пряжка оказалась снаружи. Делает шаг вперёд. Когда наши пальцы с матерью переплетаются, и я сжимаю её руку изо всех сил, Тобиас без колебаний наносит удар. Пряжка рассекает воздух со свистом и хлещет по левой стороне моего лица. Боль мгновенная, жгучая, словно по щеке прошлись лезвием. Кожа рвётся, кровь моментально заливает скулу, и мир вокруг исчезает. На секунду, на вдох, на боль… Вспышка. Мир возвращается. Реальность неспешно проступает сквозь пелену, не сразу, а поднимаясь из глубины, где всё было смазанным и расплывчатым. Где-то рядом голос. Он тянется ко мне, упорно, цепляется за остатки сознания, возвращая обратно. Не сразу удаётся различить слова, но интонации становятся всё чётче, а звук обретает ясность. Постепенно я начинаю понимать, что лежу на диване в гостиной, и подо мной не липкий линолеум, а мягкая обивка. Пространство вокруг оживает. Свет за окном резкий, насыщенный, он сочится через стекло, и даже сквозь закрытые веки чувствуется его навязчивая яркость. Глаза не сразу открываются, веки тяжёлые, налитые свинцом. Сердце всё ещё стучит быстро, как после долгого бега, и внутри поднимается волна тревожной дрожи. Всё случившееся оставило след где-то глубоко. Слишком глубоко, чтобы просто забыться. Голос звучит снова. Теперь он ближе, знакомый, узнаваемый, и к счастью, не принадлежащий отчиму. Виктор. Я слышу, как он зовёт меня, в его тоне звучит сдержанное волнение. Рука друга осторожно касается моего локтя. Хочется что-то сказать, хотя бы одно слово, но пересохшее горло лишь слабо дрожит на выдохе, губы не слушаются. Вены наполнились смолой, а тело лежит неподвижно, как в бетонной яме. Пальцы не откликаются, плечи закованы в цепи. Мысль двигается, но конечности не подчиняются, как в лихорадочном бреду, где пытаешься бежать, а ноги тонут в засасывающей грязи. И вдруг ледяной толчак. Жидкость пронзает кожу, в лёгкие врывается воздух, резкий вдох срывает грудную клетку с мёртвого якоря. Тело дёргается, дыхание сбивается, а глаза молниеносно раскрываются. Перед глазами Виктор с пустым стаканом в руке.  — Наконец-то, чёрт возьми, — пробормотал он. Разум отказывалось сразу принимать реальность, и взгляд блуждал между лицом Виктора и расплывчатым силуэтом комнаты. Гостиная. За окном рассеянный свет заката. В воспоминаниях всё ещё жгло то яркое солнце, что пробивалось даже сквозь закрытые веки. Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Мысли пытались сложиться в хронологию, но необъяснимое внутреннее смятение только усиливало ощущение потери ориентации. — Пять, — вдруг отозвался Виктор, опустившись в кресло на против.  — Что? — я посмотрел на него в замешательстве. Голос сел, горло саднило.  — Ты вырубился на пять часов. Мой мозг отказывался это принять. Какого хрена? Пять часов? Всё, что я помнил, это чёртов подвал, бетонный пол, запах крови и бензина. — Какие ещё пять часов? — Лучше ты мне скажи, Хит, что это было? — Виктор пристально смотрел на меня.  Я осторожно провёл рукой по затылку, чувствуя тупую боль. — Не знаю… — Что значит «не знаю»? — Да так и значит, блядь, — вспылил я, попытаясь встать на ноги. Но едва опёрся на диван, как в висках ударило. Перед глазами вспыхнули белые пятна. — Эй, ты в порядке? — Виктор тут же оказался рядом, схватив меня за плечи. — Ты меня пугаешь, Хит. — Чёрт... — выдохнул я, сжимая голову руками. Голова пульсировала. Я зажмурился, пытаясь удержать натиск звона, который всё сильнее разрастался в ушах, обретая форму. Не просто шум, а вибрирующий скрежет. Где-то рядом Виктор продолжал говорить, но его слова растворялись в воздухе. Вместо них снова пришёл этот поганый хаос, трансформирующийся в крики, разрываясь под черепной коробкой.  Я вижу.  Тобиас. Мама. Она закрывала лицо, сжав пальцы на уже вспухших, покрытых синяками щеках, надеясь защитить хотя бы ту часть кожи, что ещё осталась нетронутой. Отчим навис над матерью, как сгустившаяся тьма, неподвижный, но полон угрозы. Не мужчина, а демон в теле человека. В руке снова ремень. Когда-то он появлялся реже, как исключение. Но в тот раз, когда я закрыл её собой, отчим взял его впервые и оставил шрам у меня на лице. С тех пор ремень стал постоянным, почти любимым орудием. Руки, ноги, лицо, всё это было слишком просто. Теперь Тобиас ждал другого: чтобы боль сжигала не только тело. И он тянул момент, смакуя, позволяя страху разрастись, прежде чем ударить. — Поднимайся, сука. Мама не встаёт. Она плачет. — Я сказал, вставай! А затем отчётливый удар. Я вздрагиваю, чувствуя, как по щеке стекают горячие слёзы, оставляя после себя жжение. Хочется закрыть глаза, спрятаться, но веки не слушаются. Тобиас с силой хватает мать за волосы и, не давая опомниться, дёргает вверх. Сериз вскрикивает. Не от боли, а от унижения и инстинктивно тянется к нему руками, желая оттолкнуть. — Ты думаешь, можешь перечить мне?! Очередной вскрик.  — Ты! — голос, полный ярости. — Ты виновата, что твой сын растёт таким слабаком! Я хотел помочь. Закрыть её собой, как в тот раз, когда он впервые схватил ремень. Тогда всё произошло быстро, я бросился вперёд, ничего не успев осознать, только хотел, чтобы он перестал. Но Тобиас не остановился. Пряжка рассекла мне скулу, удар был таким сильным, что я даже не понял, упал от боли или от страха. Кровь залила лицо, он швырнул меня в сторону, как ненужную вещь, и продолжил на ней. Теперь я стою, как вкопанный, и не могу пошевелиться. Я смотрю на мать, сжавшуюся под его руками, и чувствую, как меня снова захлёстывает та же волна. Даже не боли, а невозможности что-либо изменить. Я всего лишь ребёнок. Маленький, убогий, никчёмный кусок дерьма… Мне страшно. Очень страшно. И от этого страха внутри всё сжималось: стыд, злость, ненависть к себе, осознание полной беспомощности. Ни тогда не смог, ни сейчас.  Отчим вдруг поворачивает голову в мою сторону, точно почувствовав мой взгляд, или хуже, мои мысли. Его янтарные глаза встречаются с моими, и я физически ощущаю, как он читает во мне всё. И страх, и слабость, и эту удушающую вину. Тобиас усмехается, беззвучно, с ленивым пренебрежением. — Жалкий… Такой же, как она, — бросает он и, не отрывая взгляда, добавляет с насмешкой: — Всё? Кончилась твоя храбрость, ублюдок?  