Траектория боли, которой мы стали

Я подскочил, весь мокрый от пота, ночь выжала меня досуха. Мне снилось что-то, чего я не мог разобрать. Только обрывки лиц, где одно сменялось другим: Эндрю, Джастин, мать, Тобиас, и я сам, в чужой, искажённой роли палача. Влажная футболка тянулась к телу, а кожаный диван неприятно отзывался на каждое движение. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было частым и обрывистым. Но больше всего поражала тишина. Не снаружи, внутри. Всё выгорело, оставив за собой лишь лёгкое послевкусие, осевшее в висках. И всё же… так было лучше. Лучше, чем снова слышать их голоса. Я с трудом поднялся, ощущая ломоту во всём теле. Казалось, меня били долго и без спешки, тщательно, методично, а я при этом ещё и сам подставлял щёку. Именно это чувство собственного соучастия было сейчас невыносимее любой физической травмы. Подойдя к окну, я с силой дёрнул шторы. Чёрт бы побрал этот дом, в котором не нашлось ни одной таблетки! Яркий солнечный луч ударил в лицо, заставив зажмуриться. Январское солнце обманчиво тёплое, почти весеннее, но за окном мело: лёгкий ветер гнал снежную пыль по веранде, заволакивая ступени, заметая порог. На подкашивающихся ногах я поднялся на второй этаж.  В комнате пахло древесиной. Сухой, выстуженный воздух и усталость стен. Большая двуспальная кровать стояла напротив входной двери, зажатая между двумя высокими арочными окнами. Сквозь занавески пробивался слабый свет, освещая каждую пылинку, плавающую в воздухе. Тёмная мебель в спальне, как и вся прочая в доме, выглядела слишком новой для этого места: гладкие поверхности, строгие линии, глубокий, иссиня-чёрный оттенок. Массивный шкаф с ровными полированными дверцами стоял напротив кровати, отливая тусклым блеском в дневном свете. По обе стороны кровати две маленькие тумбы, одинаково безупречные, с матовыми металлическими ручками. В углу притулился высокий напольный светильник на устойчивой подставке, с ровным, гладким абажуром, отливающим узорчатой тканью. Вдоль изножья кровати лежал густой ковёр, с коротким ворсом, оттенка потемневшего графита с едва заметным геометрическими линиями. Он был чистым, ухоженным и чересчур правильным для потрескавшегося паркета, на котором лежал.  Справа от кровати дверь в ванную.  Влажность ударили в лицо, стоило мне переступить порог. Чёрно-белая плитка на полу была потёртой, местами выцветшей. Большая чугунная ванна стояла у стены, под высоким, вытянутым окном. Рядом душевое ограждение из матовых стеклянных блоков, потемневших с годами, поддон выложен той же плиткой, что и пол, растворяясь границы. Я машинально скинул с себя одежду, не заботясь о том, где она упадёт, и встал под душ. Вода скользила по коже ледяными струями, хлестала прутьями. Я стоял, сжав кулаки и чувствуя, как холод проникает в кости, вычищая из меня остатки сна, воспоминаний и жизни. Разбитые костяшки саднили, а порезал на ладони болезненно пульсировал. Швы разошлись… ещё тогда, когда я избивал Эндрю и Джастина. Чёрт… Их тела всё ещё лежали в подвале.  Виктора до сих пор не было. Может, он звонил? Возможно, оставил сообщение? Где вообще мой хренов телефон? Я упёрся руками в стены душа, дыхание вырывалось с шорохом. Голова ныла болью, от чего мир вокруг казался зыбким, неустойчивым, словно мог в любую секунду рухнуть. Выключив воду, я позволил каплям стекать по телу, собираясь на плитке в небольшие лужицы. Потянулся за полотенцем, наспех вытер лицо и волосы, не заботясь о бережности. С трудом почистив зубы, я старался не смотреть на себя в зеркало, не хотел видеть это лицо в отражении. Сегодня, особенно. Но мне нужно было побриться. Одеревеневшими пальцами я открыл узкую дверцу шкафчика над раковиной и вытащил оттуда бритвенный станок. Покрутил его в руках, и голос тут же зашептал: «Сожми его… Лезвие облегчит твою боль.» Нет… нет. Я не поддамся. Не сейчас. «Ты ведь знаешь… Знаешь, что тебе станет легче…» Я резко швырнул его в раковину. Металл ударился о фарфор с глухим звоном. Я прижал ладони к ушам, пытаясь заглушить голос, а затем медленно поднял взгляд на своё отражение. Бледное, осунувшееся лицо, покрасневшие белки и тёмные мешки под глазами с синеватым оттенком. Такие же были у матери. Я закрыл глаза на несколько секунд, пытаясь не думать, не вспоминать, не чувствовать. Когда снова посмотрел в зеркало, первое, что увидел: тонкую полоску шрама на левой скуле. След от пряжки ремня. С годами шрам почти стёрся, стал бледнее, мягче, и если не приглядываться, его и вовсе можно не заметить. Но память о том дне никуда не делась. Её не затушуешь. И этот след, пусть едва различимый, всё равно остался со мной.  «Слабак…» Губы дрогнули сухой усмешкой, а на правой щеке проступила заметная ямочка. Как у неё. Как у Сериз… Нет. Нет. Нет. Не сейчас… Довольно! Я отвернулся, бросил полотенце на пол и вышел из ванной, хлопнув дверью.  