Траектория боли, которой мы стали

Мы плакали. Много, судорожно, отчаянно.  Иногда слёзы переходили в истеричный, сбивчивый смех. Но длилось это недолго. Грусть и боль неизменно брали верх. Они возвращались снова и снова, наваливаясь тяжестью, размывая границы между настоящим и тем, от чего мы пытались спрятаться.  А ещё было вино. В эту длинную, вымотанную пятничную ночь оно стало нашей третьей подругой. Молчаливой и терпкой. Она сидела с нами на полу, выслушивало, не перебивая, и не требовало утешения в ответ. Только подливало немного, когда бокалы становились пустыми. Сначала я просто предложила Камелии не сдерживаться, дать волю эмоциям, позволить себе выплакаться. Но сама не заметила, как что-то внутри меня хрупко треснуло. Слёзы пришли неожиданно, тихие, упорные, давно требующие разрешения выйти. Они были обо всём. О усталости, о несказанных слов, от слишком долгого внутреннего напряжения. От мыслей, которые гнездились во мне уже недели. Об отце, с которым я так отдалилась в последнее время… Не знать, что творится у него в жизни, пугало меня до дрожи. Я стояла перед закрытой дверью, за которой нарастает что-то опасное, но войти и узнать правду не хватало духу. О дяде Кросмане, которого я больше никогда не увижу. И о том, что стоит за его смертью. Не только горе, а что-то более мрачное, тёмное, от чего холодок пробегал по спине. Об Аароне, с которым мы росли, с которым делили мир по кусочкам, а теперь не знали друг друга вовсе. О беззаботном детстве, где всё казалось таким понятным, пока не стало слишком сложным.  И о Викторе.  О нашем разговоре, который до сих пор не даёт мне покоя. Где я впервые за долгое время, перестала быть психологом и почувствовала себя растерянной девчонкой, сказавшей не то, сделавшей не так. Всё было неправильным: слова, интонации, даже паузы. Я не справилась. И это ощущение, колючее, стыдливое, не отпускало. Клей смотрел на меня не как на человека, которому можно довериться, а как на ошибку, которую совершил придя ко мне. Мы не говорили, не объясняли. Камелия не спрашивала, отчего моё тело вздрагивает и почему я снова и снова стираю дорожки слёз, не позволяя себе расплакаться по-настоящему. И в этом было самое настоящее облегчение. Мы сидели рядом, и каждая из нас несла на себе свой груз. Мы не делили его, не скидывали. Просто позволяли ему быть. И знали, что хотя бы на этот вечер можно не оправдываться. Ближе к полуночи, после долгого безмолвия, Камелия наконец всё рассказала. Без прикрас. Голосом осипшим, будто до этого она проговорила сутки напролёт. На самом деле, наоборот. Она молчала. Молчала слишком долго. И с каждым произнесённым словом я видела, как с души Камелии спадает камень за камнем, освобождая место для долгожданного покоя. — Мы познакомились в Чикаго, — начала Камелия, не поднимая глаз. — Ты ведь помнишь, да? На конференции по городским проектам, которые спонсировались отцом. Луис тогда выступал со своей первой работой.  Конечно, помнила. И, наверное, даже если бы рядом с ней сменялись мужчины один за другим, именно то время осталось бы для меня неизгладимым. Уж очень ярко оно отпечаталось в памяти.  Я до сих пор не могу понять, с чего это всё началось. Не было ни видимой причины, ни намёка, ни объяснений. Просто в какой-то момент всё в жизни Камелии резко изменилось. Она стала спорить с семьёй из-за пустяков, закрывалась в комнате, отказывалась от еды, худела на глазах. Даже со мной, несмотря на все мои попытки помочь, Камелия держала дистанцию, отталкивала любую поддержку. В конце концов я отступила. Не из равнодушия, а потому что подруга умоляла оставить её в покое. И я дала ей время, надеясь, что однажды Камелия решит всё объяснить. И вдруг это затянувшееся, депрессивное состояние неожиданно прервалось. В её жизни появился Луис, и перемена оказалась настолько быстрой, что я не успела осознать, куда исчезла прежняя Камелия. Ещё вчера она была тенью самой себя, а сегодня снова сияла. Старый привычный смех вернулся. Подруга стала ходить на встречи, подпрыгивать от радости, без конца говорить о новом знакомом, как о мужчине всей своей жизни. Их отношения развивались молниеносно, стремительнее, чем я успевала за ними следить. И везде Камелия рядом с Луисом, неимоверно счастливая, без устали повторяющая, что нашла «того самого».  И всё же что то было не так. Это проявлялось в мелочах: чересчур старательные жесты, демонстративные эмоции, показная близость. Особенно заметно это было в шумных компаниях и рабочих вечерах Луиса, где Камелия сияла и демонстративно выставляла их союз напоказ. Я хорошо помню, как удивилась, когда подруга пришла на день рождения дедушки вместе с Луисом. И весь вечер в нашем доме она не отходила от него ни на шаг: держала за руку, смеялась громче обычного и беспрестанно повторяла признания в любви. В семейной обстановке её восторженное поведение выглядело особенно подчеркнуто. Я искренне радовалась за подругу. Но что-то внутри не отпускало. Всё чаще меня тревожила мысль, что её показное оживление и вечные клятвы предназначались не нам, а ей самой. Было стойкое ощущение, что Камелия пыталась внушить себе, что действительно влюблена и счастлива. Но я ведь не знала истинной причины той затяжной депрессии. Если бы мне открылась хоть часть правды, я, возможно, смогла бы связать эти перемены во что-то понятное. В тот период Камелия слишком многое скрывала, не говорила прямо и не шла на откровенность даже тогда, когда была в отношениях с Луисом, как бы я ни старалась её разговорить. И потому, я не имела убедительных подтверждений своим сомнениям и списала всё на собственную мнительность. В конце концов, разве не главное, что моя подруга снова улыбалась?  — Он был умный, спокойный… Не пытался впечатлить. Всё у него как шло само собой: проекты, инвесторы, награды. Я… — Камелия провела рукой по щеке, стирая слезу, — просто влюбилась. Мы были вместе почти год… Потом, когда Луис в июле предложил отдохнуть в Испании, я была только за. Он хотел познакомить меня с родителями. Отец был категорически против, но тем летом мы всё же уехали в Сиджес. Ты же знаешь, Роб не выносил Луиса, терпеть его не мог. Но тогда… он всё равно уговорил отца. Ради меня, — карие глаза Камелии сверкнули. — Всё было прекрасно… В августе ему поступило деловое предложение, и он заговорил о переезде в Барселону, чтобы пожить там какое-то время. Как оказалось, у Луиса был большой контракт, он отвечал за реконструкцию старого исторического квартала. Я не раздумывала, хотела быть рядом, понимаешь? Даже поругалась с отцом…  В гостиной донёсся еле слышный рёв мотоцикла с улицы, едва уловимый, но отчётливый. Город не спал. — В последние три месяца что-то изменилось, — продолжила Камелия. — Мы стали чужими в одной квартире. Он всё время говорил, что устал, что работа душит. Я ему верила. Честно верила… А потом я заметила, что Луис стал прятать телефон. Уходил в другую комнату, когда кому-то звонил. Поздние совещания, задержки… Вечера, проведённые «в офисе». Голос Камелии надломился. Я сжала её ладонь, когда она с грустью улыбнулась, посмотрев куда-то в сторону окна.  — В первый раз это случилось перед Рождеством. Я пришла к нему на работу, хотела устроить маленький сюрприз, украсить кабинет, поднять настроение… А он… я застала их там. Не сразу поняла, что вижу. Просто открыла дверь и увидела, как она поправляет юбку, а Луис стоит рядом, слишком близко… Он пытался выкрутиться, говорил, что ничего не было, что я всё не так поняла. Потом признался. Сказал, что не хотел, что это была ошибка, мол, сказались праздники, давление, стресс… Мы тогда жутко поссорились, но я… я простила. Думала, это слабость, с кем не бывает… Любишь прощаешь. На мгновение Камелия замолчала, словно только сейчас по-настоящему осознала, что сказала. Губы дрогнули, ироничная усмешка сорвалась сквозь боль. — Только послушай, как я оправдываю измену… звучит же нелепо. Даже смешно. Я жалкая, правда? — Нет, — я покачала головой. — Это значит, что Луис был тебе важен. А когда человек тебе дорог, ты готов многое простить. Закрыть глаза. Дать шанс, даже если знаешь, что не должна. Она промолчала, опустив взгляд, обхватила колени и сжалась чуть сильнее. — А потом, — прошептала Камелия. — Это было неделю назад… Я вернулась домой пораньше, Луис не ждал. И снова та же история. Только на этот раз в нашей квартире. В нашей постели. Он снова говорил, что всё не так, что мы взрослые, можем обсудить. Обсудить?! — голос сорвался. — Я даже не закатила скандал. Не смогла. Просто… вышла. Вернулась через час, молча собрала вещи. Камелия провела пальцем по ободку бокала. — Билетов, конечно, не оказалось, поэтому я на несколько дней остановилась в отеле. А уже перед отъездом, мне написала его ассистентка. Извинялась... Сказала, что не знала. Луис, как выяснилось, «ходил налево» ещё осенью, представляешь? Помнишь, я тогда тебе писала, что у него завал на работе? Что мы отменили поездку в Севилью? — Камелия криво усмехнулась. — Луис мне и тогда солгал. Я осталась одна в Барселоне, а он… Я не знаю, где он был. Наверное, с ней. Или, может, с кем-то ещё. Камелия стихла, и я тоже не решалась нарушить тишину. В комнате повисла долгая, натянутая пауза. Лишь спустя время подруга собралась с силами, чтобы продолжить: — Я не рассказала ни родителям, ни Роберту. У них и так… — она махнула рукой, — слишком много всего. Ещё и я со своими любовными драмами. Пусть думают, что я просто устала. Хочу вернуться домой. В принципе, это почти правда. Да и отец будет только рад. Сама знаешь, он не особо жаловал Луиса.  — А его работа? — осторожно спросила я. — Проект провалился, — в тоне Камелии мелькнула торжествующая нотка. — Его реконструкция не прошла проверку комиссии. Что-то там с документами, недоработки… в итоге инвесторы вышли из сделки. Луису грозят судебные разбирательства. Он сам мне об этом сказал, перед отъездом. Умолял остаться, дать ещё один шанс… Я слушала и думала… Это ведь карма, да? За каждую ложь, за каждое «потом поговорим», за каждый вечер, когда я ждала, а он приходил, пахнущий чужими духами и выдумками. Камелия посмотрела на меня. Глаза её были красными, но светлыми. Чистыми.  — Я больше не хочу быть той, кто всё прощает. Если он позвонит, даже если приедет, я уже не вернусь. Луис больше не достоин. И, наверное, это было самым сильным, что я слышала от неё за всю жизнь.

***

Часы показывали без пяти восемь, когда я остановилась у знакомой двери с аккуратной табличкой: Клиника психологической помощи доктора Грэма Миллера. Кованная дверь с массивной латунной ручкой, отполированной до блеска. Её вид внушал уважение. Не напором, а выверенной сдержанностью. Никаких лишних слов. Но стоило войти внутрь, как строгая чёткость фасада растворялась в ощущении уюта и невидимого присутствия времени. Воздух был свежим, с лёгким, едва уловимым запахом ягод и чистоты. Просторный холл с высокими потолками, мягкими ковровыми дорожками и приглушённым светом создавал впечатление, что ты переступаешь из суетливого мира в другое измерение, где всё идёт немного замедленно, чуть тише, но куда точнее. Стены были выкрашены в глубокий сливочно-серый, спокойный цвет. Местами картины: не современные абстракции, а винтажные ботанические иллюстрации и старинные гравюры, найденные где-то на аукционах в Европе. Полки вдоль стен несли на себе внушительную коллекцию книг от Фрейда и Роджерса до трудов по нейропсихологии и философии. Некоторые, явно издание прошлых веков, с потёртыми корешками и надписями на латыни. Всё это напоминало древнюю библиотеку из исторических романов, только без пыли. В углу холла располагалась небольшая зона ожидания, два мягких кресла, обтянутых небесно-голубым твидом, они стояли по обе стороны низкого столика из светлого дерева. Иногда здесь можно было заметить пациента, сидящего в молчании, глядя в окно с видом на улицу, где начинался утренний Чикаго. Тишина здесь была не гнетущей, а успокаивающей, той самой, что позволяла отдышаться, прежде чем войти в кабинет. На втором этаже, куда вела широкая винтовая лестница с тёмным деревянным перилами, располагались кабинеты. Там же приёмная, отделённая от общего коридора резной перегородкой. Здесь царила миссис Делевин. Круглолицая женщина лет пятидесяти с мягкими голубыми глазами и немного смешным, всегда