Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Сегодня у меня было три клиента, и по случайному совпадению, утренние часы оказались свободными. Это было подароком. Особенно после той ночи, которую я провела, проглотив весь первый сезон «Игры престолов» за один присест. Даже не понимаю, как так получилось, что я столько лет игнорировала этот сериал. Первая серия и всё, меня затянуло. К утру глаза горели, мозг гудел от переизбытка информации, а сердце билось в ритме саундтрека. Последний раз я так зависала только над учебниками по нейроанализу, и то в состоянии сессии и паники. Мысль о том, что первый клиент записан только на два часа, успокаивала душу. Я уверовала, что смогу поспать хотя бы до полудня, вяло потянувшись в тёплых простынях и запланировав идеальную чашку кофе ближе к двенадцати. Но не тут-то было. Проснулась я от бешеного звонка в дверь, сопровождаемого звонкими ударами. Кто-то всерьёз пытался снести замок. Из-за ночного марафона телефон был на беззвучном, с двадцатью тремя пропущенными вызовами, как я позже узнала. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собрать сознание в кучу, и ещё пара минут, чтобы дойти до двери. Карлос стоял на пороге, тяжело дыша, с багровым лицом и видом человека, который только что пробежал забег на выживание. Или пытался сломать дубовую дверь плечом. Я прищурилась. — Карлос, — начала я прямо с порога, стараясь сохранить остатки достоинства в мятом халате, — я разве не говорила тебе вчера, что у меня первый клиент только в два? — Мисс, Роберт… — Какая мне разница до Роберта? Телефон был на беззвучном. Я не отвечала, значит, спала. Или не хотела отвечать. Неважно… В любом случае, это не его дело! На часах, между прочим, восемь утра! Я легла в пять. И благодаря кому? — Кому? — осторожно уточнил мужчина, надеясь, что это риторический вопрос. — Он ещё и спрашивает! — возмущённо отозвалась я, шире распахнув дверь. — Это не ты мне прожужжал все уши о «Игре престолов»? Орландо не смог заставить посмотреть, и ты, видимо, решил убедить в этом меня. Что ж, поздравляю, справился ты просто отлично. Карлос виновато пожал плечами, и мы на секунду просто уставились друг на друга. А потом разом рассмеялись. Громко, искренне и облегчённо. После этой сцены про сон можно было забыть. Он испарился окончательно. Я попыталась было заварить себе кофе, но вместо вкуса бодрящего утра почувствовала горечь злости на Роберта. Он, как всегда, не вовремя и слишком настойчив. И когда я всё-таки перезвонила ему, приготовившись высказать всё, что думаю о подобном утреннем вандализме, Роб меня опередил, заявив: «Пока ты меня не убила, должен предупредить, у меня для тебя сюрприз. Ничего не планируй на вечер. Я сам тебя заберу». Он будет на парковке в половину шестого. Точка. И неважно, что я хотела проспать до полудня, устроить себе ванну с цитрусовой пеной и хотя бы один день провести без дёрганий. Сюрприз, значит, сюрприз. Весь день я ловила себя на том, что гляжу в окно чаще, чем в записи клиентов. Мысли разбегались, и каждая норовила увести меня в сторону. Особенно когда я вспоминала тон Роберта. Уверенный, чуть возбуждённый, как у человека, который скрывает что-то важное. Часы быстро подбирались к пяти, и я даже не заметила, как пролетело время. Когда стрелка остановилась на четырёх, в приёмной появилась Элинна Адамс. Она всегда приходила вовремя, не раньше, не позже. Каждая минута её жизни была выстроена по тонкой ниточке, и любое отклонение грозило разрушить всю конструкцию. Элинна вошла, как всегда тихо и чуть настороженно, любой её шаг нужно было заранее согласовать с невидимым судьёй. Ей было сорок. Высокая, худощавая, с прямой осанкой и выразительными скулами, она выглядела как женщина, привыкшая сдерживать свои эмоции до последнего. Светлые волосы были собраны в аккуратный пучок, из которого выбивалась одна тонкая прядь, придавая ей какое-то невольное обаяние. На Элинне был серый кашемировый плащ с мягкими лацканами, под которым виднелся бежевый свитер с высоким горлом. Женщина аккуратно сняла верхнюю одежду и повесила его на белую напольную вешалку позади себя. Я отметила бордовый шерстяной шарф, аккуратно сложенный рядом с пальто. Хороший знак. Похоже, она позволила себе нечто новое. А значит, что-то в Элинне всё же меняется, пусть и совсем незаметно. — Рада вас видеть, — я кивнула ей и указала на диван. — Как прошла неделя? Элинна села, сложив руки на коленях. Мы работали вместе уже четыре месяца, пройдя через тяжёлое расставание, предательство, одиночество и постепенное принятие. Сейчас это были скорее поддерживающие встречи раз в неделю, для того, чтобы не терять почву под ногами. — Не знаю… — начала она и немного пожала плечами. — Я устроилась на новую работу. Пошла вторая неделя. Знаете, вроде всё в порядке, однако… я опять чувствую себя лишней. В коллективе никто не груб, все вежливы. Но я… ощущаю себя просто пустым креслом у стола. Они все такие молодые, шумные, быстрые… А я… иногда у меня даже голос пропадает. Что-то говорю, но сама себя не слышу. Я молча кивнула, давая женщине пространство. Элинна не ждала фраз, ей нужно было выговориться. — Один из сотрудников постоянно громко шутит. Все смеются, я тоже улыбаюсь, но мне не смешно… А потом в душе чувствую, что обманула себя. И снова кажется, что я не на своём месте. Как в первом браке, как с Фрэнком… Я осторожно подалась вперёд, прищурив глаза: — А где вы чувствуете себя на своём месте, Элинна? Она замерла. Взгляд уставился куда-то мимо. Потом сжала губы, и, впервые за время нашего разговора, её голос стал решительным. — Здесь. Мы немного помолчали. В кабинете стояла полутень, а солнце играло на стенах, разрезая пространство светлыми полосами. В воздухе смешивались запах кофе и ванильного диффузора, я подбирала новый аромат каждый месяц, чтобы он не успевал приедаться ни мне, ни клиентам. — Может, дело не в вас? — спросила я мягко. — Возможно, это кресло у вашего стола вовсе не пустое, просто вы ещё не привыкла сидеть в нём уверенно? Элина медленно улыбнулась. — Наверное… — она на секунду задумалась, а потом добавила: — Спасибо, Сарада. Вы иногда говорите