Вернувшись в комнату, я спешно выдвинул самый нижний ящик прикроватной тумбы. Нащупал первый маленький бутылёк виски, открыл и залпом выпил. Потом достал второй, такой же лёгкий, с чуть стершейся этикеткой, и, не колеблясь, осушил его тоже. Жгучая волна прокатилась по горлу и осела где-то внутри. Стало чуть тише. Немного, но достаточно, чтобы выдохнуть. Я быстро переоделся, накинув чёрную футболку и вязаный джемпер на молнии, сверху стёганую куртку с отложным воротником, слишком тонкую для января, но в машине холод был нестрашен. Натянул тёмные джинсы, надел высокие броги на шнуровке, удобные и проверенные. Всё складывалось как надо. Взяв ключи от машины, я бросил их в карман и уже пересёк половину комнаты, когда на краю сознания вспыхнула мысль: сигареты. Выругавшись себе под нос, я повернул обратно. Пачка лежала на той же тумбе, рядом с парой опустошённых пять минут назад бутылок виски. Рука сама потянулась к нижней полке, чтобы прихватить ещё несколько про запас. На всякий случай. Впереди была долгая поездка, а дни я переносил всё хуже. Снаружи дом был отрезанным от всего, окружённый высокими, обездвиженными деревьями. Снег лежал неровными пластами между стволами, собираясь в сугробы у корней, заметая границы тропинок. Где-то впереди, теряясь среди белого марева и серых силуэтов, тянулась узкая лента дороги, знакомая до мельчайших изгибов. Я знал её теперь наизусть. Когда-то она казалась запутанной, заставляла теряться в поворотах. Теперь я мог ехать по ней даже с закрытыми глазами. Я подошёл к машине. Mercedes-Benz G-class цвета хаки стоял, как призрак войны, затерянный среди неподвижного белого леса. Единственное заметное пятно в этом бескрайнем, занесённом снегом пространстве. Чуть больше часа я ехал по длинной, пустой трассе, вытянутой полосой через зимний пейзаж. Асфальт под колёсами был запорошен тонким, серым снегом, и только глухой шорох резины нарушал тишину салона. Дорога тянулась бесконечно. Снег ложился на обочины рыхлыми сугробами, деревья по краям выглядели хлипкими, их чёрные скелеты тонули в белой мгле. Я ехал молча, сжав руль до побелевших костяшек, пытаясь усмирить мысли, которые с каждой минутой становились громче и агрессивнее. Хотелось врубить музыку на всю громкость настолько, чтобы разорвать барабанные перепонки, а глушащий бит вытолкал из черепа всё это напряжение. Но музыка была для меня таким же врагом, как и Тобиас. Как и я сам. Она пахла детством. И страхом. И джазом. Где-то в подсознании что-то щёлкнуло. Джаз. Тобиас всегда слушал чёртов джаз. Старые проигрыватели, затёртые пластинки, скрип иглы по винилу, всё это возвращалось вспышками, болезненными уколами в память. Значит ли это, что всё было правдой? Может быть, он знал? Возможно, пытался наказать Сериз, напоминать ей снова и снова, через музыку, через каждую долбаную ноту? Мысли превращались в водоворот. Я вытащил сигарету, сунул её в рот и резко затянулся. Дыхание перехватило. Я закашлялся, едва не выронив окурок, слёзы подступили к глазам, горло саднило. Откашлявшись, я вновь зажал сигарету между зубами и нащупал в кармане маленький бутылёк виски. Сдёрнул крышку и поднёс его к губам, сделав один горький глоток. Затем второй, медленнее. Третий уже машинально. Жжение расползалось по горлу и груди, как расплавленный металл. Когда бутылочка опустела, я бросил её на соседнее сиденье, она звонко ударилась о пряжку ремня. Боль отступила. Или я убедил себя в этом. Мне было всё равно. По крайней мере, сейчас. К девяти утра впереди начали вырастать очертания Чикаго. Город встретил меня мутным туманом, который висел над улицами после недавней оттепели. Растаявший снег испарился и застыл в воздухе с наступившим морозом. Всё вокруг выглядело вялым и смазанным, мир ещё не до конца проснулся. Высотные здания возвышались над шоссе, напоминая стальные глыбы. На улицах сновали люди, закутанные в куртки, с опущенными головами, спешащие по своим делам сквозь морозный ветер. Грузовики, автобусы, грязные такси. Вся эта кипучая масса двигалась своим рваным ритмом, отрешённая от всего, что творилось вокруг. Будто мир не трещал по швам. Навигатор предлагал два пути. Короткий через трассу пятьдесят пять или дольше, но ближе к центру, через Саут-Клинтон-авеню. Я выбрал мост. Не хотелось часами топтаться по магистралям, объезжая бесконечные фуры. Экран подсветился мягким светом, и стрелка повела меня в юго-западную сторону города. Ривенсайд. Я ничего не знал об этом районе, даже никогда не слышал, да и не любил отклоняться от знакомых маршрутов. Особенно в Чикаго, где один неудачный поворот может обернуться двухчасовым стоянием в пробке. Хотя, может, в этом и был смысл: никто в здравом уме не поедет в такую глушь без особой причины.  Чем дальше я углублялся, тем сильнее вокруг всё менялось, пейзаж постепенно терял городскую чёткость, расползаясь в блеклые пятна. На въезде в Ривенсайд дорога стала уже, неровней. Шины шуршали по снегу, в котором тонули следы тех, кто уехал отсюда ещё ночью. Я мельком ловил глазами вывески на домах: Мидвелл-роуд, Флэтстоун-авеню, Рэндалл-стрит. Старые названия, которые ничего мне не говорили, но пахли бедными жизнями. Некоторые улицы были оживлёнными: мелкие магазинчики, забегаловки с горящими вывесками, группы подростков у закусочных, спорящие на повышенных тонах. Другие вымершие: потрескавшийся асфальт, заброшенные витрины, обледеневшие ступени старых зданий, заколоченные окна. Стеклянные фасады сменялись приземистыми кирпичными домами с облупившейся облицовкой. Витрины магазинов чередовались с заброшенными автосервисами, невзрачными барами, заброшенными складами. Иногда попадались офисные здания, втиснутые в старый каркас этого района. Где-то вдалеке виднелись вывески торгового центра, дешёвых закусочных и старых ресторанов. Ривенсайд жил, но по своим законам, и это сразу бросалось в глаза. Район выглядел закрытым островом, который отказался подчиниться течению большого города. Навигатор вёл меня всё глубже, по более