объёмным пучком на затылке. Сегодня она носила кардиган с цветочным принтом, длинную юбку и золотистую брошь в форме бабочки. Миссис Делевин была похожа на школьную библиотекаршу из фильма: вечно с блокнотом, в очках на цепочке, но с добрым голосом и точной памятью. Поговаривали, она работает с доктором Миллером около двадцати лет. Эта клиника напоминала живое существо: спокойное, взрослое, мудрое. Здесь ты не чувствовал себя пациентом. Ты чувствовал себя человеком. — Мисс Де’Лоренте, можете проходить. Доктор Миллер вас ждёт, — любезно произнесла женщина, высовываясь из-за деревянной стойки. Я кивнула и сильнее сжала в руках кожаную серую папку. Внутри отчёты за прошедшую неделю. Двенадцать сеансов, краткие формулировки тем, поведенческие пометки, техника, использованная в каждом случае. Папка была уже четвёртая по счёту за эти девять месяцев. Первые полгода я ещё прикладывала к большинству отчётов аудиофайл, Миллер требовал. К счастью, большинство клиентов не возражали против записи и подписывали согласие. Иногда он даже присутствовал на сеансах лично, это было ещё в начале. Те изнуряющие дни, я не забуду никогда. Когда ты впервые оказываешься в терапевтическом кресле, а напротив тебя не только клиент, но и за спиной твой супервизор, пот буквально капал с ладоней. «Ну ладно, ты столько раз делала это, Сарада. Бояться нечего!» — поддержал внутренний голос. Но в животе всё равно свело тугой узел, и на короткий миг я словно снова оказалась в аудитории перед экзаменом. Сделав глубокий вдох, я постучалась. — Доброе утро, доктор Миллер! — поздоровалась я, придавая голосу бодрости. — Сарада, — он поднял голову и спустил очки на нос. — Проходи. Ты как всегда без опозданий. Похвально! Доктор Миллер сидел за массивным столом из чёрного дерева, а за его спиной распахивалось большое окно с видом на деревья, сквозь жалюзи пробивался утренний свет. Он был мужчиной шестидесяти пяти лет с прямой осанкой, тёмно-карими глазами и короткой аккуратной бородой. Его светлые, уже заметно поседевшие волосы по бокам были чуть длиннее, а на макушке почти отсутствовали. На Миллере был светло-синий кардиган, под которым виднелась белая рубашка с открытым верхним воротом. На запястье серебряные часы на кожаном ремешке, а очки с вытянутой оправой придавали взгляду немного ироничный оттенок. — Стараюсь, — коротко ответила я, передавая папку мужчине. — Присаживайтесь, — он кинув, указав на кресло напротив. Я села на бархатное кресло, чувствуя, как ткань приятно обволакивает тело, и невольно затаила дыхание. В кабинете было беззвучно, лишь тиканье настенных часов да шелест бумаги, когда Миллер раскрыл мою папку и начал читать. Он делал это долго, внимательно. Неспешно перелистывая страницы пальцами, вслушиваясь в каждую строку. Я старалась не шевелиться, чтобы не мешать. Но взгляд всё время невольно возвращался к его лицу, непроницаемому и сосредоточенному, как у человека, привыкшего не ошибаться. Доктор Грэм Миллер был легендой в академической среде. Бывший декан факультета психологии в Чикагском университете, мужчина пятнадцать лет преподавал на кафедре клинической психологии и психодиагностики. Сейчас он лишь изредка читал лекции, в основном для аспирантов. Говорили, что студенты борются за место в его аудиториях. Пять лет назад он открыл собственную клинику, которую считал своим финальным проектом. В ней доктор Миллер объединил лучших специалистов и выстраивал новый подход к системной терапии, включавший мультидисциплинарные команды, межкультурную компетентность и долгосрочную посттравматическую работу. На его стене висели дипломы Гарварда, Йеля и, конечно, Чикагского университета. Несколько докторских степеней. Сертификаты по всем мыслимым направлениям психологии и психотерапии. Одна из грамот была от губернатора Иллинойса, за вклад в поддержку ментального здоровья ветеранов. А семь лет назад он даже написал книгу. Её до сих пор цитировали в научных статьях. Если честно, доктор Миллер мог бы вообще не возиться с практикантами. И всё же нас у него было трое, я и ещё двое ребят, которых я особо не знала, но иногда встречала в коридоре. Мне всегда было интересно: зачем ему это? У него Миллера уже есть всё, чего можно достичь в этой профессии. Иногда я ловила себя на мысли, что, может быть, в этом его способ искупить давнюю вину. Какую-то ошибку, боль, свидетелем которой он стал. Или, возможно, просто чувствует, что способен передать больше, чем расскажет любой учебник. Насколько я знала, у него не было детей. Мне всегда хотелось спросить Миллера об этом, но было страшно. Да и, честно говоря, не моё это дело. Я уважала его. Даже немного боялась. Но иногда… иногда он мог улыбнуться так, что хотелось расплакаться. В нём на миг просыпался дедушка: заботливый, добрый, которому можно верить. Доктор Миллер долго молчал, продолжая изучать мои изложения. А я, как всегда в такие моменты, начинала ощущать своё тело слишком остро. Кожа стала тесной, а руки чужими. Я сцепила пальцы на коленях, пытаясь ими заземлиться, но ногти всё равно впивались в ткань джинс. С каждым перелистнутым листом сердце билось всё громче, Миллер не просто проверял отчёт, а вглядывался в меня, сквозь слова, в саму суть. Наконец он отложил папку в сторону, приспустил очки и посмотрел на меня поверх оправы. — Как у вас прошла сессия с мистером Корри? — спокойно спросил Миллер, но голос был чуть ниже, чем обычно.  Я выпрямилась. — В целом неплохо. Мы вернулись к теме отцовской фигуры. Он сам её поднял. Я использовала упражнение с арт-терапией, думаю, это его зацепило. — Зацепило… — доктор Миллер прищурился. — Это вы так формулируете переживание клиента? Тон был не резкий, но в нём уже было напряжение.  — Простите, — я сглотнула, потупив взгляд. — Мистер Корри стал более эмоциональным. Сказал, что чувствовал злость и растерянность. Мы остановились, я дала ему немного паузы, после чего он впервые за все наши сеансы признался, что боится повторить судьбу отца. Доктор Миллер наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. — Хорошо. Уже лучше, — кивнул он. — Но мне не хватило этого в отчёте. Вы написали: «Клиент проявил эмоциональную реакцию, связав её с отцовской моделью поведения.» Он прочёл это вслух, негромко, но в этой строчке под его голосом я вдруг услышала сухой пересказ. Доктор Миллер ждал ответ. — Я… старалась быть краткой. — Сарада, — мягко сказал он. — Краткость, это не всегда профессионализм. Иногда за ней прячется страх. Он замолчал, и я почувствовала, как по спине прошли мурашки. Страх? Да. Это правда. Я часто боялась быть слишком личной в записях. Казалось, если позволю себе выразить реальность так, как я её чувствовала, это будет… слабостью. Или ошибкой. Или недостаточной профессиональностью. Миллер откинулся в кресле. — Вы очень внимательная, Сарада. Это видно. Клиенты вам доверяют, если судить по записям. Но вы пока не позволяете себе быть по-настоящему в процессе. Вы защищаетесь формулировками, — он прочистил горло. — Чего вы боитесь? Я замерла. Это было слишком прямо и неожиданно. Не потому что некорректно, напротив, вопрос был абсолютно уместен в профессиональной плоскости, но доктор Миллер всё равно задел что-то внутри. — Наверное, я боюсь быть субъективной. Боюсь ошибиться. Доктор Миллер смотрел на меня внимательно. — А вы думаете, что психолог может быть абсолютно объективным? — Я молчала. — Всё, что мы делаем, субъективно. Мы выбираем, куда смотреть, что интерпретировать, что почувствовать. У вас хорошая основа, Сарада. Ум, мышление, глубокая эмпатия, что не мало важно. Но вам ещё предстоит научиться позволять себе быть в поле вместе с клиентом, а не просто наблюдать, — он усмехнулся. — Вы садовник, который держит в руке секатор, но всё ещё ждёт, пока куст сам покажет, какую ветку нужно обрезать. Я не удержалась, слабо улыбнувшись. — Звучит как диагноз. — Почти, — доктор Миллер тоже улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Это не упрёк, а часть пути. Он снова взял папку. — Вот ещё момент… Миссис Жаклин. Почему вы свернули тему её ночной тревожности? Вы написали, что она«не проявляла интереса к её дальнейшему развитию». — Она начала избегать взгляда, переключилась на погоду. Я подумала, что миссис Жаклин не готова. — Возможно. Но вы её спросили об этом? Сказали прямо: «Я заметила, что вы сменили тему, это из-за того, о чём мы говорили до этого?». — Нет, — призналась я тихо. — Почему? — Я боялась надавить. — Иногда терапия, это и есть давление, Сарада. Внимательное, бережное, но всё же давление. Человек пришёл именно за этим. Чтобы вы помогли туда, куда он сам боится идти. Не ради вашей уверенности, а ради его процесса. Это понятно?  — Да, доктор Миллер. Я почувствовала, как щёки наливаются жаром. И всё же в этих словах не было укора. Только… поддержка. И серьёзность. Он говорил всё это не потому, что я ошиблась, а потому что видел: я могу больше. Он вновь взял в руки папку, и, откинувшись немного назад, начал листать страницы с неспешной, но явной сосредоточенностью. Миллер не просто читал, а выуживал из текста что-то ускользающее. Пальцы неторопливо переворачивали лист за листом, сдержанно и аккуратно. Затем он чуть прищурился, перелистнул ещё пару страниц и, кажется, нашёл нужное. — На позапрошлой неделе у вас был новый клиент, — начал Миллер. — Где же он… вот... Доктор Миллер подвинул к папку ближе, поправил очки и провёл пальцем по строкам. — Мистер Клей. Приём от тринадцатого января, — голос стал строже. — Насколько могу судить, на этой неделе он у вас не был, — мужчина взглянул исподлобья. — Клиент не вернулся? Слова его прозвучали просто, без нажима, но от этого только хуже. Я почувствовала, как плечи непроизвольно напряглись. Виктор… Нет, он не вернулся. Точнее… вернулся, но совсем по-другому. И я решила не отражать это в отчёте. Чёрт… А вдруг, это было ошибкой? Я снова сцепила руки, сильнее сжав пальцы между собой. Нужно говорить спокойно. — Мы провели одну сессию. Она прошла… в нестандартной манере. Я услышала, как беззвучно перекатывается воздух в кабинете. А, может, это были мои мысли, застрявшие в паузах. Миллер не прерывал. — Мистер Клей был очень закрыт, почти не смотрел в глаза и особо даже не говорил о себе. Наоборот, он сам задавал вопросы, и всё они касались отвлечённых тем. Общих понятий. Ничего конкретного… Это было похоже на игру, — я качнула головой. — Ему было скучно. Он даже не старался этого скрыть. Словно… — замявшись, я пыталась подобрать нужное словно, — он проиграл спор, и наказанием стало отсидеть сессию у психолога. Как задание… И всё, что ему нужно было, это потянуть время.  Доктор Миллер молчал. Никаких эмоций. Только тот самый взгляд, о котором он говорил десять минут назад: держал в руке секатор, но всё ещё прикидывал, по какой линии резать ветку, чтобы не повредить основу. — Но в какой-то момент, — продолжила я тише, — я подумала, что он пришёл не за помощью. А чтобы проверить. Проверить, возможно ли вообще быть понятым. Чтобы… может быть… рискнуть доверием. — И как вы считаете, — его голос прозвучал негромко, но отчётливо, — что именно хотел вам доверить мистер Клей? Я нервно моргнула. Это был тот самый вопрос, который я сама себе не осмеливалась задать.  — Клей говорил о прошлом, о том, что до сих пор не давало покоя. Я предложила выбор: остаться в недоверии или попробовать понять, чего он действительно хочет. Попросила вспомнить что-то конкретное… Например, детали, зацепки, фильмы, музыка, запахи… Но, по-моему, это только усугубило положение. — Что вас навело на такую мысль? Рефлекторно пожав плечами, я пыталась стряхнуть с себя то, что всё ещё не отпускало. — Клей сказал, что потерял веру в людей, больше ничего. После этого он не появлялся. Я не настаивала. Иногда… — я прикусила внутреннюю сторону щеки, — люди просто не готовы. — Вы ошибаетесь, Сарада, — холодно отрезал доктор Миллер. — Никто не приходит к психологу просто так. Мистер Клей был готов к контакту, но он не был готов копаться в себе. По крайней мере, не сразу. Это разные вещи. Он выждал долю секунды. — Вы пробили дверь, которую мистер Клей, как я понимаю, заколачивал много лет. И теперь спросите себя, вернулся бы он к тому, кто ворвался внутрь с ломом? Я ощутила, как тепло из груди уходит в кончики пальцев. — Но вы ведь сами