И в этот момент мне хочется умереть. Я помню эти слова слишком хорошо. Не потому, что он крикнул их, нет… он сказал их спокойно, буднично, как нечто само собой разумеющееся. И именно поэтому они навсегда врезались в память. Не раны, не синяки, не кровь, а эти слова. Потому что они и были самым больным. Рывок. Я снова здесь. В гостиной. Пот стекает по спине, пальцы подрагивают. Виктор всё ещё смотрит на меня пристально, не отводя глаз. Его губы двигаются, он явно что-то говорит, но звуки не доходят. Я машинально оглядываюсь по сторонам, в надежде вырваться из детского слоя воспоминаний, сбросить их, стряхнуть с себя. Любое движение откликается в теле новыми вспышками боли, а мышцы сами по себе вздрагивают и напрягаются, сжимаясь до предела, как перед судорогой. — Давай поедем в больницу, — голос полон волнения. Медленно подняв взгляд, я попытался сфокусироваться на нём. Виктор стоял рядом, сжатые кулаки выдавали внутреннее напряжение. Он замер на месте, не зная, что делать, внимательно вглядываясь в моё лицо. В его позе чувствовалось беспокойство, сдержанное, но пронзительное, как невыраженный вопрос, повисший в воздухе. — Мы оба понимаем, что это невозможно, Вик, — еле слышно выдавил я. Я прикинул свой вид в голове: распухшие, разбитые костяшки, глубокий порез на внутренней ладони, где швы разошлись. Кожа была испачкана запёкшейся кровью. На ладони, на локтях, даже на лице, потому что я чувствовал, как щёки неприятно стягивало. Всё это смешалось с потом, грязью и запахом табака, впитавшимися в одежду. С таким видом не едут в больницу, разве что прямиком в полицейское отделение, в наручниках. Да и два еле живых тела в подвале точно не лучший способ вызвать сочувствие. — Но хотя бы таблетки? Если я поеду, ты ведь… — Виктор нервно провёл рукой по волосам, прикусив губу, — сможешь подождать? Я видел, как в нём борется желание что-то сделать, хоть как-то помочь, но он не знал, как именно. И это слишком сильно напоминало мне одного беспомощного мальчишку из детства. — А как же выпивка? — глухо протянул я, едва разжимая челюсти. Виктор быстро заморгал, вспомнив очевидное. — Да… Я почти уверен, что он ударил себя по лбу, прежде чем развернуться и направиться в кухню. Через минуту друг вернулся с бутылкой виски и уже полным стаканом в руке. Я не стал ждать, просто взял его и залпом осушил, чувствуя, как горячая жидкость разливается по горлу, оставляя обжигающее послевкусие. Он сразу же налил второй. Я опустошил его парой больших глотков, и Виктор, не говоря ни слова, налил в третий раз, пока я снова не допил содержимое. Закрыв глаза, я позволил телу расслабиться. Виски всё ещё трещали, но боль начала отступать, превращаясь в тупой, терпимый фон. Тяжесть в мышцах растворялась, a дыхание становилось ровнее. Тело налилось приятной усталостью, чувство, что меня затягивал тёплый водоворот, избавляя от всего лишнего. — Как ты? — голос Виктора прозвучал мягче. — Легче? — В норме. — Может, ещё стакан? — Нет... — я открыл глаза, ощущая, как веки предательски тяжелеют, сопротивляясь каждому движению.  — Так что произошло, Хит? — Виктор смотрел исподлобья, ожидая ответ. Я встретился с ним взглядом лишь на секунду, прежде чем опустить глаза. — Не помню… — слова вышли ровными, но внутри меня что-то сжалось. Я соврал. И не знал, зачем. — Ты серьёзно? — Я помню, как Эндрю пробормотал что-то, потом разозлился, наклонился к нему и начал бить, а дальше… всё как в тумане, ноги подкосило… И темнота. — Ты, придурок, не на шутку заставил меня понервничать, — Виктор поднялся, засовывая руки в карманы, но я видел, как они сжались в кулаки. — Я уже не знал, что делать, что думать… Какого хрена ты там торчал слишком долго? Я ведь говорил тебе, нечего засиживаться, но нет… Хит не был бы Хитом, если бы не упрямился, как чёртов ребёнок! — Ладно, ладно… — я устало махнул рукой. — Мы всё поняли: ты прав. — Разумеется, прав! — фыркнул он, скрестив руки на груди. — И, между прочим, всегда. Так что теперь тебе стоит сделать что-нибудь полезное, например, поесть. Вчерашняя еда ещё не пропала. — Нет, — отрезал я. — Сначала нужно закончить начатое. Виктор замер, его брови сдвинулись к переносице, а во взгляде читалось: «Ты что, чёрт возьми, несёшь?» — Какое ещё, блядь, начатое, Хит? — угрожающе процедил он. — Ты забыл, что произошло? Тебе нужен перерыв!  — Пяти часов было достаточно.  Мне понадобилось несколько попыток, чтобы подняться с дивана. Тело всё ещё не слушалось, лениво пробуждаясь после долгого оцепенения. Я наконец оторвался от дивана, с усилием распрямился, чувствуя, как каждая мышца откликается ноющей болью. На мгновение замер, пытаясь выпрямиться, и только тогда осторожно двинулся к подвалу. На повороте я машинально опёрся о стену, чувствуя под ладонью шероховатость старой штукатурки, и дал себе несколько секунд, чтобы отдышаться, прежде чем ступить дальше. Завернув направо, я увидел лестницу в подвал, узкую, круто уходящую вниз, тёмную, как яма. Она пряталась в задней части дома, рядом с запасным выходом на задний двор. Я сделал ещё один шаг, и казалось, весь дом, каждая трещина в его стенах, каждая капля плесени на потолке навалились на меня невидимым давлением.  — Где твой револьвер?  