забитым улицам, пока наконец не показал: Грейхолл-стрит. Я свернул. Улица встретила меня старыми, полуразрушенными зданиями, между которыми гулял ледяной ветер. Вывески тухло поблёскивали в утреннем свете. Некоторые окна были разбиты, другие чистые, ухоженные. Противоречие на каждом шагу. Грейхолл-стрит увядала, как старик, потерявший память о собственной жизни. Навигатор ожил металлическим голосом: — Ближайший поворот налево. Сто пятьдесят метров до указанного пункта. Я машинально кивнул, словно кто-то мог меня видеть. Руки на руле стали влажными, неприятно скользя по коже. Я вытер ладони о штаны, но липкость только сильнее впилась в пальцы, в тот же момент левую ладонь пронзила острая боль. Блядь, это был не пот, а кровь! Порез вспыхнул пламенем. Я бросил взгляд вниз и увидел, как тонкая струйка крови прокладывает дорожку по запястью. Рана, недельной давности и всё ещё не зажившая, впитывала мою злость. Она не имел шанса затянуться, не с тем, что я творил с собой последние дни. Швы, разошедшиеся ещё тогда в подвале, теперь зияли рваными краями. Утром, стоя под душем, я ощущал тупую боль, но тогда хотя бы был холод воды. А сейчас, лишь пульсация, рваная, ядовитая. Я поморщился, глядя на кожу руля. Видимо, когда вжимал руки в обивку, порез, должно быть, ещё сильнее открылся. Стянув рукав джемпера вниз, я сжал ладонь через плотную ткань. Боль вспыхнула новым всплеском, но я лишь сильнее вдавил рукав в кожу. Нужно было остановить кровь, хотя бы на время. Дорога впереди тянулась короткой полосой, оставалось меньше ста метров. Я пытался заставил себя сосредоточиться, пока голос из навигатора не произнёс: — До конца маршрута пятьдесят метров. С каждым метром невидимая тяжесть оседала всё глубже, цепляясь за рёбра и горло. Поворот был уже совсем рядом, я сбавил скорость. Шины заскользили на замёрзшей каше, машину чуть повело в сторону, но я быстро выровнял курс. На обочине стояли старые фонари, тонкие, кривые, облупленные временем. Вывески магазинов были по особенному мрачными, как забытые призраки былых дней. Когда я наконец повернул за угол, где меня должен был ждать «Голос ночи», под кожей дрогнуло что-то странное. Не страх, но какое-то мутное беспокойство, похожее на тот миг перед надвигающейся грозой. — Вы прибыли в пункт назначения. Я невольно сжал руль сильнее. Чёрт, что за место? Улица стелилась грязной лентой между рядами старых зданий. Навигатор умолк, оставив меня один на один с этим странным, бездушным местом. И тогда я увидел его. Кинотеатр. Большое здание с красной вывеской: «Панорама Плюс». Старое сердце этой улицы, пережившее смерть, смену хозяев и эпох, не спешило умирать окончательно. Я заглушил двигатель, не в силах сразу выйти. Когда-то здесь был «Голос ночи». Теперь, просто очередное место, забытое большинством. Только я знал, зачем приехал. И это знание лежало на сердце, наливаясь свинцом. Я остался сидеть за рулём, смотря на ярко горящую вывеску кинотеатра. Хотелось просто остаться в машине. Запереться в салоне, закрыть глаза и сделать вид, что меня здесь никогда не было. Что я не вбивал в навигатор эту улицу, что не хотел знать и вспоминать. Какое-то время я просто сидел в тишине, глядя на мутное отражение вывески кинотеатра в запотевшем стекле. Внутри всё сильнее нарастало давление. Я закрыл глаза и вдохнул через нос, задерживая воздух в лёгких. На несколько секунд всё затихло: и улица, и я сам. Потом медленно выдохнул, и сжав ткань джемпера сильнее, заглушил двигатель. Вышел, хлопнув дверью за спиной, и на мгновение остановился, втягивая голову в плечи. Окружающий мир встретил меня запахом выхлопных газов и дешёвого кофе из ближайшей забегаловки. Снег вперемешку с сажей лип к подошвам ботинок, превращая тротуар в липкую жижу. Где-то за спиной медленно проехала машина, а радио в ней гремело неразборчивый потоком звуков. На другом конце улицы женщина с собакой торопливо переходила дорогу, закутав лицо в шарф. Кто-то смеялся неподалёку, звонкий, слишком живой смех резал по ушам. Двое подростков, перебрасываясь шутками, шли вдоль витрин, не замечая меня.  До кинотеатра оставалось всего ничего, я шёл через силу, чувствуя, как шаг за шагом продавливаю землю под ногами. С новой секундой он рос в глазах, становился всё больше, тяжелее, давил всей своей массой. Холод и боль сводили пальцы, и я не сразу понял, что руки дрожат. «Ты ведь хотел этого», — шептало в голове. Опустив взгляд на тротуар, я заметил обрывки старых афиш под ногами, ямы в заснеженной плитке и засохшие пятна вокруг люков. Я не мог отделаться от ощущения, что шагнул туда, куда дорога мне закрыта. И когда остановился у самых дверей, рука замерла в воздухе, в сантиметре от промёрзшей ручки. Всё во мне требовало развернуться и уйти, но я остался. Продолжал стоять, потому что назад пути не было. Сжав челюсть, я толкнул дверь вперёд.  