говорили, что нужно быть настойчивой, — напомнила я. Неуверенно. Почти как школьница, надеющаяся, что правильно поняла тему урока. — Говорил, — кивнул он. — Но настойчивость должна быть чётко выстроена. Нужно чувствовать грань: когда можно быть резкой, а когда лучше переждать. Давление, это, пожалуй, самое опасное оружие в нашем арсенале. Иногда оно необходимо. Но чаще, оно всё портит к чёртовой матери. — Значит… я поторопилась? — я проглотила ком. — Нет, — доктор Миллер прищурился. — Вы просто выбрали изначально неверную тактику. В его словах не было обвинения. Лишь беспристрастное суждение, подкреплённое профессиональной уверенностью. И от этого было вдвойне больнее. — И… — я набрала воздух в лёгкие, — что вы посоветуете мне сделать, если… он всё же вернётся? Доктор Миллер приподнял бровь, почти с иронией, и коротко усмехнулся. — А вы думаете, он вернётся? — Не знаю… Возможно, если… — Я бы не пришёл, — резко перебил доктор Миллер, но не сердито. А как отчётливый факт, не подлежащий обсуждению.  Он оставался безмятежным, но в этой видимой невозмутимости что-то изменилось. — Почему? — спросила я, чувствуя, как глаза от чего-то наполняются слезами. Доктор Миллер откинулся в кресле, скрестил руки на груди и взглянул на меня, впервые за всё утро замечая не просто записи в папке, а человека, у которого дрожал голос и были сжаты руки на коленях. Его лицо смягчилось, едва заметно, но я это уловила.  — Потому что вы хотели результата слишком быстро, Сарада. Вы бросили мистеру Клею спасательный круг и потянули за верёвку, не убедившись, что он вообще умеет плавать. Я отвела взгляд. Челюсть невольно напряглась. Хотелось сказать, что его глаза были слишком подозрительными, чтобы просто наблюдать. Что я старалась, что чувствовала интуитивно, почти на грани, но времени было мало. И всё же я молчала, потому что Миллер был прав. — Знаете, что я подумал, когда читал вашу запись? — продолжил Миллер, не дожидаясь моего ответа. — Вы пишете, что мистер Клей был отстранён. Что задавал вопросы на обобщённые темы, уходил от ответов. Но ни слова… ни полслова, о том, что чувствовали вы в момент, когда он вошёл, сел или заговорил… Сарада, у вас было ощущение угрозы? Заставил ли он вас задуматься о чём-то? Или вы просто шли по плану? Я прикусила губу. Да, была угроза, тревожное напряжение, но я постаралась справиться с этим. Проглотить, удержать внутри, растворить в профессиональной выдержке. Или хотя бы убедить себя, что справляюсь. Что не замечаю. — Он… сканировал меня. Было ощущение, что… если скажу хоть одно лишнее слово… Клей встанет и уйдёт. Либо рассмеётся. Либо, наоборот… — я осеклась, метнув головой. — Не знаю, доктор Миллер. Это была странная сессия. Я до конца не понимала, он ли пришёл ко мне или это я попала к нему. Миллер медленно кивнул. Молчание затянулось. Он отодвинул папку в сторону, аккуратно, как двигают вещь, которую не хотят потревожить. — Так вот в следующий раз, когда почувствуете это… странное ощущение, не пытайтесь его заглушить. Не играйте в спокойствие, Сарада. Судя по вашему описанию, Клей пришёл к вам не за какой-то особой техникой «спасения» и не за протокольными ответами. Он пришёл посмотреть, выдержите ли вы его. Хотел проверить, можете ли вы быть с ним настоящей. Потому что только в этом хоть какая-то надежда на контакт. Всё остальное Клей, вероятно, видел уже тысячу раз. И, я полагаю, презирает. Я подняла глаза. Горло пересохло. — Но если я стану слишком личной, это же нарушает границы. — Границы, — он махнул рукой, — это не то, что чертиться маркером на доске. Это искусство, Сарада. Искусство быть в контакте, не теряя себя. Способность показывать другому человеку, что ты рядом, без фальши, без позы. Это пугает, но и даёт силу. И доверие. А доверие, это самое главное в нашей профессии. Важнее ничего нет. Он немного помолчал, а потом, уже мягче, добавил: — Вы хорошо справляетесь. У вас есть что-то, что редко встретишь у начинающих психологов. Но вы слишком стараетесь быть «правильной». А иногда правильность, это всего лишь способ спрятаться. Я не знала, что ответить. Просто кивнула, едва незаметно. Где-то глубоко зашевелилось что-то щемящее. То, чего я не хотела ни видеть, ни показывать. Доктор Миллер посмотрел на меня снова, с тем же вниманием, но теперь в его взгляде не было холода. Только понимание человека, который сам прошёл через многое. — Вы должны начать доверять себе, Сарада. Не форме, не методике, не книжке. И даже не мне. А себе, как специалисту. Тогда начнет происходить чудо. Миллер вздохнул, потянулся к своей кружке, не спеша поднёс её к губам, но не отпил. Только подержал в руках, а затем добавил: — Если он вернётся, не тяните его за собой. Просто будьте рядом. Я снова кивнула. Теперь уже чуть увереннее. Но внутри всё равно горело. Мне нужен был шанс, последняя попытка. Маленькая надежда, хотя бы что-что… — А если… если не вернётся?  Доктор Миллер не спеша сделал глоток, поставил кружку на стол и на несколько секунд задержал взгляд на её крае. Потом поднял глаза на меня, спокойно, но с какой-то незаметной теплотой. Я невольно затаила дыхание. — А если он не вернётся, значит, время ещё не пришло. Или вы просто были не тем человеком, Сарада. И с этим тоже можно научиться жить, пусть и не сразу, — голос звучал не укоризненно тихо, почти как сожаление.  