Опустив руку на перила и скользя пальцами по грубому дереву, я остановился на секунду, перед тем как шагнуть на первую ступень. — Нет, — Виктор двинулся ближе, ловя меня за локоть. Я дёрнулся, бросив на него быстрый взгляд через плечо. На самом деле, я был уверен, что если бы друг схватил меня чуть крепче или просто толкнул, я бы упал прямо на пол. Вернее, скатился вниз. Силы держались на остатках упрямства, внутри всё осыпалось, ломалось, проваливалось куда-то в бездну, оставляя после себя только шаткое чувство, что меня уже ничего не держит. — Ты ведь сам просил не затягивать. — Но не сейчас, Хит, — настаивал Виктор. — Прошу тебя… — с трудом выдохнул я, глядя ему прямо в глаза. Это был не приказ, не упрёк, а скорее слабая, умоляющая просьба, дать мне закончить, не останавливать, позволить хотя бы в этом остаться на ногах. Какое-то время Виктор сверлил меня взглядом, надеясь что-то прочесть между моих слов, но затем молча отвернулся и скрылся за стеной, ведущей на второй этаж. Прошло несколько минут, прежде чем он снова вернулся и встал рядом. — Полный, — нехотя выдавил Виктор, протягивая мне оружие. — Не переживай, — я мягко похлопал его по плечу. Взяв револьвер, чуть сжал его в ладони и аккуратно убрал за пояс. — В этот раз всё закончится быстро. Обещаю. Деревянные ступени под ногами скрипели. С каждым шагом тяжесть в теле нарастала. Вес распределился неравномерно, и всё осело где-то в плечах, тянуло вниз, не давая передохнуть. Казалось, ещё немного, и я просто рухну на колени. Но лестница, ведущая в полумрак подвала, наконец закончилась, отпустив меня из своих цепких витков. Эндрю и Джастин остались в той же позе, что и раньше, их тела были недвижимы, вытянуты на голом бетоне. Джастин дышал неглубоко, грудь поднималась и опускалась едва заметно. Веки опущены, пальцы сжаты в тугой замок. Он не спал, как и Эндрю. Оба сохраняли молчание, прятались в нём, делая вид, что отключились. Разыгрывали комедию, и, если говорить откровенно, это даже позабавило. — Простите, что потревожил… — негромко произнёс я, направляясь в угол подвала.  Рядом с канистрами бензина стояли два покосившихся стула. Когда всё только начиналось, на них сидели Эндрю и Джастин. Потом я их сбросил, стулья стали мешать, а они оба скатились на пол под ударами. Возвращать не было смысла, но теперь, похоже, пришло время сделать всё поудобнее для нас троих. Пройдя вдоль стеллажа, я схватил их за спинки и с грохотом водрузил рядом с парнями. Ножка одного стула едва не задела лицо Джастина, тот резко распахнул глаза. За ним Эндрю. — Хотелось лишь обрадовать вас напоследок. — Ч-ч-что… ч-что ты… — выдавил Эндрю, дрожащим, захлёбывающимся голосом. — Тише, — ласково прервал я. — Не трать силы, они тебе ещё понадобятся. Я нагнулся ниже , скрипнув суставами. Схватив Эндрю за подмышки, с усилием поднял, усаживая в прежнее, знакомое место. Тело было безвольным, весил он при этом, как целый кабан. Я зашипел сквозь зубы, едва сдерживая стон, но всё же справился. С Джастином вышло ещё хуже, он съехал наполовину, зацепившись за край, и пришлось толкать бедром, чтобы усадить его обратно. — Эй-эй, потише! — предупредил я, когда Эндрю вновь попытался сползти. — У меня, между прочим, всё тело к чёрту болит. Так что… — я усмехнулся, чуть склонив голову, — уважай чужой труд, ладно? Пару раз шлёпнул их по щекам, несильно, но с язвой в движении. Потом, с усилием, выпрямился, борясь с желанием рухнуть на колени. — Ну вот и отлично. Не спеша, с показной аккуратностью я вытащил револьвер из-за пояса. Большим пальцем сдвинул фиксатор барабана, и с лёгким щелчком раскрыл его, как рождественский подарок. Один за другим вынул четыре патрона, оставив всего два. Каждое движение, выверенное, точно церемониальный обряд. Я наслаждался моментом. Предвкушением. И страхом, что просачивался в них с каждой затянутой паузой. — Итак… — начал было я, но остановился, заметив, как Эндрю и Джастин переглянулись и заёрзали на стульях. — Х-х-хит… ч-ч-что т-т-ты… что… — Расслабься, — прервал я и провёл ладонью по его голове. — Тише... Посмотри на своего любимого. Видишь? Он молчит. Даже не пикнул. Умнее тебя, да? Смекнул, что иногда молчание, лучший друг. Особенно в вашем положении. — Я… я н-ничего… ничего не з-з-знаю… — пролепетал Эндрю, подбородок у него подрагивали, а зубы стучали, как на морозе. — Конечно, я ведь тебя и не виню, Эндрю. Так что можешь расслабиться, я больше не сержусь. Сейчас, уже нет. Я посмотрел исподлобья и криво усмехнулся, уже не чувствуя ничего. — Что ты там говорил? — театрально задумался я. — «Я был всего лишь ребёнком». Как удобно… Я тоже, но кому было дело? Нильсон снова замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя всё происходящее, и забормотал что-то бессвязное, ничтожное, на грани всхлипа. Я резко поднял ладонь, не ударил, нет, просто дал понять: хватит. — Достаточно, Эндрю. Заткнись, — повторил я уже скучающим голосом. — Я ведь тебе верю. Правда. Честно. Можешь выдохнуть. Тело его сотрясалось, но я уже не обращал внимания. Провёл пальцами по лбу, откидывая назад мокрые, спутанные волосы. Всё внутри меня саднило. Давило теперь не только в плечах, но и в спине, руках и ногах. Мысли путались, спотыкались, брели на ощупь, но одна оставалось неизменной: надо закончить. Без спешки, но со вкусом. Сердце грохотало в груди, не оставляя места для сомнения, что, возможно, я зашёл слишком далеко. Весь этот путь, все месяцы, планы, нервы, ожидания, были напрасны. Эндрю оказался не тем, кто должен был страдать. И хотя я уже знал это, чувствовал в какой-то глубокой, настойчиво отрицаемой части себя, но всё равно продолжал тянуть, медлить, вглядываться в его лицо, надеясь разглядеть там хоть намёк на правду. На вину. Хоть на что-то… Но в голове уже начинало оседать чувство досадного разочарования, ведь всё, что было нужно, Нильсон бы уже сказал. Сразу, мгновенно, как только пришёл в себя в этом подвальном мраке. Любой бы сказал. После первого же часа, первой вспышки боли, первого страха. Нильсон молчал. И молчит до сих пор. Не от силы, не из желания играть или даже мстить, а просто потому, что действительно не знает. Тогда почему я всё ещё здесь? Зачем продолжаю это представление, делая вид, что всё происходящее всерьёз, а не фарс, завёрнутый в боль и истину? Словно на кону до сих пор есть некая последняя надежда, которую можно выцарапать из его крови, слёз и вопля.  