Тепло и запахи кинотеатра обволокли с порога. Застоявшийся воздух с примесью карамельного попкорна, старой пластмассы и чего-то обветшалого. Свет внутри был жёлтым. Где-то в глубине здания гудели автоматы, работал кофейный аппарат, булькали трубы отопления. Подросток в красной кофте с капюшоном сидел за стойкой, не отрываясь от телефона. В ковролине хлюпала грязь, принесённая десятками ботинков. В углу пожилой охранник в серой униформе лениво следил за дверью. Меня не остановил никто, не спросил, кто я или зачем пришёл. Мир «Панорамы Плюс» был поглощён дремотой. Я миновала старые витрины, где продавались дешёвые напитки и сладости. Прошёл мимо блеклых постеров новых фильмов, которые никто не смотрел, затем вдоль автоматов с яркими кнопками, чей мигающий свет выглядел особенно неуместно на фоне общей атмосферы. Потёртые стены, скрипящие двери туалетов, местами затёртая плитку пола: всё здесь было запущено, но при этом по-своему живо, как дряхлый организм, изъеденный временем, но всё ещё упрямо живущий. На одной из стен, чуть в стороне от кассы, висела старая табличка. «Голос ночи — 1952–1993.» Я застыл. Вот оно. Не новое место, не случайное здание, не просто ещё один кинотеатр в грязном районе. Буквы на табличке поблёкли от времени, едва различимые в жёлтом свете ламп. Возможно, кто-то когда-то пытался содрать её. Царапины и вмятины шли пересекаясь с буквами, но металл упрямо держался. Звон в ушах вернулся, поднявшись из самой кладки стен. Они хранили в себе тех, кто однажды стоял перед залом. Далеко в глубине зала, за стеклянной перегородкой, темнели коридоры, ведущие к сердцу кинотеатра. Я сделал ещё несколько шагов, чувствуя, как ноги становятся ватными… Но вдруг позади меня раздался голос. Хитроватый, скользкий, раздражающе насмешливый: — Простите, мистер, у вас есть билет? Я обернулся и наткнулся взглядом на того самого охранника. Крепкий мужчина лет шестидесяти, с тяжёлым подбородком и небольшими круглыми глазами, спрятанными за очками с толстой оправой. Его форма была помята, вероятно, он даже спал в ней, а короткая куртка едва скрывала солидный живот. Мужчина подходил ко мне не торопясь, шаркая подошвой по ковру. — Нет… не совсем, сэр, — я сильнее сжал край свитера, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже. — Хотел для начала посмотреть афиши, чтобы решить. — Так вы их прошли, — охранник ткнул пальцем в сторону стены у кассы, где сидел мальчишка в наушниках. — Все вывески у нас там. А дальше уже только зона ожидания. Для тех, кто билетами запасся. — Ох, правда? Мне показалось, что там есть ещё афиши… — я натянуто улыбнулся. — Кажется, в Ривенсайде выбор не велик. Охранник усмехнулся в ответ, недобро, похоже, от чего-то своего. — Вы что же, не местный? Впервые в Мраклине? Я моргнул, не сразу уловив странное слово. — Не понял… Мраклин? Разве это не кинотеатр «Панорама Плюс»? — Ха! — он фыркнул, играя в дурака. — Пошли за мной. Мы двинулись к кассе. — Вы так и не ответили, сэр. Мраклин… это что вообще значит? — спросил я, стараясь говорить вежливо. — Давно я не слышал, чтобы кто-то называл это место Ривенсайдом, — мужчина презрительно поджал губы, не глядя на меня. — Здешние называют район Мраклин. И поверь, парень, сюда не каждый день заезжают такие, как ты. Мы остановились у стойки. Охранник без церемоний выдернул наушник из уха мальчишки за прилавком. Тот даже не вздрогнул, видимо, привык.  Худощавый подросток лет шестнадцати, бледный, с голубыми глазами и короткими чёрными волосами, которые торчали в разные стороны. Его тонкие пальцы безвольно лежали на столешнице, и, судя по виду, мальчишка давно утратил всякий интерес ко всему происходящему. — Этому молодому человеку билет, Джимми, — отчеканил мужчина, даже не утруждая себя вежливостью. — Кто, интересно, ходит в кино в десять утра? — проворчал он, окинув меня взглядом, каким смотрят на идиота. — Меньше болтай, иначе лишу тебя бесплатного попкорна! — Ладно, ладно… — ленивым вдохом протянул Джимми и с явной тоской в голосе добавил: — Какой фильм? Две пары глаз одновременно уставились на меня. Я пожал плечами. — Что есть? — Хм, — мальчишка хмыкнул и начал перечислять: — «Полуночные странники», «Игры разум», «Крики сквозь бетон», «Весёлые выходные» и «Тихий звон». Но на утро только два сеанса: Комедия «Весёлые выходные». И психологический триллер «Крики сквозь бетон». До чего иронично. — Пожалуй, тот, что поинтереснее, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал приветливо. — Если честно, оба ни о чём, — сморщился Джимми. — Просто скука. Лучше бы вы вечером пришли, тут иногда нормальное что-то показывают. — Не думаю, что задержусь здесь надолго. Много дел, — я поджал губы, постукивая по стойке.  — Тогда возникает вопрос: что вы здесь забыли? Приехали в такую глушь ради утреннего сеанса не самого интересного фильма? Вы ведь точно не местный, — выпалил охранник, отрывисто, как по инструкцию. Я снова поднял взгляд на металлическую табличку на стене. Мысленно перечитывал надпись раз за разом, ожидая, что она наконец откроет ответ. Что я вообще ищу? Может, всё это затянувшаяся глупость, и на самом деле здесь вовсе нечего копать? Но что-то внутри всё же цеплялось за эту надпись, за сам факт её существования. — Разве кинотеатр открылся не десять лет назад? — спросил я, бросив взгляд на мужчину. — Да, где-то так… А что? — Но на табличке ведь другие даты. Если вычесть десять лет, выходит, двадцать два года место пустовало? — Не совсем, — буркнул он, почесав щеку. — Всё это время здесь тоже был клуб. Просто… не тот. Без славы, толп и всей этой шумихи. Я на секунду задумался. — И что стало потом? Охранник скривился, как если бы его заставили вспомнить что-то неприятное: — Потом? Выкупили всё к чертям собачьим, переделали в кинотеатр. Деньги нужны были. Этот район давно не тот, что раньше. — Нет… — я покачал головой, сдерживая раздражение. — Я имею в виду, что случилось с «Голосом ночи»? Тут вмешался Джимми, с самым нетерпеливым видом: — Так вы билет покупать будете? Или мне можно вернуться к своим делам? Я улыбнулся, еле заметно, но впервые по-настоящему за долгое время. — А знаешь что? — я хлопнул ладонью по стойке, вызывая внимание. — Давай так: я выкуплю у тебя все билеты на сегодня, а заодно накину пару сотен сверху. Считай, у тебя выходной. Джимми хлопнул глазами, потом перевёл взгляд на охранника, ища подтверждения моих слов. — Вам тоже, сэр. Но моё предложение действует ещё минуту, — добавил я, быстро вытирая пот со лба.  