так… будто знаете, что я чувствую до того, как я сама это поняла. — Это моя работа, — улыбнулась я. — А ещё, вы сама всё это уже знали, я лишь помогла разложить по полочкам. Мы проводили остаток сессии спокойно. В конце я дала ей маленькое задание: в течение недели каждый день отмечать хотя бы одну ситуацию, в которой женщина чувствовала себя уверенно. Даже если это что-то крошечное. Элинна согласилась, с тем самым полушёпотом, который означал: «Да, я попробую». Когда она ушла, кабинет наполнился приятной тишиной. Остался аромат её парфюма, лимон с горчинкой бергамота, и ощущение, что одна честная улыбка уже считалась достижением. На часах пять минут шестого. Через полчаса должен был подъехать Роберт, и впервые за долгое время я поймала себя на том, что действительно жду встречи. В груди шевелилось лёгкое волнение, словно я снова была той самой школьницей перед выпускным. А ведь я терпеть не могла сюрпризы, даже если это должно было быть забавным. Направившись к рабочему столу, расположенному в углу просторного кабинета, я осмотрелась. Слева от входа моя небольшая зона гордости. Наверху, в узких рамках диплом бакалавра психологии из Колумбийского университета. Я поступила туда сразу после школы, когда мечтала о Нью-Йорке и верила, что психология, это путь понять не только других, но и себя. На втором курсе уже знала, что хочу идти в клиническое направление. Брала нужные модули, участвовала в волонтёрских проектах, проводила интервью и, когда повезло, устроилась на неполную ставку ассистентом в частную клинику. Там впервые увидела, как выглядит настоящая терапия. Без красок и романтизма. Просто монолог уставших людей. Магистратуру я заканчивала уже в Чикагском университете. Клиническая специализация, упор на работу с травмой, особенно с ПТСР и тревожными расстройствами. Практику проходила в городской больнице, а потом в центре помощи молодёжи. Это не то, о чём пишут в профессиональных статьях, но именно там я научилась сидеть в затянутой паузе, не спеша задавать вопросы и не бояться, когда человек напротив молчит слишком долго. Чуть дальше несколько сертификатов: краткосрочные тренинги и дополнительные курсы по когнитивно-поведенческой терапии, эмоциональной регуляции и основам семейной динамики. Ничего громкого, но каждое обучение я выбирала по необходимости, исходя из запросов, с которыми чаще приходили клиенты. Один из самых близких мне, по арт-терапии. Порой люди говорят больше через образ, чем слова. Ниже, вдоль стены, стоял длинный деревянный комод с несколькими аккуратно расставленными ароматическими свечами, керамическими вазочками и парой гипсовых фигурок. В углу зелёное вьющееся растение в подвесном кашпо, тонкие побеги которого тянулись к окну, в поисках солнце. На рабочем столе царила полная организованность. Макбук, несколько тетрадей, серая кожаная папка, внутри еженедельные отчёты для моего супервизора, доктора Грэма Миллера. Я приношу их на подпись каждый понедельник. Он внимательный, иногда даже чересчур, но именно это делает его хорошим наставником. Всё, что связано с моей практикой, должно быть задокументировано и подтверждено, но пока у меня только временная лицензия, и я всё ещё нахожусь в процессе получения постоянной. Рядом несколько блокнотов. Бежевый, в твёрдой обложке, с расписанием клиентов, напоминаниями и короткими планами сессий. И чёрный, самый закрытый, всегда лежащий отдельно. В нём хранились краткие поведенческие пометки по каждому клиенту: фразы, жесты, привычки, то, что можно легко упустить, если не зафиксировать сразу. Здесь же керамическая подставка с ручками, маленькая бутылка воды и контейнер с мятными конфетами. В углу стола находилась фотография в тонкой серебряной рамке. Та самая, что стояла и у меня в спальне, в доме отца. На ней Майкл, дядя Кросман, дедушка Атила. И я, в центре. Мы все смеёмся, бабушка Эсме запечатлела этот момент, когда я вернулась домой после окончания учёбы в Нью-Йорке. Глаза защипало. Всё внутри сжалось, что-то подступило слишком близко и не оставило выхода. Я моргнула, надеясь удержать это, но слёзы всё равно покатились по щекам, солёные и ужасно обидные. Прикусив губу, я выдохнула сквозь нос и отвернулась к окну, пытаясь задержать взгляд на чём-то отвлекающем. Но ничего не было, только чёрные силуэты деревьев и тусклые огни улицы, размытые от снежной влаги на стекле. Не позволив себе окончательно утонуть в ностальгии, я начала собирать вещи. Макбук в сумку, записные блокноты туда же. Папка и книга, которую мне перед уходом оставила Тейлор «Женщина в зеркале. Психоанализ двойственности». Я давно хотела её прочитать, и вот наконец-то нашлось время. Осталась только косметичка, я собиралась быстро поправить макияж перед выходом, как вдруг: — Док? Низкий мужской голос привлёк моё внимание. Я обернулась. — Мистер… Клей? — произнесла я почти шёпотом, замирая. Он стоял в проходе между приёмной и моим кабинетом, не сдвигаясь с места, ожидая моего одобрения. Высокий, в тени, с прямой спиной и мрачной фигурой. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы осознать его присутствие. Я поднялась из-за стола. Воздух в кабинете уплотнился, а внизу живота что-то сжалось в странный узел. Мои движения были замедленными, а пол под ногами стал плавным: я ступала как по воздушной вате. Что происходит, чёрт возьми? — Простите, — мягко начал он, — в приёмной никого не было. Я постучал пару раз, но… — Виктор чуть пожал плечами, — свет горел. Я подумал… — Конечно, проходите, — я быстро оправилась, указав ему на диван. — Прошу, присаживайтесь. Он жал губы в короткой полуулыбке и прошёл вглубь кабинета, не спеша опускаясь на край дивана. И только сейчас я заметила, что Виктор выглядел иначе. Не так, как в прошлый раз. Я отлично помнила наш первый сеанс, тогда он был расслаблен, сидел вальяжно, точно в дорогом ресторане. Теперь в его теле ощущалась уже не лёгкость, а сдержанная, туго стянутая жёсткость. Прямая спина, ладони сцеплены в замок, ноги немного расставлены по бокам. Одет Клей был во всё чёрное. Волосы всё так же зачёсаны набок, но неаккуратно, чуть растрёпанны, будто Виктор лишь провёл по ним рукой на