Но правда была гораздо унизительнее: я не хотел признавать свою ошибку. Не мог. Если принять, что я ошибся, значит признать, что вся эта жестокость была бессмысленной. Что мои действия бесславны и весь мой гнев вылился на того, кто не был виновен. И если так… то всё, что я сделал, рассыпается, лишается веса, теряет смысл. А вместе с этим и я сам. Но стоило лишь опустить глаза и всё возвращалось. Янтарный взгляд. Этот мерзкий, слишком знакомый цвет, в котором полыхал сам Тобиас. В нём было то, что сжимало меня с самого детства, до боли, до рвоты, до полного бессилия. Он сидел передо мной, не как враг или чудовище, а как человек ни в чём не виновный. И всё же в нём текла та самая кровь. Эндрю был любим, являлся для Тобиаса кем-то родным, ценным, значимым. Он идеальный сын, которого я никогда не мог бы заменить. Нет… Так не должно быть. Раз уж мне довелось пройти через всё то, что до сих пор корежит болью, он тоже должен ощутить это. Если меня ломали, мучили, стирали в пыль, значит, и Эндрю узнает, каково это, чувствовать себя слабым, лишённым права на защиту, слова, даже слёзы. Я сжал рукоять револьвера крепче, провернул барабан, намеренно растягивая момент, позволяя себе последнюю каплю тишины, и без спешки приставил металлическое дуло к виску. — Ну что, я первый? — прошептал, не отрывая взгляда от янтарных глаз. По спине прошёл ледяной разряд, нечто странное скользнуло под кожу. Сердце замерло, а затем обрушилось на ребра с такой мощью, что перехватило дыхание. Возможно, это и есть мой финал. Один щелчок и всё закончится. Ни боли, ни чужих голосов внутри, ни той утренней тяжести, от которой хочется выть в подушку и не просыпаться вовсе. Только тишина. Я просто сброшу с себя всё это и больше никогда не проснусь. Во рту пересохло, но рука действовала сама, будто на автомате, ровно и бездрожно выполняя своё дело. Тело, не слушая разум, уверенно нажало на спуск. Щелчок. Пусто. Воздух с силой хлынул в лёгкие и тут же вырвался наружу хриплым, прерывистым выдохом. Нильсон замер. Его зрачки расширились, вобрав в себя весь свет подвала, ноздри раздуты, губы трясутся, дыхание участилось. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. В его взгляде читался ужас, необратимый и животный. — Не так уж страшно, — натянуто улыбнулся я. — Хотя… что я вам рассказываю? Сейчас сами попробуете. Итак… кто у нас следующий? Джастин дёрнулся. Тело его вибрировало, он открыл рот, но слова захлебнулись где-то в горле и осели там, вцепившись в связки. — Н-н-не надо… п-п-пожалуйста… — выдавил он, заикаясь и дрожа так сильно, что челюсть ходила ходуном. — Джастин, я уж и забыл, как звучит твой голос… — Прошу т-тебя, Хит, — перебил Эндрю, голос его сорвался на всхлип. — Не н-надо… не делай этого… Умоляю… — Кто же всё-таки будет следующим? — протянул я с весёлым энтузиазмом. — Пожалуйста… — Раз ты так красиво просишь, Эндрю. — Нет! Нет! НЕТ! — завопил он в голос, в тот самый момент, когда я поднёс револьвер к его лбу и нажал. Щелчок. Пусто. — Вот и всё, — выдохнул я, пожав плечами. — Видишь? Быстро, безболезненно. И кричать, как по мне, было совершенно лишним. — Хватит… п-п-пожалуйста… прекрати… — А теперь… очередь Джастина, — я повернулся к нему с напускным оживлением. — Проверим, насколько он у нас везучий. Хотя, признаться, ставки на твоего любимого не высоки. Я снова провернул барабан, револьвер еле слышно клацнул. Медленно, не отрывая взгляда, я поднёс дуло к лбу Джастина. Тот начал дышать чаще, с надрывом. Его плечи подрагивали, а голос захлёбывался тихими, рваными всхлипы. Но он уже не сопротивлялся, только сидел, склонив голову, как приговорённый, смирившийся заранее. Я нажал на спуск. Щелчок. Пусто. — Джастин, я поражён, столько стойкости, — я похлопал его по плечу. — Посмотри, Эндрю. Учись. Вот с кого пример надо брать. — Хит… — Не желаю ничего слышать. Помолчи. Мне надо сосредоточиться. Я машинально провернул барабан, чувствуя, как пальцы предательски трясутся, и поднёс дуло под подбородок. Металл был ледяным, как сама мысль о том, что я собирался сделать. Секунды растянулись в бесконечность, каждая из них давила на грудь тяжестью, от которой становилось трудно дышать. Глубоко вздохнув, я крепко сжал зубы, чтобы не издать и звука, в надежде заглушить паническое пламя, вспыхнувшее в груди. Мой палец лёг на спуск… и нажал. Щелчок. Пусто. Мир всё ещё был здесь. И я тоже. Хотя часть меня уже давно умерла. — Ну и везунчики мы! — с искренней радостью воскликнул я. — Если бы знал, сводил бы вас в казино напоследок. Но, видимо, уже не в этой жизни, парни. Без обид. Сжав револьвер до хруста в пальцах, я провернул барабан. Один раз. Потом ещё. И ещё. Щелчки отдавались в висках, отсчитывая время каждого из нас. — Говорят, Бог любит троицу… — пробормотал я с усталой усмешкой и навёл дуло прямо в лоб Эндрю. Он зажмурился, крепко сжимая веки, надеясь, что от этого страх исчезнет. Щелчок. Тишина. И в этот момент, не теряя возможности, я резко дёрнул руку в сторону. Дуло сместилось. Джастин не успел даже моргнуть, прежде чем я снова нажал на курок. Щелчок. Выстрел. Подвал содрогнулся, звук ударил по стенам, будто кто-то распахнул двери в преисподнюю. Брызнула кровь. Пара горячих капель ударила Эндрю в щёку. Осознание пришло через несколько долгих секунд, и тут он закричал. Пронзительно, истошно, так, как кричат не от боли, а от безумия. В этом вопле не осталось ничего человеческого. Только паника, срывающий гортань, и отчаяние, которое уже не остановить. — Что ты наделал?.. Как ты мог?!  Пуля вошла точно в центр лба, пробив череп. На месте удара осталась тёмная, ровная дыра, пугающе идеальная, как будто кто-то аккуратно отметил её пальцем. Из неё тонкой струйкой сочилась кровь, обтекая переносицу, скользя по щекам, забивая ресницы. Джастин больше не дрожал. Плечи обмякли, тело обвисло, а глаза, всё ещё наполненные слезами, остекленели и смотрели в никуда. Я дотронулся до его плеча и толкнул. Он безвольно рухнул, лишённый како-го либо сопротивления. — Нет… нет… — повторял Эндрю, мотая головой. — Это… это не может быть… Джастин… Господи… — он всхлипнул, глотая слёзы. — Ты… что ты сделал?.. За что?.. С ума… ты… ты больной… тебя надо… Господи… Я больше не слышал его. Губы Эндрю двигались, он продолжал говорить, но всё, что я улавливал, было неразборчивым фоном. Всё внутри разрывалось на части, глубоко, из самого нутра. Но от чего? Я не понимал. Это было желание покончить с тем, кто связывал меня с прошлым, или… с самим собой? Хочу ли я продолжать жить? Так жить? Каждый день искать ответы, вгрызаться в мёртвые воспоминания, гоняться за тенями. Зачем? Чтобы отомстить? Наказать? Найти отца? Или… себя? Что я на самом деле хочу? Чего желаю? Зачем вообще просыпаюсь? Эндрю Нильсон был моим шансом. Единственная нить, последний след в этом чёртовом лабиринте. Я нашёл его… и ничего. Я снова проиграл. Всегда проигрываю. Жалкий ублюдок, неудачник, слабак, лжец, изображающий из себя кого-то, кто способен бороться. Все эти годы напрасны. Все усилия, кровь, боль, надежды впустую. Я не отомстил, не спас мать, ничего не исправил. Так зачем мне жить? Ради чего вообще существовать?  