Почему здесь так жарко?  — Мистер Франклин?.. — Джимми сложил руки, моля о чуде. Охранник задержал на мне взгляд дольше, чем нужно. Его карие глаза, скрытые за толстыми линзами, скользнули вниз, к моей руке, сжимающей край свитера. Холод медленно скользнул вдоль позвоночника. Он что-то понял? Нет, не может быть. Через чёрную ткань невозможно разглядеть кровь. И всё же… мужчина изучал меня подозрительно долго. Я машинально расслабил пальцы, стараясь выглядеть беззаботно, но внутри всё натянулось до предела. — А взамен на такую щедрость, я так понимаю, ты хочешь не только билет? — мистер Франклин усмехнулся. — По правде говоря, я бы и без денег мог кое-что рассказать. Но уж раз ты так настаиваешь… Он окинул Джимми долгим взглядом, а затем вскинул подбородок. — Ладно, беги, сынок. Только сильно не радуйся и все деньги не спусти. Я всё равно твоей мамке скажу. Едва охранник договорил, как Джимми сорвался с места, и через минуту уже был у двери. Но вдруг резко обернулся. — А что с деньгами? Я усмехнулся. — Ты так рванул, я подумал сэкономлю. — Чувак, так не делается! — взвыл он. — Давай, пошли. Когда мы подошли к машине, Джимми засиял, как ребёнок в магазине игрушек. — Ого… это твоя? — глаза у него загорелись. Я хмыкнул в ответ. — Крутая! — воскликнул он. — Ещё и матовая. — Есть машины намного лучше, поверь.  — Наверное, но Мраклине таких точно не встретишь. Мраклин. Ещё раз это странное слово. Что за чёрт? Открыв дверцу, я потянулся к бардачку и вытащил пачку денег. Попытался аккуратно отсчитать пару сотню зелёных, стараясь не запачкать купюры кровью, но быстро понял, не получится. Резинка впилась в пальцы, пришлось сдёрнуть её зубами. Деньги рассыпались по сиденью. Я выровнял пять купюр ладонью, протянул их Джимми, а остальные смял и запихнул в карман джинсов. — Ты говорил про пару сотен, — он перебрал банкноты в руках. — Остальные триста за билеты? Тут не хватит… — Нет, это тебе. Всё. — Серьёзно?.. — Да. — Не может быть, — он недоверчиво взглянул, чуть приподняв бровь. — То есть… — Не люблю повторять, Джимми, — предупредил я. Мальчишка кивнул и неуверенно сунул деньги в карман. Тревожное волнение скользнуло по лицу на секунду. Мальчишка тут же выпрямился и повёл себя так, как ведут себя люди, для которых подобные сделки давно стали рутиной. — Тогда я побежал. Мистер Франклин пробьёт билеты, он умеет.  — Ага. — Ты же ему передашь, да?  — Вали уже отсюда, — бросил я, хлопнув дверью. Джимми уже почти развернулся к дороге, но в последний момент резко мотнул головой, обернувшись: — Кстати, у тебя кровь на лбу. Блядь. Осознание пришло не сразу. Я замер, перевёл взгляд на ладонь… и вспомнил. Несколько минут назад, пока мы стояли в душном вестибюле, я машинально провёл рукой по лбу, смахивая жар, и, конечно, это была левая. Та самая, с рассечённым порезом. Я даже не подумал… не заметил, как кровь смешалась с потом. Просто жест привычки. А теперь вот след. Нагнувшись, я зачерпнул горсть снега с сугроба, растёр его по лбу, постарался смыть кровь и вытерся краем джемпера. Сделав несколько глубоких вдохов, я почувствовал, как морозный воздух чистит лёгкие. Всё, пора. Я вернулся к дверям кинотеатра и толкнул их вперёд. — Мистер Франклин? — позвал я, не повышая голос.  Ни отклика, ни шороха. Я прошёл дальше, миновал зону ожидания и даже добрался до основных залов. Всего их было два. Я зашёл в каждый, но и там пусто. Ни души. Залитые светом ряды кресел, запах ковровой пыли, закрытые двери операторских. Ни одного звука, кроме собственного дыхания. Ругательство сорвалось с языка, не сдержал его: громкое, резкое, с болью. Звук ударил о стены, отлетел назад. Всё внутри дрожало. В бешенстве хотелось пробить дверь, но левая рука и так пульсировала тупой болью, а правую лучше было приберечь. Мне ещё нужно отсюда выбираться. Направляясь обратно к двери, я раз за разом проклинал это чёртово место, как вдруг услышал шум за спиной и обернулся.  Левее, на лестнице, ведущей на второй этаж, гулко стучали шаги. Едва я пошевелился, как в проёме возник Франклин. Мужчина спускался медленно, уверенно, выплывал из засады. В руках старое охотничье ружьё с потёртым прикладом и ремнём, перемотанным изолентой. Он выглядел не как охранник, а напоминал солдата, вернувшегося с войны и до сих пор не нашедший покоя. — А теперь поднимай руки, парень, — скомандовал мужчина, не останавливаясь. — И уж поверь, тебе лучше меня слушаться. — Мистер Франклин, я… — Я сказал: руки к верху! — рявкнул он, прицеливаясь. — Иначе прострелю правую, будет выглядеть ещё хуже той, что уже истекает кровью. Чёрт. Я медленно поднял руки, чувствуя, как край свитера неприятно прилипает к ране. — Послушайте… я лишь хотел поговорить. — Не морочь мне голову, сволочь. Я таких  за километр чую. — Неужели? — я вскинул брови. — И с кем же имею честь говорить, сэр? — С тем, кто двадцать лет прослужил Корпусу морской пехоты США. В Ираке таких, как ты, я видел пачками. Глаза