бегу. — Может быть, кофе? — спросила я, сама не зная, зачем. — Я выгляжу настолько паршиво, доктор? — Виктор посмотрел на меня с еле заметной иронией сверху вниз, и это только подчёркивало синеву под его глазами. Клей действительно выглядел… потрёпанным. Весь его вид кричал об усталости. — Нет, что вы, — я поспешно отмахнулась. — Просто предложила, мистер Клей. Почувствовав, как глупо это прозвучало, я мысленно выругалась. — Понял, — отозвался он коротко, а потом, сводя брови, добавил: — Вы не сядете? Или это какой-то новый психологический приём? Его вопрос неожиданно рассмешил меня. Но я сдержала смех и, наконец, села в кресло напротив, лишь слегка усмехнувшись. — Простите, что ворвался, — повторил Виктор уже тише, не встречаясь со мной взглядом. — Просто… проезжал мимо и подумал… Я давно хотел позвонить, но… потерял номер… В общем, был недалеко… И… — он выглядел растерянным, и это не укрылось от меня. Взяв небольшую паузу, Клей продолжил. — Я подумал, вдруг здесь кто-то будет… Чтобы… ну… — Поговорить? — помогла я закончить. — Да, — с облегчением выдохнул он. — Всё… верно. — Отличная идея, — я тепло улыбнулась. — По правде говоря, когда вы не пришли на второй сеанс… — Второй сеанс? — Клей нахмурился, перебив. — Он была назначен? — Да… Помните, я спросила, на какой день вам будет удобно, и мы вместе выбрали дату. Среда, одиннадцать утра. — Странно… — задумался он. — Чёрт… — пробормотал Клей, а потом тише: — Простите. Я наблюдала за ним внимательно. Кажется, Виктор говорил правду. Ни в интонации, ни в жестах не было фальши. — Всё в порядке, мистер Клей, — уверила я. — У вас, наверное, много работы. — Так и есть, док. Я кивнула, но внутри царапнуло. Он снова назвал меня «доктором». — Я ведь уже говорила вам на первом сеансе… — …чтобы я не называл вас доктором? — закончил Виктор, словно подслушав. На его губах промелькнула слабая, почти насмешливая улыбка. Она была не обидной, а скорее, той, что возникает между двумя людьми, у которых появляется крошечная общая история. — Верно, мистер Клей. Или… возможно, вы просто забыли, как меня зовут? Это нормально… — Нет, — твёрдо перебил он. — Просто мне нравится… эта иллюзия. Иллюзия того, что вы могли бы меня спасти. Клей небрежно махнул рукой, прогоняя мысль, и я увидела на его левой ладони белый марлевый пластырь. Обычно такие используют для стягивания швов. Взгляд задержался ещё на мгновение, и тогда я заметила различимые покраснения на костяшках. Кожа там была ободрана, покрыта ссадинами. Мои пальцы нервно сжались на подлокотнике кресла. Виктор наблюдал за мной всё это время. — От кого вы хотите, чтобы я вас спасла? Взгляд его тёмно-серых глаз стал острым. — Это будет невозможно. Потому я и называю это иллюзией. — А если, — задумалась я, — представим, что перед вами волшебница? Клей наклонил голову. — Волшебники всегда просят что-то взамен, доктор. Какая ваша цена? — Честность. Виктор усмехнулся, но уголки губ дрогнули едва заметно. Казалось, привычное выражение давалось ему с трудом. — Честность, значит? — медленно повторил он, пробуя слово на вкус. — А если у человека её больше нет? — Тогда он слишком долго прятал правду. Либо забыл, какой она была. Клей на секунду опустил взгляд, потом снова посмотрел на меня, но уже пристально. — Вы в самом деле верите, что честность способна спасти? — Я не верю, я знаю. Потому что каждый раз, когда человек, сидящий на этом диване, говорит мне правду, даже самую уродливую, я вижу, как ему становится легче. Не сразу, не полностью… но всё начинается именно с этого. Он не ответил. Только отвёл глаза и глубоко выдохнул, явно сдерживая что-то в себе. — Простите, — начала я мягче, — но вы ведь приехали не просто так, мистер Клей. Даже если забыли номер, даже если оказались «случайно» рядом... Иногда мы оказываемся в нужном месте раньше, чем готовы это признать. Клей продолжал молчать. Воздух между нами стал гуще, повис над столом. Свет заката пробился сквозь стекло, и тень рамы скользнула по лицу Виктора. — Я… не знаю, зачем пришёл, — наконец сказал он. — Просто… что-то внутри дёрнуло. Как заноза, сидящая глубоко под кожей. Её не видно, не достать, но она не даёт покоя. Я кивнула. — Такие занозы, как правило, самые коварные. Их можно не замечать, пока они не начнут разрастаться внутри и причинять боль. — Прямо поэтично, — Виктор усмехнулся. — У вас часто бывают такие красивые метафоры? — Иногда. Когда чувствую, что без них не пробиться сквозь броню. Он посмотрел на меня долго, внимательно. Похоже, взвешивал что-то внутри себя. — А если я скажу, что во мне не заноза… а гниль? — голос стал ниже. — И всё, что вы можете вытащить, это грязь, мерзость и… нечто такое, с чем вам лучше не сталкиваться? — Я уже сталкивалась, — ровно сказала я. — С болью, грязью, стыдом. Не бывает пустых людей. Просто есть те, кого слишком долго не слышали. Виктор закрыл глаза на пару секунд, словно услышал нечто, к чему не был готов. — Чёрт… — выдохнул он. — Знаете, док… вы очень упрямая. — Хорошо, что не назвали назойливой. — Хотел, но побоялся, что вы меня выгоните, — мужчинами посмотрел на меня с тем самым выражением, в котором одновременно сквозила усмешка и усталость. — Мне и правда стоит начать говорить? — Нет. Вам стоит начать быть с собой честным. Всё остальное придёт. Виктор молчал, но я видела: в нём что-то сдвинулось. Не рухнуло, не треснуло, но дало первый едва слышный толчок вперёд. — У вас приятный кабинет. Чисто, тихо, почти как в храме. — Мне нравится ваше сравнение, — улыбнулась я. — И это хорошо, мистер Клей. Я хочу, чтобы здесь было безопасно. Чтобы каждый мог остаться собой. — Интересная у вас работа, док. Вы… слушаете. А вам не бывает от этого тошно? — тон его был спокойным, но лицо выражало едва скрываемое отвращение. Я чуть приподняла брови, не ожидая такого поворота. — Иногда тяжело. Но никогда не тошно. — Даже когда человек говорит такое, за что нормальные люди отводят глаза? Виктор не смотрел на меня. Его пальцы сцепились сильнее, а ободранные костяшки стали тёмно-бордовыми. Взгляд уставился куда-то в пол. — Нормальные люди, это кто? Он слабо пожал плечами. — Те, кто не делают больно. Не