Я с усилием прокручиваю барабан револьвера. Скрип режет слух, открывая что-то давно запертое. Но не дверь, а залатанную щель, где копилось всё то, о чём стараешься не вспоминать. Подношу дуло к виску, вдавливаю в кожу крепко, до той грани, когда становится трудно понять, хорошо это или плохо. Просто чувствуешь, наконец, что-то настоящее. Я нажимаю на курок. Щелчок. Пусто. Выдыхаю, но воздух выходит неровно, с ощущением того, что внутри что-то застряло. Прокручиваю снова. Без паузы, без сомнений, пытаясь догнать неотвратимое. Ещё один щелчок и опять тишина. Я продолжаю, движения становятся быстрее, руки напряжены, пальцы белеют. Щелчок. Пусто. Щелчок. Пусто. Щелчок. Пусто. Щелчок. Пусто.  И вдруг меня пробирает, но не страх или отчаяние, а что-то дикое, судорожное.  Я начинаю смеяться. Сначала еле слышно, больше похожее не на звук, а спазм. Потом громче. Смех перекатывается в горле, прорывается наружу, и я не могу остановиться. Мне тошно от этого звука, но всё же он срывается снова и снова, до боли в животе и хруста в горле. Глаза наполнились влагой, я трясусь, смех рвёт меня на части, пока не становится ясно: я смеюсь не потому, что смешно, а от пустоты. От того, что всё кончилось, от сознания, что я проиграл. Когда дыхание наконец выравнивается, я медленно опускаю взгляд. Джастин лежит неподалёку, чуть в стороне, но всё равно слишком близко. Его тело неловко скрючено, глаза лаза открыты. Широко. Бессмысленно. И в этом уже нет даже страха, только запах смерти, безвозвратной и необратимой. Лицо, ещё недавно полное раздражения и жизни, теперь напоминает восковую копию с застывшим выражением. Он больше не моргнёт, не отведёт взгляд, не сдвинется, не спросит, зачем… Джастин был мёртв. Убит. — Даже если не сегодня… ты всё равно поплатишься, — прошипел Эндрю. — И твоя смерть будет куда мучительнее, чем наша. — Правда так думаешь? — я взглянул на него исподлобья. — Разве может быть что-то хуже, чем смотреть, как умирает человек, которого ты любишь, и знать, что не можешь ничего изменить? Только… — Я ведь знаю, что умру, — перебил он. — Буду лежать рядом с Джастином, закрою глаза и не проснусь. — Я рад. Веришь? — прокручиваю барабан. — Так даже лучше. — Ты прав, Хит. Я бы не смог, как ты. — И что же именно ты не смог бы? — лениво спросил я. — Жить с мыслью, что не спас того, кого любил, когда её убивали прямо у меня на глазах. Каждое слово отзывалось кинжалом в груди. Воздух вырвало из лёгких, и мир сжался до одной точки. Помещение стало узким, давящим, а стены съезжались воедино. Я ощущал себя ничтожной пылинкой, затерянной в бетонной тюрьме. — Ты ничего не знаешь, — выдавил я, стиснув зубы. — Я никогда не верил, что Сериз упала сама. Это он скинул её, — голос Эндрю стал твёрдым. Меня пробрало до костей. — А ты просто смотрел. — Заткнись. — Наверняка она звала, тянулась, умоляла… Надеялась. Как думаешь, она верила, что сын сможет её спасти? — Хватит… — Я хорошо помню её, — продолжил он. — Знаешь, мне действительно жаль твою мать. Она была необыкновенно доброй женщиной, внимательной, всегда относилась ко мне как к родному ребёнку. Хотя мои приезды были редкими, тепло Сериз чувствовалась с порога и оставалось со мной потом надолго, — Эндрю прищурился. — Пару раз я замечал синяки, следы побоев. Мельком, когда она наклонялась, и тень открывала участок кожи, или поднимала рукав. Но даже если не обращать на это внимания, сделать вид, что показалось, у меня складывалось стойкое ощущение, что вы живёте в настоящей идиллии, где всё спокойно и безопасно. Сериз умела создавать это ощущение дома. Уют, заботу, смех, маленькие радости, которыми пыталась наполнить каждый день, который мы проводили под одной крышей. И всё же, Хит, — голос его сжался, полон призрения, — я бы не вынес этого. Открывать глаза и засыпать с мыслью, что твоей матери больше нет. Жить с этим проклятым грузом вины: убивали, а ты, стоя рядом, позволял этому случиться. Позволил. И это останется твоим вечным позором, напоминанием о том, как ты был бессилен. — Заткнись, блядь! — я вскочил, шагнул к нему и вцепился за ворот. — Замолчи! — Ответь, Хит, может ли быть мука хуже, чем быть таким сыном? — Ещё одно слово… — И что? Убьёшь меня? — Эндрю вскинул брови, его губы искривились в усмешке. — Давай… Никто всё равно не хочет слышать правду, а она, знаешь, такая… неудобная, горькая, от которой глаза щиплет. — Я был ребёнком. — Ребёнком, которого, возможно, она и не хотела. Ты никогда об этом не думал? — Да что ты вообще можешь знать о матери?! — я шагнул ещё ближе, дыхание сорвалось на крик. — Твоя мать была шлюхой, бросившей сына на старую бабку! — Это уже не важно, — он покачал головой. — А вот Сериз… когда-то звезда группы «Астра», а потом… — Что ты несёшь?.. — я отшатнулся. — Сегодня — звезда Чикаго. А завтра — груша для битья на окраине Рокфорда. Никто бы и не поверил. — Какая, к чёрту, звезда?! — заорал я. — Что это значит, Эндрю?! — Хит… — Повтори! Что ты только что сказал?! — Завлекает, да? Эти сказки о несчастной матери? Ты псих, Хит, больной… — Что ещё, блядь, за «Астра»?! — я с силой схватил его за горло. — Что ты несёшь?! Откуда ты всё это знаешь?! Говори! — Я… не… могу… — Эндрю задыхался, лицо налилось кровью. — ГОВОРИ! — я сжал крепче, чувствуя, как под пальцами дергается его кадык. — Что значит «звезда»?! — Думал… тебе известно… Она… — Она что?! — я тряс его, буквально выколачивая ответ. — ГОВОРИ, ЭНДРЮ! — Джазовая… группа… Она… — он задыхался, глаза закатывались, ноги судорожно били в пол. — Говори, сукин сын! Отвечай! Что, блядь, всё это значит?! — Больно… мне… Не могу… — ОТВЕЧАЙ! — Она… она… пела… С-с-сериз… Всё вокруг испарилось. Остались только я и он. Мои руки с силой сжали шею Эндрю, медленно, неотвратимо, как капкан. Я чувствовал, как под пальцами вздуваются сухожилия, как бьётся пульс, отчаянный, загнанный, готовый