Я уловила в его взгляде какую-то настороженность. Он будто хотел добавить ещё что-то, но передумал. И, наверное, это даже к лучшему. Я вышла на улицу и сразу почувствовала, как в лицо ударил аппетитный запах выпечки, пряный, густой, с лёгкой горечью корицы. Он тянулся с пекарни на углу, но доходил даже сюда, до самых дверей клиники. Всё вокруг зазвучало слишком громко: стук каблуков по асфальту, хлопок дверцы машины, отдалённый вой сирены. Город не знал ни пауз, ни жалости. Я натянула ворот пальто и опустила голову, чувствуя, как под кожей разрастается тяжесть. Слова Миллера не отпускали: «Вы выбрали не ту тактику». А может быть, выбрала не ту интонацию? Не тот момент? Или вообще не того человека, которому можно было попытаться помочь. Напряжение в теле, беглый взгляд, выверенные паузы… Виктор приходил не за спасением, а чтобы проверить, выдержу ли я. Смогу ли прочесть. И если нет, то так тому и быть. Я остановилась на краю тротуара и глубоко вдохнула. Холод ударил в лёгкие. Одна и та же мысль пульсировала в висках: возможно, следовало всё-таки упомянуть о втором сеансе в отчёте? А может… хорошо, что промолчала. Или нет? Чёрт… Когда мы были в «Драконьем углу», Роберт сказал: «Даже психологу нужен психолог». И, наверное, он был прав, мне и правда стоило бы записаться на приём. Потому что я уже ничего не понимала. Что вообще считалось правильным? Где проходила эта чёртова граница между профессиональной интуицией и ошибкой? Мне нужна была внешняя, беспристрастная оценка. И, конечно, самым логичным вариантом был доктор Миллер. Он знал меня, понимал контекст. Но мы никогда не обсуждали личные темы, по крайней мере те, что касаются меня самой.  Всё усложнялось ещё одним фактом: чтобы быть честной сейчас, мне придётся признаться, что я умолчала. А значит, солгала. А если я соврала один раз, что помешает Миллеру подумать, что я не лгала и раньше? Хотя это было совершенно не так, потому что я никогда даже не думала обмануть его. Но, как сам Миллер сегодня сказал мне: доверие, это основа нашей профессии. И я боялась. Боялась, что оно может быть подорвано. Резкий сигнал клаксона в стороне выдернул меня из мыслей. Похоже, я задержалась дольше, чем думала, увязнув в собственных рассуждениях. Я наконец двинулась вперёд, к чёрному Mercedes S-Class, припаркованному чуть поодаль. Я растягивала шаг, и на какое-то мгновение время потеряло смысл, как бывает в полусне, когда реальность ещё не успела вернуть тебе себя. Когда я подошла ближе, Орландо уже вышел и распахнул заднюю дверь. Всё, как обычно: чётко, пунктуально, заботливо. В тёмном пальто, с безупречно гладкими манжетами и прямой осанкой, он выглядел как с обложки журнала для джентльменов. Сдержанный, аккуратный, почти безэмоциональный, если бы не тёплый взгляд голубых глаз.  — Орландо, я ведь говорила, это не к чему, — пробормотала я, садясь. — Это моя работа, мисс, — ответил он с улыбкой, от чего мне стало стыдно за своё ворчание. Но я промолчала. Просто не была в настроении спорить, даже вежливо. Опустив голову, прижала лоб к холодному стеклу. Автомобиль тронулся с места, вплетаясь в утренний поток машин на главной дороге. В салоне было спокойно. Карлос, сидящий за рулём, бросил взгляд на часы и негромко произнёс: — Домой, мисс? До первого клиента ещё два часа. Я только открыла рот, чтобы ответить, как в кармане завибрировал телефон. Достала его и замерла, увидев имя на экране. Роберт. О, нет. Или… да. Может быть, как раз да. Мы не разговаривали с пятницы, когда он срочно уехал, оставив нас с Камелией у «Драконьего угла». — Алло? — голос прозвучал хрипло, я тут же прочистила горло. — Привет. Ты на работе уже? — сходу начал Роберт. — Привет... Нет, была в клинике, сдавала недельный отчёт, — повисло секундное молчание, и я добавила: — Удивительно, что ты не знал об этом. — О чём это ты? — Не прикидывайся. Ты ведь так любишь звонить Карлосу, допрашивая его обо всём. Я с трудом сдержала смешок, коснувшись пальцами губ, когда заметила, как Карлос и Орландо неловко переглянулись. — Ах вот как, — протянул Роберт. — Кто-то встал не с той ноги?  — Не уходи от темы, Роб, — строго потребовала я. — Это так сложно признать? — И всё же… какая-то ты нервная, Сарада, — не уступал он. — Что насчёт утреннего кофе? — Я подумаю, — буркнула я. — Ты что, серьёзно обиделась? Ладно… да, — согласился он. — Я интересовался. Но это было всего пару раз, ради твоей же безопасности!  — Всего пару раз, и сразу за Карлоса. Прямо вижу, как ты ему пишешь «где она?», «она в порядке?», «она съела овсянку?» и всё в этом духе. — Это был один раз! — воскликнул он. — И я не спрашивал про овсянку. Хотя стоило бы, ты ведь вечно забываешь поесть. Я вздохнула. — Роб, о какой анти-безопасности идёт речь? Они ходят за мной, как за президентом. — Не утрируй. Ты им даже запретила находиться в приёмной во время работы. — Ну естественно! — парировала я. — Как ты себе это представляешь? Двое мужчин в чёрном караулят у двери в кабинет. Мы же не в бандитском фильме, в конце концов. Я позволила себе короткую улыбку, которая тут же сошла на нет. — К сожалению, эта наша реальность. Он не пошутил в ответ, не продолжил игру. Просто сказал это, и стало не по себе. — Всё ведь хорошо, Роб? — сердце сжалось, пробивая удар. — Приезжай на работу, Сарада. Я буду ждать в кофейне на первом этаже. Хорошо? — Да, — только и ответила я, отключив звонок. — Едем на работу, Карлос. Тридцать минут дороги ещё никогда не тянулись так долго. Молчание в салоне сдавливало голову, волнение решительно перетекало в беспокойство, за ним страх. Не потому, что я боялась. А потому, что чувствовала: сейчас всё изменится. Небольшая кофейня при бизнес-центре, в котором на пятом этаже находился мой кабинет, была выдержана в минималистичном стиле: тёмные стены, чёрно-белые постеры с видами Чикаго, металлические светильники над каждым из пяти столиков, аккуратно подвешенные на длинных проводах. Вместо перегруженного декора чистота линий, гул кофемашины и чуть слышная классика, доносящаяся из скрытых динамиков. Здесь пахло свежемолотыми зёрнами и шоколадом. Роберт сидел у крайнего столика, прямо у панорамного окна, за которым утренним потоком текла широкая улица. Мы заказали два больших американо со сливками. И вот уже пять минут молчали. Каждый из нас боялся стать первым, кто нарушит это тревожное равновесие. Одно слово могло сдвинуть пласт, за которым таилось что-то большее. Что-то, к чему мы оба были не готовы. — Ну так… — медленно начала я, — как дела? — Лично у меня? — Роберт попытался улыбнуться, но губы его дёрнулись лишь на секунду. — Не жалуюсь, хотя могло быть и лучше. — А в целом?  — Всё сложно, — выдохнул он. — Что ты имеешь в виду? Это касается… семьи? — Всего, Сарада. Я замерла, чувствуя, как с каждым словом Роберт отдаляется от меня. Между нами пролегал не столик кофейни, а бездонная пропасть. Он совсем не смотрел на меня, только покрутил кружку в блюдце и уставился в окно. Там, за стеклом, сновали прохожие, сталкиваясь плечами, кто-то курил, кто-то говорил по телефону. Жизнь текла мимо, и мы на какое-то время оказались вне её течения. — Всё никак не могла спросить, — заговорила я, — насчёт того… нападения. Наверное, ты слышал, отец сказал, что через месяц отправит меня в Германию. Вернее, если отсчитывать с того дня, то уже через десять дней… Забавно, но на какой-то момент я даже забыла об этом, однако… время идёт, и, понимаешь, я не хочу уезжать, Роб. Возможно, ты мог бы поговорить с Майклом… Я осторожно коснулась пальцами его ладони. Она была холодной, как лёд. Роберт изучал мое лицо с пристальной сосредоточенностью, словно пытался прочесть скрытый текст, нанесенный невидимыми чернилами времени. Потом сказал легко, просто, с небрежным пожатием плеч: — Не переживай. Ты останешься в Чикаго. — Что… — я отдёрнула руку, не веря. — То есть, как? — Я думал, ты обрадуешься. — Да… да, конечно, я рада! Просто… Почему? Что изменилось, Роб? — Те люди, которые напали на нас… Мы полагаем, что они работают на одного немца. Поэтому вопрос о твоём отъезде, точнее, его отмене, был решён уже давно. — Отец мне ничего не говорил, — я покачала головой. — Я давно его не видела. — Много дел, Сарада. — Ты имеешь в виду… дел? Он не ответил.  Молчание сново повисло между нами затяжным, невыносимым фоном. Я сжимала зубы, пытаясь сдержать нарастающее раздражение. С самого утра всё шло наперекосяк, а теперь я сидела здесь, вытягивая из него фразы, как из туго завинченной крышки. Это выводило из себя. Бесило до дрожи в коленях. Почти на пределе, я была готова взорваться в любой момент, и первым, кто пострадал бы от моего гнева, оказался бы парень напротив. — Роберт, — с тяжёлым вздохом начала я. — Да, отец старался меня оберегать, он хотел, чтобы я росла и не знала того, что скрывается за стенами нашей семьи. Последние десять лет я провела вдали от особняка и его дел. Это правда… Но разве это делает меня не Де’Лоренте? Я знаю, Майкл всегда хотел обезопасить меня, но это невозможно. И тот день, когда на нас с тобой напали, наставили оружие и чуть было не убили… — я сглотнула ком в горле. — Да, сейчас я сижу здесь благодаря тебе. Ты спас нас, спас меня… Но это может повториться снова, давай будем реалистами, Роб. После убийства дяди Кросмана всё пошатнулось, и может обрушиться окончательно в любой день. Даже в эту минуту. Что стоит тем людям, которые организовали нападение на нас прямо посреди дороги, не сделать это здесь и сейчас? Так ведь убили дядю Кросмана, прямо на пороге ресторана. А мы как раз у окна, чем не идеальный момент? — я вскинула брови, как будто говорила об искусстве. Роберт усмехнулся и сделал пару глотков остывшего американо. — Ты права… — он оглянулся по сторонам, с видом человека, который ждёт за каждым углом чужую тень. Но кроме бариста за баром и столика на противоположном углу, за которым сидели две девушки, в кофейне больше не было никого. — Мы с тобой идеальная мишень. Только вопрос: для кого? — Что ты имеешь в виду? — Есть несостыковки. Детали, которые никак не складываются в одну картину. Слишком много воды… Почти месяц впустую! И мало того, — Роб понизил голос, прищурившись. — Вчера я узнал кое-что ещё.  Я наклонилась ближе, чувствуя, как пальцы сжимаются. — Ты ведь знаешь про «Равику»? Кросман был одним из акционеров, а после его смерти акции перешли Майклу. Так вот… Их ведущий менеджер, Эндрю Нильсон, пропал. — В смысле? — я нервно моргнула. — Исчез. Просто исчез. Без следа. — Но… подожди, может, у него семейные проблемы? Или что-то со здоровьем? Да всё что угодно, Роб. Не обязательно… — Нет, Сарада, — твёрдо перебил Роберт. — Его всего за несколько дней до «исчезновения» повысили в должности. Он принял обязанности исполнительного директора по работе с ключевыми клиентами. После такого разве что можно запить от счастья и проспать утреннее собрание на следующий день. Но прошло уже пять. Пять дней и ни одной зацепки. Насколько мне известно, у Нильсона никого нет, так что дело могли попытаться замять. Без огласки, понимаешь? Но вместе с ним пропал ещё один человек — Джастин Хамвел. Его отец давно на пенсии, но раньше старик занимал пост окружного прокурора. И он это дело так просто не оставит. — Значит, будет шум? — Гром. Не сегодня, так завтра. — Роберт задумался. — «Исполнительный директор крупной компании и сын бывшего окружного прокурора пропали без вести», представляешь себе эти заголовки? — Но что их связывает? — Не знаю. Но это проблема, потому что всё по итогу свяжут с нами. В этом точно нет сомнений. А ещё и отель… — Роберт свёл пальцы на переносице, пытаясь сдержать раздражение. — Ты помнишь ту презентацию, на благотворительном вечере? Я кивнула.  — В феврале должно было быть официальное открытие отеля. А теперь, Кросмана застрелили, на нас было организовано нападение, Нильсон пропал, прихватив с собой сына бывшего окружного прокурора… Что-то надвигается, Сарада. — Ты хочешь сказать, что исчезновение Эндрю Нильсона свалят на нас? — Уже почти. А под словом «исчезновение» они имеют в виду убийство. Я не уверен, что он жив. Впрочем, как и Хамвел. — В этом же нет ни капли логики, Роб. Ну серьёзно, разве никто этого не видит? — я раскинула руки. — Нильсон работал на компанию, а значит, фактически подчинялся отцу. Зачем Майклу его убивать? — Всё слишком запутано, Сарада. Но мир не разбирается в мотивах. Он верит в слухам и заголовкам. А когда всё всплывёт, имя Де’Лоренте будет связано с убийством. Это значит, что всё, что мы строили, рассыплется. Нас раскусят. Как бы мы ни прятались за ширмой благотворительности, ни инвестировали в «чистый» бизнес, ни создавали образ уважаемой семьи… Мы преступники, Сарада. Всё, что у нас есть, построено на крови. Тело сковало оцепенением. Роберт говорил так просто, что каждое слово резало по живому. — Кросман желал избавиться от этого клейма. Он хотел, чтобы имя вашей семьи звучало иначе. Отель был его мечтой. Его шансом, искуплением. А теперь он мёртв. Убит. За старые грехи, за чужую ошибку. Это месть, Сарада. И она, как тень, идёт за нами, даже через десятилетия. Наступило долгое молчание. В кофейне