портят всё, к чему прикасаются. Не теряют себя, когда стоило бы держаться. Те, кто не убивают хорошее внутри других. Молчание упала на секунду. Я услышала собственное дыхание, а в голове только одна мысль: лишь бы не спугнуть. — То, что вы описали, мистер Клей, больше похоже на боль, чем на подлость. Люди, делающие больно, чаще всего тоже были ранены. Просто научились защищаться иначе… — Как вы это терпите? — перебил он, уже жёстче. — Сидеть и слушать таких, как я. Мы отравляем всё, к чему прикасаемся: дерьмом, ядом, грехами, тем, что давно должно было сгореть к чертям. — Потому что я знаю, что за этими стенами живой человек. И он не обязан доверять сразу. Даже себе. Виктор едва не рассмеялся. — Без обид, док, но в вашем голосе эта самонадеянность звучит до ужаса нелепо. — Я верю, что есть, мистер Клей. Это моя работа: ждать, пока человек сам откроет дверь в свои собственные страхи. И я не давлю. — А если он никогда не захочет? — Тогда, может быть, просто будет знать, что у него есть такая возможность. Если когда-нибудь решит. Виктор скользнул по мне взглядом. Его тёмно-серые глаза были почти чёрными в приглушённом свете комнаты, и в них мелькнула опустошённость. Слишком человеческая для монстра, которым он хочет себя считать. — Вы странная, доктор. — А вы не чудовище, — сказала я быстрее, чем подумала. Его тело напрягалось. — Не надо, — бросил он. — Вы ведь меня совсем не знаете. — Это правда. Но я вижу, что вы пришли сюда. Значит, что-то внутри вас всё ещё хочет быть услышанным. И это уже значит больше, чем вы думаете. — На самом деле, — хрипло произнёс Клей, — вы неплохо играете. Довольно убедительно верите, что люди могут меняться. — Я не играю, мистер Клей. А что насчёт веры… она цепкая. Даже если человек не верит в себя, иногда достаточно, чтобы кто-то другой верил. Он откинулся на спинку дивана, тело полностью отдавалось усталости. — Вы говорите со мной, как с нормальным человеком, — сказал Виктор после долгой паузы. — А я давно знаю, что больше не такой. Что-то внутри сгнило окончательно, испорчено до корня… и ни починкой, ни очищением это не исправить. Я внимательно смотрела на него, но не перебивала. Клей говорил, и это было важнее. — Снаружи, может, ещё держится, — продолжал он глухо. — А внутри руины. Осталась только оболочка, и я даже не понимаю, зачем она всё ещё ходит, говорит и дышит. — А вы хотите понять? — Иногда мне просто хочется, чтобы всё это наконец прекратилось. Но потом понимаю, что даже в этом нет смысла. Потому что заслужил. — Что именно? — нахмурилась я. — Вся эта боль, одиночество, то отвращение, которое я чувствую к себе… Всё это кажется заслуженным. Потому что я… причина. Я то, чего, возможно, не должно было быть. — В ваших словах чувствуется приговор, а не жизнь. Он отвёл глаза. — Потому что приговор легче принять, чем шанс, что во мне ещё что-то осталось. Это бы означало, что я сам выбрал всё, что сделал. — Вероятно, так и есть, — согласилась я. — Но это не делает вас злом, мистер Клей. Это делает вас человеком с непростой историей и огромной болью. И раз вы здесь, значит, у вас всё ещё есть вариант… хотя бы услышать себя. Виктор не ответил. Только моргнул. В этот момент на рабочем столе вспыхнул экран телефона. Роберт. Мы оба одновременно посмотрели на источник звука. Я спешно подошла к столу, не отводя взгляда от Клея, и без колебаний отклонила вызов. Затем нажала клавишу беззвучного режима. — Не хочу вас отвлекать, — негромко произнёс Виктор. — Похоже, у вас были планы. Глаза Клея оставались почти нейтральными, но в голосе звучало тихое разрешение отступить. Сбежать, чтобы не мешать. Уйти, исчезнуть. Не создавать проблем. Сейчас он, вероятно, ощущал себя самой большой ошибкой, непрошеным гостем, лишним в этих стенах. — Останьтесь, — выпалила я. — Ещё немного. — Я ведь всё равно ничего вам не скажу, док. — Может быть, — я уселась в кресло, закинув ногу на ногу. — Но я здесь не ради признаний. Клей чуть приподнял бровь. Без насмешки, а скорее настороженностью. Впрочем, это было неудивительно. Мой поступок сбивал его с толку. Да и меня саму, если быть честной. — Тогда ради чего? — Чтобы быть. Иногда этого достаточно. — Вы ведь знаете, что это бесполезно? — он пожал плечами. — Ничего не изменится. Я не ищу спасения. И не верю, что заслуживаю его. — Я не пытаюсь вас спасти, мистер Клей. Это бы значило, что я считаю вас утопающим. — А вы так не думаете? — Думаю, что вы плывёте на обломках. И, возможно, вам просто нужно немного времени, чтобы самому выбрать, хотите ли вы тонуть, или всё же выплыть. Виктор отвернулся к окну, и на несколько секунд повисло нервное безмолвие. Только слабое тиканье настенных часов нарушало его, отсчитывая между нами какое-то непонятное напряжение. — Вы чересчур настойчивы, — сказал Клей наконец, всё ещё не глядя на меня. — Это часть профессии. — Вам ведь это больше нужно, чем мне, да?— прищурился он. — Этот разговор, эта попытка… чувство, что вы можете повлиять. Я выдержала паузу. — В этом есть логика. Но, поверьте, я говорю не только как психолог. Виктор снова посмотрел на меня, теперь резко, больше от удивления. Но ничего не сказал, просто сел, выравнивая спину. Руки остались в замке, плечи напряжённы, казалось, всё внутри него держалось на последнем самоконтроле. Заметив это, я с трудом не позволила себе улыбнуться. Не решаясь на более прямое действие, я сдерживала себя, чтобы подтолкнуть Клея дальше. Порой важнее выдержать молчание, чем заполнить её ненужными словами. Виктор Клей не ушёл, и это уже было маленькой победой. Склонив голову набок, я сглотнула. Мне нужна ещё одна попытка. — Знаете… — аккуратно начала я, — вы говорили, что оболочка осталась, а внутри руины. Но у разрушенных мест всегда есть планировка. Фундамент... Что-то, что держало стены. Расскажите мне, что было до того, как всё развалилось? — Ничего особенного. Я, как и все, появился на свет, рос, дышал. Потом стал… тем, что есть. — Но ведь это не просто так, мистер Клей, — я качнула головой. — Никто не просыпается однажды и не решает стать… тем, кем вы себя считаете. — Понимаете, док, — хмыкнул он, — бывают воспоминания, которые