сорваться. Лицо Эндрю налилось тёмно-фиолетовым оттенком, искажаясь в мучительной, неестественной гримасе. На лбу вздулись вены, слабо пульсируя в бешеном, неровном ритме. Его глаза вывернулись вверх, заливаясь слезами, мутными от боли и нехватки кислорода. Эндрю пытался вдохнуть, но воздух не слушался, его горло только слабо трепетало под моим натиском. — Продолжай! — Не могу… дышать…  — Говори! — Хит… — ГОВОРИ!!! Хлопок разорвал воздух, как гром среди ясного неба, и на короткий миг всё застыло. Звон в ушах нарастал, вытесняя реальность. Только треск тишины. Я стоял, не двигаясь, с револьвером в руке, не в силах понять, что только что произошло. Палец дрожал на курке. Чёрт, я не помню, чтобы стрелял. Не почувствовал самого движения. Я просто хотел, чтобы Нильсон говорил, хотел услышать. Узнать… правду. Но не осознал, как рука сжалась, а спусковой крючок поддался вперёд и голова Эндрю резко дёрнулась назад. А потом накрыло. Всё накрыло. Кровь ударила в лицо раскалённой лавой. Я инстинктивно зажмурился, ощущая, как липкая тёплая жидкость брызжет на кожу, забивается в глаза, ресницы и даже в рот, оставляя после себя горький привкус на губах. Кровь брызнула на стену, заливая её тёмной вязкой массой. Густая, она стекала по стене каплями, пачкая всё вокруг. Какое-то время я просто смотрел в ноги, а затем краем футболки смахнул кровь с глаз и наконец заставил себя взглянуть на Эндрю. Пуля вошла точно в левый глаз, разламывая голову изнутри, как гвоздь в мягкой древесине. Половина лица была размозжена: кость раскололась, кожа рванулась наружу, щёка провалилась в себя. Всё, что осталось от его лба, стекало на пол, вместе с хлопьями мозговой ткани и сгустками крови, напоминавшими остывший суп. Череп треснул неравномерно. Правый глаз остался цел, он был распахнут, уставившись в потолок. Губы были полураскрыты, словно Эндрю всё ещё пытался что-то сказать. Запах крови, пороха и металла бил в нос. Подвал задрожал, наполняясь только этим одним видом: месивом, в которое я превратил его.  Рука дёрнулась, револьвер выпадал из пальцев. Я снова смотрю на него. Лицо Эндрю… нет, не лицо, обезличенное нечто. Маска ужаса, выжженная в момент смерти, и мерзкое осознание того, что сам её вылепил. А затем тишина. Не внешняя, а та, что наползает внутрь, пока ты стоишь и ждёшь хоть одного звука, лишь бы не остаться наедине с произошедшим.

***

Ванная комната встретила меня холодом плитки под ногами и лёгкой горчинкой в воздухе. Потолочный свет не работал. Кажется, лампа перегорела, а может, света здесь не было вовсе ещё с тех пор, как мы купили этот дом. Я не помнил, чтобы когда-либо вообще заходил сюда. Только одно грязное зеркало над раковиной, покрытое мутными разводами и старыми отпечатками пальцев, едва отражало моё блеклое, осунувшееся лицо в слабом отблеске света, пробивающегося из маленького окна за спиной. Я стоял у раковины, опираясь на неё, с каждым вдохом удерживая себя от падения. Края ладоней побелели от напряжения. Осторожно, почти заставляя себя, я поднял глаза в отражение напротив. Кровь Эндрю высохла на моей коже тёмными пятнами, размывая черты лица, как грязь на стене. Она въелась в кожу, в морщины, в трещины на губах, пыталась остаться со мной навсегда. Я тер её снова и снова, в надежде, что сотрутся не только следы, но и сама вина, сама память... Пальцы скользили, кожа горела от трения, но кровь въелась в меня глубже, чем в эпидермис. Она была уже внутри. Во мне.  Я снова провёл рукой по щеке, кожа была противной, шершавой... чужой. Кто я? Отражение качнулось, и на миг мне показалось, что оно ухмыляется в ответ. Я крепко закрыл глаза, но даже в темноте продолжал видеть это лицо. Лицо убийцы. За спиной набиралась ванна. Пар поднимался, наполняя пространство, а вместе с ним сжимались стены. Комната становилась тесной и душной. Я был голым, всю одежду сбросил где-то по пути. Тело ныло, и под кожей кто-то неторопливо сжимал мышцы в кулаки, не давая ни расслабиться, ни вдохнуть по-настоящему. Любое движение давалось с усилием. Подвал остался позади, но путь наверх был невыносимым. Я поднялся лишь по инерции, с ногами, не подчинявшимися мне. Идеально было бы принять душ, позволить воде всё смыть, но я понимал, до лестницы не доберусь, а если и встану под струи, просто свалюсь. Поэтому выбрал ванну, что ближе к заднему входу, и, с трудом добравшись до неё, вцепился в дверной косяк, ища в том спасение. Долго стоял, покачиваясь, деревянный пол плыл под ногами. Мысли сжимаются под тяжестью боли, каждая секунда отдаётся ударом. И где-то глубоко, в центре сознания, сверлится одна-единственная мысль: «Звезда Чикаго…» Эндрю. Его последние слова. Единственное, что он успел выдохнуть, прежде чем я его убил. Он ведь говорил это спокойно, ясно, уверенным голосом, точно приговор: «Сегодня — звезда Чикаго, завтра — груша для битья на окраине Рокфорда.» Звезда Чикаго… Сериз… Мать. Моя святая. Мученица. Женщина, чью судьбу медленно калечила жизнь, а Тобиас превратил в развалины. Но… если она правда пела? Была звездой, вокалисткой? «Астра»… название ничего не говорило. Я не слышал его. Никогда. В голове смешалось множество вопросов, но ни одного ответа. Кем была мать до того, как стала жертвой? Что она потеряла? Был ли у неё выбор? Почему отказалась от сцены ради ада? Почему не сбежала? Почему? Почему? Почему?.. ПОЧЕМУ?! Но если всё, что я помнил, было лишь обрывком? Только концом чужой истории? А где её начало?.. Середина?.. Хотелось закричать так, чтобы сорвало голос. Я сжал челюсти до скрипа, гул нарастал, пульс стучал в висках, и всё внутри отзывалось в унисон одному вопросу: «Почему она осталась?» Вода в раковине медленно окрашивалась в ржаво-красный, и вдруг голос. Нет, голоса. Они множились, всплывали один за другим, не умолкая: «Может, ты убил не того, Хит? Возможно, нужно было… начать с себя?»  Хаос. Гам. Свист. Рой. В одной комнате заорали все разом: мать, Тобиас, Эндрю, Джастин, даже я сам в разные годы. Девятилетний, четырнадцатилетний, двадцатилетний, тридцатилетний... Все мы кричали друг на друга. «Ты трус!»  «Ты виноват!» «Ты не спас!»  «Ты лжёшь себе!»  «Она умерла из-за тебя!» «Кем она была, Хит? Кем являлась на самом деле?»  Я оторвался от раковины, еле устояв на ногах. Слишком резко. А затем, осторожно, сделал три неровных шага и плюхнулся в ванну. Вода выплеснулась через край, заливая пол. Она обожгла кожу раскалённым железом, и я едва не вскрикнул, но стиснул челюсть до боли. Огонь, жар, дикое, безумное пламя, казалось, всё тело вспыхнуло изнутри. Чёрт… Вытянувшись, я не спеша опустился на спину. Пар густыми клубами поднимался вверх, окутывая меня, как погребальная пелена. Будто я уже умер, здесь, в этой старой, треснувшей ванной комнате, забытый всеми. На короткий миг, всего на секунду, всё, о чём я мог думать, это боль. Невыносимое жжение, разъедающее кожу кислотой, решительно и методично. Казалось, ещё немного, и она покроется волдырями: крупными, гнойными, дышащими смертью. Но я не поднялся. Я должен был чувствовать это, позволить телу гореть, потому что только тогда всё внутри замолкало. Боль пронзала меня до самого нутра, и в это время в голове стояло безмолвие. Пока кожа пылала, я оставался один, без голосов, криков и обвинений. В этом молчании было облегчение, краткое, зыбкое, но реальное. Правда, оно не длилось долго: тело привыкало, кожа уже не вопила от жара, и в сознание снова ворвался ад. Хор голосов, сшитых из боли, злости, отчаяния. Они плакали, обвиняли, шептали, смеялись… и не умолкали. «Убийца! Сынок, всё будет хорошо… Ненавижу тебя! Прошу, Хит… Жалкий ублюдок! Я ничего не знаю, ничего не знаю, Хит! Будь сильным! Груша для битья… Ничтожество! Сериз… Только не убивай… Я был всего лишь ребёнком… Астра…» — Хватит… — я прижал ладони к ушам. «Сделай себе больно… Давай же. Кто, как не ты, заслуживает смерти? Не смог спасти… Не защитил… Слабак! Да что ты вообще можешь?» — Замолчи… замолчи… замолчи… «В тебе нет ни капли жалости. Бездушная сволочь. Так зачем тебе жить? Хит должен был умереть вместо Сериз… Чудовище. Мерзкое отродье. Ты ведь даже не жалеешь об Эндрю, разве не правда? Признай свою сущность, Хит…» — Пожалуйста… хватит…  «Он так же умолял… Но тебе не было его жаль. Ты не способен на сожаление, Хит. Всё, что ты чувствуешь, это злобу. Признай это… Если бы ты смог держать себя в руках, Эндрю рассказал бы больше… Но ты слабак… Ты ошибка… — жуткий смех заполним каждую клетку. — И её нужно исправить.» Не выдержав, я нырнул с головой в бездну горячей воды, в беззвучное пространство, где не было ни времени, ни мыслей. Голоса замолкли. Вода стёрла их вместе с реальностью, оставив только пульсирующий гул где-то в черепе. Я открыл глаза. Под водой всё искажённо и мутно, но в этой размытости было приятное просветление. Внутренности сжимались от боли, от странного, извращённого облегчения, от желания остаться именно здесь, в этой неподвижной глубине, где нет голосов, нет прошлого, нет памяти. Только тепло и покой, которого я никогда не знал. Но лёгкие предали. Они скулили, умоляли, требовали воздуха. Я пытался сдержаться, цепляясь за эту иллюзорную тишину, прося хотя бы ещё секунду, ещё каплю забвения. Может быть, если бы я остался, то увидел бы мать. Возможно, она бы спела мне что-нибудь напоследок. Но тело, жалкое, слабое и, к сожалению, живое, всё же выбрало за меня. Инстинкт взял верх над волей, и я вынырнул, захлёбываясь паром. Быстро задышав, я хватал кислород, как бездомная псина, но каждый вдох был пустым. Он не приносил облегчения, а только сильнее рвал грудь. И всё это только затем, чтобы напомнить: я не смог. И всё же что-то изменилось. Я знал, что должен найти правду о ней, о себе. И, возможно… наконец понять, кого я убил на самом деле: Эндрю или образ матери, живший во мне все эти годы.

***

Сквозняк выл где-то в чердаке, как застрявшее в горле воспоминание, которое никак не выкашлять. Я сидел в гостиной. На самом деле в ловушке.  Мы купили этот дом около двух месяцев назад. Он стоял на отшибе, в восьмидесяти километрах к юго-западу от Чикаго, в глуби колючего леса. До ближайших домов было километров сорок, а до особняка Де’Лоренте около двадцати. И именно это решило дело. Молчание этих стен было не обычным. Оно тянулось обволакивающей пеленой, растекалось по потолку, ползло по старым, в углах разорванным обоям и просачивалось в щели между дощечками пола. Внутри изначально не было ничего, лишь блеклые комнаты с высокими арочными проёмами, голыми стенами, скрипучими досками под ногами и потолками, когда-то украшенными тонкой ручной лепниной. Теперь же она крошилась, осыпаясь прямо в воздухе. По углам тускло поблёскивали остатки фресок, выцветшие силуэты, едва различимые, словно смытые дождём. Над старым, давно остывшим камином когда-то, возможно, стояли статуэтки, старинные часы или портреты, но теперь остались только серое пятном копоти. В гостиной висела пыльная люстра, хрустальная и некогда роскошная, похожая на высохший венец, увитый паутиной. Думаю, она вполне могла бы рассказать о приёмах и вечерних беседах, о жизни, в которой была музыка, вино, и шёпот старой интеллигенции. Но теперь служила лишь пристанищем для пауков и немым напоминанием о забытой эпохе. Несмотря на уговоры Виктора, мысль о ремонте вызывала у меня лишь раздражение. Да и к чему? Это место никогда не было домом. Больше походило на бункер. Базу. Пристанище. Или на тюрьму, смотря под каким углом взглянуть. Дом проще было бы снести до основания и построить заново, чем пытаться вдохнуть в него новую жизнь. Поэтому мы решили пойти по пути меньшего сопротивления: просто обставить всё мебелью. Вернее, это была в основном идея Виктора. Мне бы хватило кровати и шкафа для одежды. Но первую ночь, проведённую среди обшарпанных стен и скрипучих полов, я всё-таки запомнил. Жить в пустоте, среди трещин и облупленных стен оказалось не так просто, как я тогда себе вообразил. На следующее утро Виктор организовал доставку мебели. Он был счастлив, как ребёнок перед празднованием дня рождения. Денег друг не пожалел: массивный диван, обитый плотной итальянской кожей цвета горького шоколада, тяжелый стеклянный кофейный столик с металлическим каркасом, высокий книжный стеллаж с полками, покрытыми чёрным лаком (к слову, на нём до сих пор ни одной книги). На стене огромный телевизор