бегают, руки прячешь, всё время поглядываешь на выход. Только ты не нарик. Слишком собранный. Так что давай, выкладывай, кто ты такой и зачем сюда притащился. — Ого, — я выдохнул через нос, стараясь держать лицо. — А вы… как оказались здесь? — Это уже не твоё дело. Начнём с тебя, — Франклин осторожно ступал по ступеням, не сводя прицел. — Что с рукой? — Ваша забота трогательна. Но это не имеет никакого отношения к моему визиту. — Выглядит гадко даже отсюда, но я всё ещё жду объяснений. — Хорошо… Честно? Разбил чашку дома. Потянулся за осколком, он соскользнул, и вот результат. Думал пустяк, не ожидал, что польётся столько крови. — То есть ты решил отправиться в эту глушь без бинта и остановки в аптеке? — Подумал, что порез ерунда. А здесь… — я запнулся, — не хотел пугать ни вас, ни Джимми. Прижал свитером. Всё, что мне нужно, просто поговорить. Никаких игр. Мужчина некоторое время молча смотрел на меня, а затем приказал: — Лицом к стене. Руки за голову. Я подчинился. Слышу, как он подходит ближе, начинает прощупывать от лодыжек до плеч, тщательно. Оружия, конечно, нет. — Я же говорил, — пробормотал я, всё ещё стоя лицом к стене. — Хотите, машину проверьте.  — Повернись, — сказал Франклин наконец.  Я обернулся как раз в тот момент, когда он опустил ружьё. — Курить будешь? Вопрос прозвучал как из другого мира. Я уставился на мужчину, прищурившись. Он что, издевается? Франклин молча вытащил пачку из кармана, прикурил, не спеша сделал затяжку, и только после этого протянул сигарету мне. Я покачал головой. — Ну как хочешь, — пожал он плечами, убирая сигареты обратно и направился к двери. Спокойно, не торопясь, будто и не прицеливался минуту назад.  Франклин повернул ключ в замке и, особо не церемонясь, закрыл кинотеатр. Ни таблички «перерыв», ни «технический сбой». Ничего. И я почему-то был уверен, сюда и так никто не заходит. — Так вы мне поможете? — спросил я, следуя за ним в зону ожидания. Мужчина плюхнулся на красный диван, раскинув ноги. Один ботинок нависал над другим, руки на подлокотниках, голова чуть запрокинута. Он устал, но не настолько, чтобы расслабиться. Ружьё осталось на стойке, и я заметно выдохнул. Последнее, чего хотелось, сдохнуть в этом богом забытом месте. — Мистер Франклин? Я занял пуфик напротив, неудобный, обтянутый чёрным кожзамом. Его молчание начинало злить. — Тебя как звать? — Хит. — Откуда будешь?  — Рокфорд. — А в Чикаго зачем? — Покоряю мегаполис. — Хреновое ты место выбрал, — фыркнул он. Надо было начинать с Миллениум-парка или хотя бы с Чикагского музея. Там и фотка хорошая выйдет, и с ружья в тебя не целятся. — Тоже верно, — согласился. — Обязательно это исправлю, как только вы ответите на несколько моих вопросов. Допрос окончен, мистер Франклин? — Валяй. — Скажите, вам что-нибудь известно о группе «Астра»? Они выступали здесь когда-то. Кажется, около пяти лет подряд. — «Астра», «Астра»… — бубнил он, почесывая висок. — Слышал. Только давно это было. Лет сорок назад, не меньше. Тогда я, наверное, ещё служил. Но что-то в памяти щёлкает… В этот момент в дверь резко постучали. Громко. Я вздрогнул. — Неужели у нас нашлись ещё утренние любители кино, — проворчал мужчина, поднимаясь. В следующую секунду голос сорвался на удивление: — Линда?! Я приподнялся следом. У входа остановилась женщина, внешне ровесница Франклина. Высокая, в светлом пальто и бирюзовом вязаном шарфе. Сильная и собранная, с энергичной походкой и цепким карим взглядом. Каштановые волосы были убраны в небрежный хвост. — Генри, что, чёрт возьми, здесь происходит? — прорвалась она внутрь. — Я встретила Джимми по дороге в «Пекарню у Роузи», он сказал, что билеты распроданы! — Линда неожиданно остановилась у стойки, где лежало ружьё. — Генри… Я требую объяснений! Сейчас же! Франклин замялся, открыв рот и не зная, с чего начать: — Дорогая, это… Понимаешь, тут… эм… Просто… Мужчина растерянно развёл руками, и я понял, что если сейчас не вмешаюсь, он больше ничего мне не расскажет. — Простите, мэм, — я подошёл ближе, постарался улыбнуться. — Всё совсем не так… — Господи, что у тебя с рукой, мой мальчик? — Линда моментально отвлеклась от ружья, подскочила ко мне и по-хозяйски схватив за запястье. — Покажи… Да ты же весь в крови! — Ничего страшного… — Генри, принеси аптечку. Быстро! Кивнув, он побежал наверх. Я не успел опомниться, как Линда уже усадила меня на диван, подвинув к нему маленький столик. От неё пахло лавандой. — Да ты весь мокрый, с тебя пот льёт. Быстро снимай куртку и свитер! Я помогу. Что-то внутри должно было возмутиться, но я не сопротивлялся. Даже сам не понял, почему. Женщина сняла с меня одежду аккуратно, стараясь не задеть рану. Внутри всё сжалось, это прикосновение было слишком знакомым. Оно напоминало не ту больную часть детства, что осталась с Тобиасом, а ту, которую всегда так не хватало.  — Ну наконец-то, — сказала Линда, когда Франклин вернулся с аптечкой в руках. — Долго искал, — оправдался он, подойдя ближе. — Джимми, видимо, опять всё переложил. Женщина деловито раскрыла пластиковую коробку, выложила мази, бинты, пластырь, какие-то пузырьки и несколько банок с таблетками. — Рана глубокая. Очень, — внимательно осмотрела она. — Не нравится мне это всё, я бы наложила швы, но в этой аптечке только минимум. Как давно ты её получил? — Вы врач? — в горле странно пересохло. — Ветеринар. Но не волнуйся, людей от  собак отличаю. — Тогда я вам доверяю на все сто, мэм. Она улыбнулась, а потом серьёзно: — Будет сильно щипать. Готов?  — Да. Линда обильно залила порез раствором, вытирала, мазала, действовала уверенно и чётко. Я едва сдерживал гримасу. Жгло, но терпимо. Одновременно с этим женщина продолжала говорить, не отвлекаясь от дела. — Пока лучше не перевязывать, мазь должна впитаться. Но тебе нужно обязательно в больницу, без швов такой порез точно не затянется. За углом есть одна, далеко ехать не надо. Уж что-что, а швы они делают отличные. Надеюсь, не дурак, доедешь. Я кивнул, мельком взглянув на Генри, он молча стоял у стены, руки скрещены на груди. Видно было, что всё происходящее ему не по душе, но спорить с женой он не стал. Или не захотел. А может, просто не рисковал, тут уж как посмотреть. — Выпей, — Линда протянула две таблетки.  — И вот эти пластыри возьми, лишним не будет. — Спасибо, — еле слышно проговорил я. Повисло молчание. — Я могу помочь чем-то ещё? — спросила она вдруг. — Да, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается детская надежда. — Нет, — в тот же миг отрезал Генри.  Линда подняла брови, посмотрела сначала на него, потом на меня: — Генри, милый, я спрашивала юношу. — Мэм, — усмехнулся я, не выдержав. — Боюсь, я уже как лет пятнадцать не юноша. Если не больше. — А я вдвое старше тебя, но ты ведь не зовёшь меня бабушкой? — Вы не выглядите как бабушка. — Комплимент засчитан, — улыбнулась она. — Так как тебя зовут? — Хит, мэм. — А я Линда Франклин. Можно просто Линда. Ну так расскажи, Хит… что тебя сюда привело? — Мне… — прочистив горло, начал я, — нужно узнать о «Голосе ночи»… вернее, о джаз-группе, которая когда-то здесь выступала. Возможно, вы слышали? — я старался держать голос в узде, насколько позволяли силы. Линда опустила взгляд, задумалась, а потом тихо сказала: — Я подрабатывала здесь, в клубе. Давным-давно. Была официанткой, правда недолго, может, год. Так что не думаю, что знаю что-то особенное… Но в те времена всё в этом районе вертелось вокруг одной группы. Хотя, какой там район… Весь свет Чикаго мечтал попасть на их выступление. Они называли себя «Астра»... Им не было равных. Удар. Не один, а тысяча. Сердце гнало кровь с такой силой, что я едва удерживал взгляд на чём-то одном. Конечности свело, я напрягся всем телом. — И… что вы знаете о них, Линда? — Так вот, значит, кто тебя интересует… «Астра»… Я только кивнул, чувствуя, как пальцы предательски тянутся сжаться в кулаки. — Это был квартет из четырёх участников. Лео Брам — пианист, прирождённый лидер. Он был самым старшим и держал всю эту сумасшедшую компанию в ежовых рукавицах. Джонатан Кросс — контрабасист, тот ещё чудак, постоянно с сигаретой в зубах, даже когда играл. Рафаэль Дорнан — мы все звали его Рафи, играл на ударных, иногда брал в руки саксофон. Весёлый парень, помешанный на музыке. Наши матери дружили, кстати. Именно он и устроил меня на работу в клуб. Но главная звезда была… — Линда на миг замолчала, и в глазах её промелькнул отблеск той самой молодости. — Мадлен Рэй. Её называли светом Мраклина. Мадлен Рэй. Нет… Это не она. А если не она, значит, и не мать. Не могла быть. Имя не то, детали не сходятся, да и вся история трещит по швам. И всё же внутри начало стягиваться что-то тугое. Мозг отказывался принимать даже намёк на мысль, но внутренний голос уже шептал, глухо, с презрением: «Ты правда поверил, что твоя мать могла быть кем-то… больше? Что Сериз была звездой? Глупый, наивный мальчик…» — В «Голосе ночи» пятничные и субботние вечера были её. Они принадлежали только Мадлен. Билеты уходили за сумасшедшие деньги, люди продавали последнее, лишь бы попасть в зал. И всё ради неё. Потому что она… была невероятной. — Мадлен была единственной солисткой? — выдавил я. — Да, единственной. Не думаю, что когда-либо забуду это. Таких не заменить. К тому же… — Линда замялась, а взгляд стал тревожнее, — после её смерти… — Смерти? — перебил я, едва не вскочив. — Она умерла? — История, конечно, тёмная… Но ходили разговоры, что в жизни Мадлен был один поклонник. Не просто слушатель, а кто-то особенный. Влиятельный мужчина, с репутацией опасного человека. Говорили, они были безумно влюблены: он появлялся почти на каждом её выступлении, сидел всегда в одном и том же месте, и в клубе постоянно перешёптывались, что он всерьёз собирался уйти из семьи, оставить жену, детей. Всё ради неё. Время шло, и, как водится, начались скандалы, что-то пошло не так, всплыли проблемы, любовная драма и всё это стало похоже на сюжет из дешёвого фильма. А дальше ещё один поворот: оказалось, у Мадлен был жених, и не кто-нибудь, а человек из управления, он тогда служил где-то на юге Техаса, ближе к границе с Мексикой, если мне не изменяет память. Но потом… Она медленно выдохнула. — Пошли слухи, — Линда покачала головой. — Шептались, судачили, перебрасывались сплетнями, как это водится… что именно тот самый поклонник… — женщина понизила голос, чуть прищурилась. — Будто он и убил Мадлен. Из ревности. Она замолчала на секунду, задумчиво провела пальцем по подлокотнику, стараясь вытянуть из памяти нужную ниточку. — Как же его звали… Имя, ещё такое странное… Необычное, точно. Подожди…  Молчание встало между нами, как карточный домик, который никто не осмеливался тронуть первым. Секунды натягивались до предела, пока за спиной не донёсся голос Генри: он всё так же стоял у стены и, кажется, говорил не нам, а себе.  — Где-то наверху остались фотографии. Может, там есть ваша «Астра»… — Нет, — отозвался я твёрдо. — Всё, что мне нужно было, я узнал. Я резко хлопнул ладонью по дивану, желая обрубить всё, что было сказано за последние десять минут. Затем поднялся, стараясь не смотреть в глаза ни Линде, ни Генри. Куртка на плечи, джемпер в руки. Но тело не слушалось. Набрав в лёгкие воздуха, всё-таки заставил себя шагнуть к выходу. Механически, как это бывает у заведённых игрушек. Снаружи я оставался спокойным, но внутри всё рушилось, проваливаясь куда-то вглубь, в яму без дна. Но они не должны были это видеть. Никто не должен. — Спасибо вам, Линда, — обернулся я, лишь сейчас вспомнив, что так и не поблагодарил женщину. — Главное, не забудь заехать в больницу, хорошо? — она поднялась вслед за мной, взгляд был тревожный, материнский. Я кивнул, но мой безмолвный ответ был недостаточным для неё. — Нет, мне нужно твоё слово, — строго потребовала женщина. Посмотрев на Линду, я с грустью улыбнулся.  — Даю слово, мэм. Я уже почти дошёл до выхода, когда вспомнил про билеты. Вытащил смятые купюры из заднего кармана, пересчитал: семьсот. Всё, что у меня было собой. Положив их на стойку кассы, я напоследок поднял глаза на табличку, с наивным ожиданием, что в ней кроется ответ. «Голос ночи — 1952–1993». Всё это время, на протяжении всех этих лет, я был уверен, что иду в верном направлении, что постепенно приближаюсь к истине, к справедливости, к чему-то, что придаст смысл моей боли. Я верил, что месть оправдана, что мои поступки, какими бы жестокими они ни были, служат более высокой цели. Я убивал, калечил, ломал чужие судьбы, разрушал без колебаний, потому что был убеждён: это необходимо. А теперь, стоя у самой грани, я вдруг понял, что всё это лишь нити догадок, теней, неточных совпадений, в которых давно потерялась даже самая малая суть.  И вместе с этой истиной пришло осознание: во мне ничего не осталось. Всё, что я считал своей силой, оказалось миражом. Месть не очистила меня, а только исказила. Я стал тем, чего сам когда-то боялся. Чудовищем. И, пожалуй, никто не отомстил мне так точно, как Эндрю. Его последнее оружие не было ни криком, ни выстрелом, лишь голой правдой, посмертной и беспощадной. — Вспомнила! — это прозвучало так резко, что я невольно пошатнулся. — Хит, я вспомнила! — Что? — я повернулся, сбитый с толку. — Его имя, — Линда быстрым шагом направилась прямо ко мне, Генри сразу за ней. — Этого человека... Его звали Атила. Секунда свалилась камнем внутрь. — Вы… уверены? — Абсолютно. Не самое обычное имя, трудно спутать. Ты его знаешь? — Не совсем, — едва выдавил я. Мир перед глазами плыл. Сериз, Атила, «Астра», клуб «Голос ночи»… Всё, что я знал, всё, во что верил, и всё, о чём мне лгали, теперь трещало по швам, оставляя после себя лишь разрозненные фрагменты. И где-то среди них, на самых обломках моей прежней правды, только начинала вырисовываться новая, пугающе неясная догадка. — Мистер Франклин… вы говорили о фотографиях, — произнёс я, с трудом подбирая слова. — Можно… пожалуйста, покажите мне их. — Сейчас принесу, — сухо отозвался он, исчезнув в проёме лестницы. Я стоял неподвижно, чувствуя, как внутри нарастает какое-то странное напряжение, неуловимое, но ощутимое: в груди разворачивалось что-то неподходящее по размеру, вытесняющее воздух и сбивающее привычный ритм. Это касалось её. Моей матери. Женщины, о прошлом которой я знал так мало и в то же время слишком много. Она вела иную жизнь, прятала её за стеной молчания, не говоря ни слова, и, возможно, именно Атила был частью этой другой, скрытой стороны.  И всё же… что, если это не связано с ней вовсе? Что, если это всего лишь совпадение? Имя другое… Мадлен Рэй, не Сериз, не та, кого я знал. Всё подсказывает: нет, не она. Но всё равно что-то шевелится, царапает, не даёт покоя, и я понимаю, мне нужно убедиться. Лучше знать наверняка, чем вновь жить в догадках, в постоянном сомнении и вымышленной истории. Мне просто нужно знать до конца. Навсегда. Генри вернулся с небольшой, пыльной коробкой. Поставив её на стойку, он вытащил оттуда тонкую стопку фотокарточек и передал мне. — Некоторые совсем выцвели, — заметил он, отойдя в сторону. Я начал перебирать снимки. В руках шуршала бумага прошлого. Мужчины в пиджаках, женщины с причёсками в стиле восьмидесятых, платья, дым сигарет, полутёмные залы, сцены в неоне. Кто-то играл, кто-то пел. Мелкие детали, как кадры из старого фильма. И вот одно фото. Немного мятое, с выжженными краями, утратившее краски, но сохранившее её. Кажется, оно было сделано из-за кулис, возможно, в гримёрке. Девушка сидела перед зеркалом, слегка наклонившись вперёд. Свет настольной лампы скользил по её профилю, подчеркивая мягкие линии лица. Волосы пшеничные, уложены в элегантные волны в стиле Гэтсби. На губах глубокий тёмно-красный оттенок, жемчужные бусы кольцами лежали на шее. Длинные перчатки обнимали её руки, в которых она держала пышный букет лилий. А на лице широкая, тёплая улыбка. Безмятежная, яркая, ослепительная. — Ох, это она… Мадлен Рэй, — с трепетом произнесла Линда, заглянув мне через плечо. — Красивая, правда? Я не ответил. Просто не мог, потому что на фотографии была не Мадлен Рэй. Не для меня точно. Я смотрел на это лицо, на слишком знакомые линии, и внутри что-то останавливалось. Сердце, дыхание, мысли… всё застыло в одной точке, сливаясь в единственный очевидный вывод, к которому я оказался не готов. Это была она. Моя мать. Сериз Азра.