невозможно стереть. Они не исчезают, как и шрамы на коже, а просто остаются, врастая в тебя. Со временем они сливаются с телом, проникают в запах, в речь, в тембр голоса. И самое страшное, они становятся не раной, а напоминанием. Постоянным и неотступным. Я смотрела на него с осторожностью, боялась спугнуть. Виктор ещё не осознавал, но говорил куда больше, чем думал. — А что было до шрама? Он закрыл глаза. Медленно втянул воздух сквозь зубы. Помолчал. И… поразительно, но ответил: — Крики. Радио на фоне. Тяжёлые ботинки. Голос матери, когда она думает, что я сплю. Джаз. Скрип двери, который никогда не предвещал ничего хорошего. Стук чего-то стеклянного по раковине. Запах пива, сигарет… и страха. Страха, как часть жизни, понимаете? Не эмоции, а привычного фона. Виктор открыл глаза и впервые посмотрел прямо. Не поверх, не через, а в меня. Мои ладони остались сложенными на коленках, но внутри всё напряглось. Кожа покрылась мурашками, словно кто-то распахнул окно и впустил морозный воздух. — Вот с этого начался мой фундамент, доктор. С запаха страха и звуков, которые не кричали, но били сильнее, чем крик. — Это ужасно, — прошептала я. — Но вы всё ещё помните, а значит, в вас есть не только руины, но и память о доме. Каким бы он ни был. Он не ответил. Лицо Виктора оставалось напряжённым, но в нём что-то едва заметно изменилось. Предполагаю, сказанное попало в болевую точку. Достаточно было мельчайшего сдвига в его лице: едва заметного прищура, того, как нервно дёрнулись губы, точно в попытке сдержать нечто хлёсткое. Виктор усмехнулся. Сухо, безрадостно, скорее для защиты, чем от иронии. Не нужно было слов, чтобы понять: мой ответ ему не понравился. — Красиво сказано. Вы часто так говорите? — Только когда понимаю, что человек рядом слышит. Мелкая дрожь прокатилась по всему телу. Возможно, я сказала лишнее? Может, затронула то, к чему он ещё не готов? Или наоборот, то, что Виктор давно похоронил в себе и теперь не хочет поднимать на поверхность. Молчание между нами стало похожим на выдох, который никто не решался отпустить первым. Он снова отвёл взгляд, прятался в тень. Было ясно, пока рано. Клей снова отступил на шаг назад, внутрь себя. — Ладно, док, — выдохнул он. — Думаю, мне и правда пора. — Тогда скажите честно, — я быстро наклонилась вперёд, желая его остановить. — Вы пришли, потому что что-то сломалось… или потому что боитесь, что скоро сломается? Клей не ответил. Только встал, глядя куда-то в окно, где уже сгущались ранние сумерки. Я знала, он был не в поисках выхода из кабинета, а из самого себя. — Мистер Клей… — проговорила я, еле слышно.— Вам не обязательно говорить это вслух. Просто… не уходите с этим молча. На секунду, длинную и бесконечную, он задержал шаг. Но потом всё же направился в сторону выхода, остановившись у самой двери. Клей лениво обернулся. Его взгляд был пустым, но внутри этой пустоты что-то колебалось. Глубоко, на дне. — Я пришёл, потому что однажды кто-то должен постучать, чтобы проверить, есть ли ещё кто-то живой. Я приподнялась с кресла, машинально обхватив запястье. Не знала, что ответить. Только сердце застучало громче обычного. — И нашли? Тёмно-серые глаза были беспокойными, пальцы правой руки сжаты в кулак, а челюсть слишком напряжённой. Как бы Виктор ни пытался это скрыть, мышцы дрожали, и на правой щеке проступала ямочка. Я была уверена, что он хотел что-то ещё сказать, но в последний момент передумал. Клей всё ещё молчал. — Вы можете прийти снова, — добавила я громче. — В любой момент. Даже без записи. Клей не ответил, только снова перевёл взгляд на дверь. Но не сделал и шага. Я чувствовала это почти физически, он борется. Цепляется за последние осколки самообладания, удерживает себя от шага вперёд или назад. В Викторе столкнулись две силы: одна приказывала уйти, вычеркнуть это место, забыть о нём, как он, возможно, привык забывать обо всём, что болит. А другая, такая же упрямая, какой он назвал меня… Она заставляла задержаться. Остаться хотя бы на секунду дольше, чем разум позволяет. — Мне не нужно сочувствие, — выдавил Виктор наконец, и это стоило ему не меньших усилий, чем признание. Голос его звучал резко. — Не надо пытаться меня понять. И не вздумайте верить, что из меня можно слепить кого-то… нормального. — Я не верю в нормальность, мистер Клей, — призналась я, не меняя тона. — Я верю в боль. И в то, как она может искажать всё вокруг. Меняет, ломает…. Но боль, это не человек. Её можно вынести, пережить. Или хотя бы… оставить позади. — А забыть? — едва слышно. Забыть? Нет. Время не лечит, оно просто учит не кричать. Но я не сказала этого. Не смогла. Клей всё понял. И я тоже. На короткий миг показалось, что нас больше нет в этой комнате. Только безмолвные тени. Виктор прикрыл глаза и тяжело выдохнул, медленно, сквозь плотно сжатые губы. Явно собирался что-то сказать: мысль дрогнула в воздухе, но так и не обрела форму, осела, не дойдя до слов. Вместо этого Клей ближе подошёл к двери и остановился вплотную. Его ладонь неуверенно легла на металлическую ручку. Пальцы чуть сжались, но не двинулись дальше. Казалось, он прикидывал, сколько усилий потребуется, чтобы повернуть её, и что последует за этим движением. Я быстро подошла к рабочему столу и, выдвинув нижний ящик, достала оттуда визитку. Если он записывался через Тейлор, значит, звонил по рабочему номеру. Возможно, если у Виктора будут мои контакты, вдруг он всё же решится воспользоваться ими… когда-нибудь. — Возьмите, пожалуйста, — сказала я, протягивая карточку. Он какое-то время молча смотрел на мою руку. Думаю, сам факт этого жеста был для него невыносимо сложным. Потом осторожно, почти с опаской, взял визитку, так, точно боясь обжечься моим прикосновением. Клей уже собрался повернуть ручку и выйти, дверь приоткрылась, как я в надежде спросила: — Вы вернётесь? Виктор застыл, но не обернулся. — Не знаю, — бросил он глухо. — А если вернусь, не открывайте дверь. И с этими словами Клей вышел. Дверь за ним не захлопнулась, а закрылась тихо, с еле слышным щелчком. Я долго не двигалась. Не могла осознать, что только что произошло. Воздух ещё хранил его тепло. Или холод, неважно. Просто