последней модели и латунные торшеры по бокам, будто позаимствованные из дорогого особняка. На кухне стояла минималистичная мебель в тёмно-сером цвете: гладкие фасады, никаких лишних деталей. Простой стол с несколькими стульями, идеальный для быстрого перекуса, и витражный холодильник. Даже толстые шторы цвета мокрого асфальта, чтобы закрыть окна от ненужных глаз. В нашем случае, скорее деревьев. Роскошь смотрелась здесь, как шёлковая лента на петле висельника, но иногда вся эта обстановка забавляла меня. Одет я был во всё свежее: простая чёрная футболка и свободные пижамные штаны того же цвета, пропитанные запахом порошка и хлорки. Иначе быть не могло. После той ванны, где кожа вздулась от кипятка, тело нуждалось в чистоте. Требовало, чтобы и оболочка была новой, не помнящей прежнего. Ткань пропиталась чем-то омерзительным, и даже прикосновение к ней вызывало отвращение, поэтому всё старое пришлось выбросить, не раздумывая. Вернее, почти всё. В подвале всё ещё лежали два тела, и избавиться от них без Виктора я не мог. А его с самого утра не было видно. Я сидел с ноутбуком на коленях. Экран светился в полумраке, вырезая из темноты моё лицо, усталое, с выжженными глазами. В гостиной стояла тишина, нарушаемая только скрипом где-то в коридоре. Интернет работал через мобильную точку доступа. Сигнал ловился через раз, и каждый новый сайт загружался рывками, складываясь по кускам, а вместе с ним по частям возвращались и мои воспоминания о матери. Пальцы дрожали на клавиатуре от напряжения, которое рвалось наружу. В груди скопилось слишком много гнили, ярости, застоявшейся злобы, и теперь всё это требовало выхода. Я вбивал одно и то же снова и снова: «Группа Астра», «Клуб Астра», «Астра Чикаго»… Всё, что угодно, но ответов не было. Прошлое было стёрто чьей-то рукой. Несколько упоминаний в архивах, форумы давно умерших меломанов, забытые всеми страницы с упоминаниями блюза в Чикаго. Всё какое-то… блеклое. Пару раз попалась какая-то белиберда, список групп с похожим названием, ссылка на заброшенный сайт, где подростки спорили о виниле. Чушь. Но потом, одна единственная статья. Пыльная, запущенная, затерянная всеми статья, написанная кем-то ещё десять лет назад. Я открыл её, как старинную шкатулку с давно потерянными сокровищами. «…легендарное джаз-заведение "Голос ночи" на Грейхолл-стрит было переоборудовано в кинотеатр. Ранее клуб принимал десятки культовых групп, включая "Астра" — квартет, собиравший всю элиту Чикаго каждую пятницу и субботу в течение пяти лет…» «Голос ночи»… Название царапнуло на подкорках сознания. То ли я и правда где-то его слышал, то ли просто звучало чересчур поэтично для того Чикаго, который я знал. «…коллектив состоял из трёх инструменталистов и одной вокалистки. Их стиль критики называли "грязным джазом" — симбиозом аритмичных ударных, щемящей меланхолии и горлового вокала, обёрнутым в дымные петли саксофона…» Я читал это и ощущал, как по телу прокатывается волна беспокойства. Сериз… Певица? Это была моя мать? Женщина, которая в моих воспоминаниях всегда ходила с заплаканными глазами, с синими пятнами под ребрами, с голосом, надломленным от страха… она пела? Нет. Не может быть. «…о дальнейшей судьбе группы ничего неизвестно. Ни записей, ни упоминаний, ни фото…» Я перечитал абзац трижды, и с каждым разом в груди нарастало ощущение чего-то неправильного. Пять лет славы, и ничего в интернете? Даже строчки имени солистки, чёрт возьми! Как будто кто-то соскоблил их с истории, стёр наждаком. Но почему? Из-за чего, блядь, такой разрыв? Почему я не знал? Почему нигде ничего нет? От группы не осталось следа, как и от её личности. Я откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. В углу, над самым карнизом, висел паук, и, казалось, ему тоже было любопытно: сойду ли я с ума этой ночью… а может, уже сошёл. Я закрыл глаза. И увидел её. Мать. Сгорбленную, тонкую, прозрачную, как чужая тень на стене. Голос, который я помнил не в словах, а в вскриках, мольбах, шепчущем ужасе, в том, что бывало перед тем, как Тобиас начинал шагать к нам по коридору. Она была не столько женщиной, сколько отголоском страха, подавленного прошлого. Но… певицей?  — Звезда Чикаго… — выдохнул я вслух. Рокфор, небольшой город-призрак, спрятавшийся под снегом, в пригороде которого расположена наша лаборатория. Именно там варится вся эта дрянь, которая подпитывает мой гнев, даёт власть и приносит деньги. Но в тот момент я думал не о бизнесе, не о наркотиках, и даже не о мести. В голове крутилась лишь одна мысль, о женщине, которую я никогда не знал.  Родная мать. Сериз… Звезда. Чикаго. Груша для битья. Окраина. Рокфорд. В голове не укладывается… В этих словах был весь парадокс её жизни.  Я вбил в поисковую строку название клуба «Голос ночи». Сейчас на его месте кинотеатр «Панорама Плюс». Каждая клетка сжалась в протесте. Если всё это правда, если мать действительно пела там, если у неё была слава, сцена, свет Чикаго, тогда почему Сериз всё бросила и ушла к Тобиасу? Или… не ушла вовсе? Может, её вытолкнули, сломали, забрали? Была ли у неё хоть капля выбора? Или всё, что мы называем судьбой, давно решено за нас, ещё до того, как мы научились кричать? Мы всего лишь отбросы чужих решений… Я с шумом бросил ноутбук в сторону. Гостиная вдруг стала неподъёмной, стены набрали лишний вес и приблизились слишком близко. Я знал, что не усну. Тело снова заныло, мышцы окаменели, а в груди горело выжженное имя матери. Почему ты была с ним? Почему терпела? Одни и те же вопросы по кругу. Глаза не закрывались, сон не шёл, только эта давящая боль в груди и тьма, разлившаяся по потолку. В гостиную задувало сквозь перекошенные рам старых окон, что никак не закрывались плотно. Подниматься в спальню не было ни сил, ни желания. Я лёг на край дивана, натянул плед до подбородка, уставился в пустоту и мысленно начал прокручивать маршрут. Я хочу увидеть «Голос ночи». Кинотеатр, клуб… неважно, как он называется теперь. Завтра я поеду туда. Даже если от прошлого не осталось ничего, мне нужно почувствовать это место, постоять внутри, просто побыть там. Узнать хоть что-то. Понять, кем была моя мать, или хотя бы, кем не могла быть.