всё было так же: приглушённая музыка, гул капучинатора, девушки в углу обсуждали что-то, смеясь, и, казалось, не существовало ничего за пределами их кружек. А я смотрела на чашку, вокруг которой всё ещё были отпечатки пальцев Роберта. И думала, когда треснет стекло? Когда выстрел прозвучит снова? Мы жили на минном поле, изображая пикник. — Но отель… Всё ведь законно, Роб. Тогда если расследование и правда начнётся, к чему нам волноваться? — я сложила пальцы в замок, пытаясь удержать ими здравый смысл. — Да. К счастью, сам отель, это вообще отдельная история. Работы начались задолго до того, как Кросман стал акционером, — хрипло сказал он и откинулся в кресле. — «Равика» действительно сотрудничала с нами, но скорее как подрядчик: архитекторы, дизайнеры, консультанты. Никакого партнёрства, чисто рабочие услуги. Просто так вышло, что в тот момент один из акционеров выставил свою долю на продажу, Кросман её купил. Он видел в этом больше начало в светлое будущее. Роберт замолчал на секунду, а потом продолжил тише, не глядя на меня: — Но дело затянется, Сарада. За расследование возьмутся ФБР. В какой-то момент они поднимут все документы. Банки, партнёры, начнут дополнительную проверку источников финансирования, допросы сотрудников. А на время следствия любые переводы с офшорных счетов, это красный флаг и привлечёт слишком много внимания. А там и до обысков недалеко. Роберт провёл ладонью по лицу. — Дело даже не только в репутационных рисках, хотя и они немаленькие. Кросман буквально заявил об открытии на благотворительном вечере, на глазах у всего высшего света Чикаго. Шаг в сторону, и все обернутся. Если в ходе расследования всплывёт хоть крошечная несостыковка, ФБР вгрызётся мёртвой хваткой. Они начнут копать. И тогда отель станет не открытием, а отправной точкой. Началом конца. Роберт еле слышно рассмеялся, жёстко, безрадостно, с досадой, как человек, у которого заканчиваются варианты. — В общем, если говорить коротко… — он посмотрел прямо в глаза, — мы по уши в дерьме. «По уши в дерьме...» Это уже не звучало как преувеличение. Это был приговор. И неважно, пыталась ли я держаться в стороне все эти годы, делала ли вид, что меня это не касается, всё расползалось слишком быстро. Я сжала пальцы в кулак, ногти врезались в кожу. Он ведь не просто так всё это рассказывает. Значит, у них нет другого выхода. Отец точно знал, на что шёл. — Чёрт, Роб, — прошептала я, опустив голову, — Вы действительно не можете остановиться? Он ничего не ответил. Только отвернулся к окну, возможно, ожидая тех самых выстрелов с улицы. А может, уже видел, как всё рушится. — Вы думаете, вас это не накроет, если закрыть глаза и не двигаться? — голос мой сорвался, но я не пыталась остановиться. — Вы так боитесь потерять деньги, что готовы прятаться, лгать, убивать людей. А если завтра «исчезнет» кто-то ещё? Камелия? Твой отец? Я? Роберт резко повернулся ко мне. Взгляд его стал острым, испуганным. — Не смей так говорить. — А почему нет? — я вскочила, кресло заскрипело, привлекая внимание бариста. — Нас чуть не убили посреди дороги, Роб! Считаешь, они остановятся? Думаешь, у них есть границы? Где-то вдали пискнул кофемашина, но этот звук был чужим, слишком мирным и неправильным для того, что мы только что начали понимать. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось, — твёрдо сказал он. — Ни с кем из вас. — Это уже случилось, Роберт. Кросмана больше нет, — я почувствовала, как глаза наливаются слезами, и моргнула, чтобы не дать им упасть. — Почему нельзя просто… всё оставить? Чёрт с этим отелем. У нас есть рестораны, клубы, автосалоны, дома… разве этого не достаточно? Зачем продолжать пачкать руки этой грязью? Я посмотрела в его голубые глаза, в которых смешались решимость и страх, а потом медленно села обратно, ощущая, как морозная волна поднимается изнутри, захватывает дыхание, голос, и разум. — Это был наш выход, — тихо сказал Роберт. — Отель. Весь этот проект… Он должен было стать дверью наружу. Я нахмурилась, не до конца поняв. — Наружу? Он кивнул. Снова провёл рукой по лицу и наконец посмотрел на меня. Усталый взгляд, потемневший, с той глубиной, которую я так редко в нём видела. — Бизнес, в котором мы варимся, он сложный. Опасный... Ты не можешь просто проснуться однажды утром и решить, что пора завязывать. Так не работает, Сарада. Мы связаны с десятками, сотнями людей, и от наших решений зависят их жизни. Да, Кросман хотел свернуть всё грязное, но не вот так, не резко. А постепенно, плавно. Чтобы ни Майкл, ни я, ни ты, ни дети, никто из нас больше не был связан с тем, что творилось десятилетиями. Гостиницы, рестораны, легальный бизнес, туристический сектор, инвестиции: это был план. Чистый, амбициозный, реальный. И мы могли бы… Роберт не договорил. Только вздохнул и посмотрел в сторону. — Но теперь Кромсана нет, — закончила я за него. — И всё изменилось? Он кивнул, сжав челюсть. — После убийства Кросмана ветер сменил направление. Я не хочу признавать, но поиск его убийцы, уже не главное. Сейчас на кону всё и если мы не стабилизируем проект, если «Равика» утянет нас за собой… конец. Это не просто потеря инвестиций. Нас начнут тянуть вниз: семью, бизнес, репутацию... Рухнёт то, что мы строили годами… Включая тебя. Я молчала. Удар был слишком болезненным. — Так что теперь? — прервав нервную тишину, спросила я.  — У нас один выход, — заверил Роб. — Закончить сотрудничество с «Равикой». Сразу. Без шума. Начнём с того, что Майкл выставит свои акции на продажу, через доверенных лиц. Официально из-за конфликта интересов. Мы отступим, но не проиграем. Главное, не дать всему развалиться на наших глазах. Он говорил хрипло, но уверенно. Я видела в нём ту же решимость, с какой Роберт спас наши жизни на дороге, но одновременно смешанную с отчаянием. С каким-то слепым доверием к тому, что хотя бы один мост не сгорит. — А что, если не получится? — спросила я. Роберт посмотрел на меня пристально, задержав взгляд дольше, чем следовало. Его голубые глаза скользили по моему лицу, выискивая ответ, едва уловимый знак, и в этом взгляде уже читался приговор. — Тогда нам придётся сгореть вместе с ними.