он был здесь, а теперь его нет. Я быстро подошла к двери, пальцы сомкнулись на ручке и замерли. Затем отпустила. Хотелось открыть, выглянуть в коридор, убедиться, что Виктор реально ушёл. Что это не была странная галлюцинация на фоне бессонной ночи и кофе с корицей. Нет. Всё по-настоящему. Вернувшись к креслу, я опустилась на край, не позволяя себя откинуться на мягкую спинки. Боялась, что если сделаю это, то разрушу всё хрупкое, что только что происходило. В груди пульсировало. Я ясно чувствовала, что осталась какая-то незримая нить между мной и этим мужчиной в чёрной куртке, который слишком много хотел скрыть… и всё равно пришёл. Но сейчас, Виктор Клей забрал с собой не только пространство, но и часть моего внутреннего равновесия. Что-то ускользнуло. Я позволила ускользнуть. И теперь в кабинете пахло не ванилью и даже не лимоном, как после Элинны. А табаком, напряжением и чем-то раненым. Почему? Почему Виктор пришёл именно ко мне? Что привело его в этот кабинет, в этот день, в этот час? Кто он на самом деле? И что скрывает за этой маской? Виктор Клей… слишком искусственное имя. Что-то внутри интуитивно подсказывало мне это, особенно то, что нельзя объяснить. Хотя в большинстве случаев клиенты называют свои настоящие имена, я всегда оставляю возможность для другого выбора, если человек предпочитает остаться анонимным и записаться под вымышленным, это вполне допустимо. При записи достаточно номера телефона: обстоятельства бывают разными, а связь с человеком должна оставаться устойчивой. Я уважаю это право. Но, насколько мне известно, раньше я с подобным не сталкивалась. Имя, в конечном счёте, не определяет суть работы, и поэтому я всегда предлагаю выбор, потому что иногда с этого выбора всё и начинается. И всё же я ловлю себя на противоречии. Сначала думаю, что с ним что-то не так, что Виктор Клей не может быть ненастоящим. Затем убеждаю себя: мне-то какое дело? Это его право, быть кем угодно. Его выбор. Но, чёрт возьми… если мне действительно всё равно, зачем я продолжаю об этом рассуждать? Я запуталась... Не могу признаться в этом даже себе, и не понимаю, что сильнее, тревога или раздражение. А его рука… Эти костяшки, пластырь на левой ладони. Он точно не похож на бандита с подворотни. Я не задавала вопросов не потому, что не хотела, а потому, что знала: при неправильном движении он просто испарится. Растворится в воздухе. Клей и так держался на нитке, как на последнем дыхании. Наклонившись вперёд, я положила локти на колени, спрятав лицо в ладонях. Руки немного дрожали, а я ловила себя на мысли, что делаю всё неправильно. Слишком быстро, как будто пытаюсь стереть следы его присутствия. Но разве так стирается разочарование? Нужно было что-то сделать, что-то сказать, попробовать удержать Виктора. А я отпустила. Снова не смогла. Хотя… разве он пришёл, чтобы остаться? Нет, Клей вернулся, чтобы проверить. И ушёл, потому что остаться, значит признать. А он ещё не готов. Но ведь я готова… Или только пытаюсь убедить себя в обратном? Поднявшись, я подошла к столу. Достала из сумки чёрный блокнот, открыла на тех страницах, где уже оставляла заметки о Викторе после нашего первого сеанса, и пробежала глазами по строкам: «Виктор Клей. 13 января. Сеанс номер один. Сарказм как защитный механизм. Избегает конкретных ответов. Чувство превосходства над окружающими. Уходит от серьёзных тем.» Я перечитала это снова. Потом ещё раз. А затем, не раздумывая, в скобках рядом с именем приписала: вероятно, псевдоним. Ещё ниже над этим: Сильная тревога. Скрытые формы аутоагрессии. Сопротивление помощи. Усталость. Жажда быть понятым, тщательно скрываемая. Травма глубокая, уходящая в детство. Возможно, сильная потеря или посттравматический опыт. Осторожен. И всё же… он пришёл. Я закрыла блокнот, аккуратно положив его в сумку, и только тогда взглянула на телефон. Три пропущенных от Роберта. И короткое сообщение: «Подъезжаю. У тебя всё хорошо?». Ответила я не сразу. Просто смотрела на экран, ощущая, как пальцы дрожат. Потом коротко написала, отправив: «Да, уже выхожу». В последний раз я оглянулась на кабинет. Всё оставалось привычным, лежало на своих местах, но воздух стал других. Под кожей кто-то провёл рукой по моему самому уязвимому месту. Я спускалась на лифте, наблюдая за своим отражением в ярком зеркале кабины. Объёмное пальто-пиджак насыщенного чёрного цвета, рубашка того же оттенка с чуть удлинёнными манжетами, заправленная небрежно, светло-синие приталенные джинсы, закрепленные тонким ремешком, и ботинки на высокой шпильке. Идеально прямые волосы, почти свежий макияж. А внутри… буря, шторм, ураган… Да всё что угодно, но только не ледяное спокойствие, которое мне так сейчас нужно. Или хотя бы просто тишина. Без людей, ожиданий и сюрпризов. Но я не могла, ведь пообещала, Роб будет ждать. А я не из тех, кто срывает чужие ожидания только потому, что в моей голове паника. Я снова посмотрела на себя, борясь с обрывистым дыханием и диким желанием отмотать время назад, всего на полчаса. Чёртовы тридцать минут, и я могла бы всё изменить. Найти другой подход, попытаться ещё настойчивее, убедить его записаться на следующий сеанс, вдохновить, заставить поверить, что стоит вернуться. Но я не смогла. — Дура! — вскрикнула я, с силой ударив ногой по полу лифта. Внутри было невыносимое желание что-то разбить. Но больше всего заплакать. Когда я спустилась на нулевой этаж, парковка была почти пуста. Гладкий бетон отражал жёлтый свет ламп, а холодный сквозняк играл обрывками мусора вдоль стен. И тут я увидела Роберта. Он стоял рядом с машиной, чёрным Dodge Charger, массивным и тяжёлым, как сам Роб. Широкие плечи подчёркивал чёрный бомбер, простые серые джинсы и высокие ботинки на шнуровке. Он держал руки в карманах и смотрел на меня с лёгкой, мальчишеской улыбкой. А рядом с ним она. На миг сердце оборвалось, а потом застучало в ускоренном ритме. Я моргнула. Не может быть. Нет. Но… да. — Камелия?! — мой голос сорвался, прежде чем я успела осознать, а в следующий момент уже бежала к подруге. Она рассмеялась. Тот самый смех, звонкий, задорный, знакомый до боли. Я врезалась в неё, обняла крепко, судорожно. После долгий объятий, я наконец смогла посмотреть на подругу внимательно. — Боже, ты настоящая… — прошептала я ей в волосы. — Сюрприз! — протянула Камелия усмехнувшись и снова обняла меня крепче. — Но как… — выдохнула я, пытаясь одновременно говорить, смеяться и не разрыдаться на месте. — Почему ты ничего не сказала? Я отстранилась, вглядываясь в лицо подруги. Камелия изменилась. Её волосы, некогда густые и каштановые, теперь отливали мягким оттенком пляжного песка, храня в себе отпечаток южного солнца. Она всегда была безупречно красива, но этот новый цвет заново раскрыл черты её лица. Тёплый оттенок кожи, пухлые губы, вытянутые карие глаза, обрамлённые густыми, загнутыми ресницами. В этом облике было что-то изысканно европейское, невесомое, лёгкое и естественное. На Камелии был свободный белый свитер, бежевое пальто, светлые джинсы, непринуждённый, но безупречно собранный образ. Она выглядела так, будто принесла с собой дыхание весны в этот всё ещё промёрзший, застылый город. — Так ведь интереснее, — подмигнула Камелия. — Мы с Робом всё спланировали заранее. Я резко обернулась. Роберт продолжал стоять в стороне, скрестив руки на груди, с видом человека, выигравшего главный приз в многомиллионной лотерее прямо посреди парковки. — Роберт… — протянула я. — Ты знал? — Ещё как, — ухмыльнулся он. — Удивить тебя та ещё задачка, но, кажется, мы справились. — Ах ты… — я не закончила, только ткнула его в бок. — Даже не представляешь, насколько ты труп. — О чем это ты, Сарада? — невинно поинтересовалась Камелия, стягивая сумку с моего плеча и ловко закидывая её брату. Роберт поймал сумку и небрежно швырнул на переднее сиденье. — Пусть сам расскажет, — я вскинула бровь, многозначительно глянув на Камелию. — Ну же, Роберт, исповедуйся. — Не слушай её, Кам, — отмахнулся он, уже открывая нам заднюю дверь. — Всё было во имя эффекта. Драматургия, как-никак. Я остановилась рядом, подходя вплотную, и понизила голос: — Мы ещё поговорим об этом, Роб. Я серьёзно. Жди и бойся. — С нетерпением жду своей кары, — усмехнулся он, делая театральный поклон. — Прошу, дамы. — Куда мы вообще едем? — спросила я, склонив голову. — В «Драконий угол», — ответил Роберт, и на его лице мелькнула улыбка. — Моя идея! — воскликнула Камелия и мягко улыбнулась. — Так давно там не была. Даже не верится, что он до сих пор работает. — Мы с Робертом ужинали там недавно, — добавила я, забираясь в салон. — Было отлично. Всё такое же вкусное, как в старших классах. Даже чай тот самый. В машине пахло свежей кожей и парфюмом Камелии, лёгкий, фруктово-пряный ароматом. Чувственные, лирические строчки неизвестной мне песни, включённой Робом, наполнили салон, переплетаясь с пейзажем за окном. Они ложились на заснеженные улицы, на размытые огни фонарей, на длинные зеркальные отражения неоновых вывесок. Мерцающий вокал и пульсирующий бит казались саундтреком к этому бесконечному зимнему городу, где за ярким фасадом пряталась ночная жизнь, тихо дышащая под снегом. Чикаго в феврале был красив по-своему: улицы блестели после недавнего снега, лёд тонким зеркалом застыл на тротуарах, а высотки торчали в небе тёмными острыми зубьями, их окна мерцали в клубящемся тумане. — А почему не предупредила, что приедешь? — спросила я, пока мы стояли в пробке. Я заметила, как от волнения у неё слегка подрагивают пальцы, но в глазах плясали озорные искорки. — Всё ведь хорошо? Сидеть с ней сейчас, вот так рядом, всё ещё выглядело немного странным, будто реальность не до конца приняла нас в этот момент. Камелия не смогла прилететь на похороны Кросмана, и это ранило сильнее, чем я была готова признать. Без неё пережить эту трагедию оказалось почти невозможно, особенно на фоне той мрачной атмосферы, которая поселилась в доме и впиталась в стены. Я отвыкла подолгу находиться в семейном особняке, и теперь он воспринимался чужим, тяжёлым, наполненным воспоминаниями, от которых невозможно укрыться. Камелия не была особенно близка с дядей Кросманом, по крайней мере не так, как, например, Роберт. В детстве да, но с возрастом между ними появилась дистанция, и общались они всё реже. Но он был в её жизни столько, сколько я себя помнила. Та самая связь, которая всегда просто существовал рядом, как часть наших семей, как что-то привычное и постоянное, о чём не задумываешься до тех пор, пока это не исчезает. Поэтому его смерть всё равно задела её. Не резко, не показательно, но ощутимо. Я это чувствовала даже на расстоянии, в коротких паузах, в осторожных словах, в том, как она иногда отвечала не сразу. Это не была боль, которую выставляют напоказ, но она была настоящей, и именно поэтому мы так упорно держались на связи, старались не дать этому ощущению разрастись и утянуть нас глубже. К этому добавлялись мои бесконечные недопонимания с Аароном, напряжённые, колкие, изматывающие. А Николь со своим неизменно презрительно-недовольным взглядом подливала масла в огонь, превращая каждый день в испытание. Разница в семь часов ощущалась, конечно, но после всего случившегося она не стала преградой. Мы были на связи каждый день, цеплялись друг за друга, вместе плакали, вместе возвращались в детство, вспоминали тот период жизни, когда самой серьёзной проблемой был выбор наряда на завтра в школу и очередной план, как обхитрить охрану и сбежать на вечеринку. А теперь мы выросли. И всё изменилось. Та прежняя жизнь превратилась в щемящее воспоминание. Оно болезненно переплелось с жестокой реальностью нынешних дней, в которой больше нет наивной беспечности, только утраты, ответственность и чувство, что назад уже не вернуться. — Потому что иначе ты бы начала заранее обо всём беспокоиться, — рассмеялась Камелия. — А мне нужно было увидеть этот твой взгляд. — Что за взгляд? — я скептически приподняла бровь. — Тот самый, «я-тебя-насквозь-вижу-и-сейчас-будем-разбираться-в-твоём-бардаке». Жить без него не могу… — довольно выдохнула подруга. — Господи, как же я скучала! Её слова задели что-то очень живое. Сердце сжалось, а в горле встал знакомый ком. Те самые слёзы, что тлели внутри ещё в лифте, теперь начали подниматься к глазам. Я не выдержала, потянулась вперёд и крепко обняла Камелию. Прижавшись щекой к её плечу, вдыхая запах морского ветра, что дует с побережья Барселоны. Казалось, она и правда вернулась оттуда только час назад. Закрыв глаза, я попыталась хотя бы на минуту перестать думать. Не о сессии, не о лицензии, не о себе. Не о Викторе Клее. Просто быть здесь, рядом с родными людьми. Хотя бы до того, как снова останусь одна. В и так крошечном «Драконьем углу» было просто не протолкнуться. Тепло, пропитанное ароматами соевого соуса, жареного имбиря и свежей кинзы, смешивалось с гулом голосов и звоном фарфоровой посуды. Мы всегда любили это место. Оно было уютным, немного потёртое временем, с резными красными перегородками, бумажными фонариками и аквариумом у входа, в котором плавали золотые карпы. В школьные годы мы называли его «нашим местом», точкой спасения среди центра хаоса. Но сегодня понастольгировать не удалось. Как объяснил растерянный официант в зелёном фартуке, прямо через дорогу проходила гастрономическая выставка с участием шефов из Китая, и толпа гурманов захватила все заведения поблизости. Полная посадка, шум, теснота, всё это стало прелюдией к мелкой, но затяжной ссоре Камелии и Роберта. Мы потеряли в дороге больше двух часов. Около часа стояли в пробках, залипая в окна и обсуждая что-то незначительное. Потом Роберт выискивал парковку ещё добрых тридцать минут. В итоге машину пришлось оставить за пару кварталов. Мы брели до ресторана сквозь зябкий ветер, оборачиваясь шарфами, в попытке спрятаться от колючих потоков. Камелия всё это время сжимала губы в тонкую линию и шагала чуть впереди, демонстративно сдерживая раздражение. Я даже по её спине видела, как напрягаются плечи подруги. И когда мы наконец встали у входа, а официант с виноватой улыбкой сказал, что ожидание, минимум сорок минут, Камелия взорвалась. — Прекрасно! Просто прекрасно! — громко бросила она, повернувшись к Роберту. — Спасибо тебе за этот великолепный вечер, брат! Прямо как в детстве. Только теперь мы стоим как идиоты у дверей, голодные, злые и все в ожидании чуда! — Кам, я не знал, что будет такая толпа. О выставке ни слова не было, — Роберт нахмурился. — А может, стоило просто заранее забронировать столик? Всё ведь элементарно, Роб. Это не гениальный квест, нужно было только позвонить и уточнить, есть ли места! Ну, или хотя бы водителя такси тогда нанял, вместо этой долбаной экскурсии по Чикаго! Я попыталась вставить слово, но всё вышло неловко. — Мы ни разу не бронировали места, и всегда всё было нормально, — пожал он плечами. — Почему ты ведёшь себя так, будто я сделал это нарочно? — Потому что ты опять не подумал. Ты постоянно надеешься, что всё само как-то уладится! — Да хватит тебе! — он тоже повысил голос, наклонившись к ней. — Мы ехали сюда по твоей же просьбе. Ты сама говорила: «Хочу в Драконий угол, как раньше». Я просто согласился. И вместо того чтобы потерпеть полчаса, ты закатываешь сцену! — Потому что я устала, Роб! Мы плелись сюда два часа, я замёрзла, я голодна, и теперь ещё и должна стоять здесь, как… — она запнулась, подбирая слова, — как туристка в китайский Новый год! — Ты ведёшь себя, словно я устроил этот парад через дорогу специально, только чтобы испортить тебе вечер, — процедил Роб. — Хочешь уезжай, хочешь злись, но не делай из меня виноватого за погоду, пробки и город, в котором мы все живём! — Отлично, — хмыкнула Камелия, скрестив руки на груди. — Просто супер. — Вот и договорились, — отрезал Роберт. Он стиснул челюсть, пробежав глазами по залу, где не было ни одного свободного места, и отступил на шаг. В этот момент раздался приглушённый звонок. Роберт достал телефон, на мгновение окинул нас сосредоточенным взглядом, после чего резко развернулся и отошёл в сторону. Он прижал ладонь к уху, отсекая шум улицы, и погрузился в разговор. Я выдохнула и подошла ближе к Камелии, чья злость, как мне казалось, была вызвана не столько ужином, сколько чем-то, что она до сих пор держала в себе. Руки у неё были сжаты в кулаки, губы подрагивали. Я чувствовала, ещё немного, и она просто разрыдается. И это точно будет не из-за не состоявшегося ужина. — Кам, — тихо позвала я. — Всё, хватит… Роб и правда не виноват. А ты сейчас в первую очередь портишь настроение самой себе. В её карих глазах мелькнула безмолвная тоска. Дыхание Камелии прервалось, а плечи бессильно опустились. — Я просто… устала, — прошептала Камелия. — Прости. — Всё хорошо, — я сжала её локоть. — Может, поедем ко мне? Что думаешь? У меня два дня выходных, устроим себе мини-отпуск. Камелия стремительно закивала, и стало понятно: любая задержка могла вызвать у неё страх, что я передумаю. — Да… Это отличная идея! Моя улыбка стала шире, но быстро поникла, когда я заметила приближающегося Роберта. Его лицо преобразилось: черты застыли в собранной маске, брови сошлись у переносицы, образуя резкую складку. Создавалось впечатление, будто мысленно он уже покинул это место, решая задачи, о которых мы могли лишь догадываться. — Мне нужно срочно отъехать, — коротко сказал он. — Что-то случилось? — обеспокоено спросила я. Камелия же даже не повернулась. Она стояла чуть поодаль, глядя на трещину в тротуаре, рассматривая в ней что-то «интересное». — Ничего серьёзного. Вы ждите здесь. Я связался с Карлосом, он уже выехал. — Ладно… — я всё же сделала шаг ближе. — Но ты уверен, что всё в порядке? Он бросил на меня взгляд, полный молчаливого понимания. — Дела. Это слово повисло в воздухе, как код. Я всё поняла. Это означало: «Семейные дела». Точнее, та их сторона, о которой не говорят вслух. Слишком многое требовало ответов. Я до сих пор не обсудила с Робертом то, что произошло после похорон дяди Кросмана. А ещё отец. Мы не говорили уже очень давно. Я в последний раз видела его на том самом ужине, в особняке, и даже тогда между нами ощущалась какая-то недосказанность. Сейчас всё ощущалось иначе: в воздухе сгущалась буря. Что-то приближалось, уверенно и неотвратимо. Что-то способное разрушить всё, что мы когда-то знали. Роберт ещё раз посмотрел на нас, затем развернулся и скрылся в темноте, растворившись в чикагском вечере, полном людей, теней и недомолвок.