Траектория боли, которой мы стали

Хит

Я сидел за маленьким круглым столиком, в темноте, где воздух был мутным от дыма и криков. Я понимал, где нахожусь. «Панорама Плюс». Только это уже был не кинотеатр, а прежний, живой зал: пульсирующий, громкий, шумный. Передо мной сцена, залитая золотистым светом софитов. И на сцене она. Мать. Сериз стояла у микрофона в кремовом вечернем платье, волосы в мягких волнах, губы ярко-красные. Она пела, я знал это, хотя не слышал слов. Гул голосов перекрывал всё. Толпа ревела. Мужчины и женщины, по пять человек за столом, смеялись, хлопали, орали что-то ей в ответ. Некоторые танцевали, кто-то курил, и клубы дыма стелились по залу, как туман по лесу. Я чувствовал, как запах алкоголя, табака и тяжёлых духов врезается в нос. Меня не замечали. Я присутствовал, но для них был пустым местом. Призрак за чужим столом. — Мама… — выдохнул я и поднял руку, махнув ей.  Но она даже не заметила, продолжая улыбаться и напевать что-то, наклонившись к микрофону. Всё вокруг вибрировало. Я попытался встать, хотел что-то выкрикнуть, но слова прилипли к горлу, а рот был полон воды. — Это я… Это же я, мама… Я пробрался ближе к сцене. Люди не оборачивались, кто-то оттолкнул меня плечом, другой пролил вино прямо на мою одежду, но я не чувствовал. Пытался достучаться до неё, смотрел снизу вверх, и продолжал кричать. — Ты видишь меня? Мама! Это я… твой сын! Но Сериз не замечала. Продолжала петь, смеяться, двигаться в ритме музыки, отдав всю себя залу. Ни одного взгляда в мою сторону, даже не дрогнула. И в какой-то момент во мне что-то сжалось, хрустнуло внутри, как трескается лёд под ногами. Надежда, крохотная и мимолётная, лопнула, и её место заняло другое… Тягучее, тёмное чувство, которое расправляло плечи и медленно наполняло грудь. Оно поднималось по позвоночнику, царапало под кожей, сдавливало виски. Это был гнев. Дикий, беспощадный, животный. — Ты слышишь меня, чёрт тебя подери? Посмотри на меня! Я ЗДЕСЬ! Снова ничего. И тут я не выдержал, рванулся вверх, вскочил на край сцены и схватил её за руку, но та выскользнула, как мыло из пальцев. Сериз продолжала петь, двигаться, крутилась на каблуках, а я был стеной, или, хуже… чужим. — Ты… ты бросила меня, — голос сорвался, стал выше, злее. — Ты всё это скрывала! Всё это время… Молчала! Лгала! Как ты, блядь, могла так со мной поступить?! Ненависть пришла не сразу. Сначала это была просто боль. Такая, от которой замираешь, не в силах дышать, и только смотришь, пока не щиплет глаза. Затем пришёл холод. Он расползался по груди, поднимался выше, и всё внутри сжималось, замерзало. Потом появился огонь. Не вспышкой, не пламенем, а тонкой, незаметной искрой, которая тлела по венам. Я пытался не замечать, отворачивался от него, надеясь, что само пройдёт. Но оно не проходило. Наоборот, нарастало, горело всё сильнее, глубже, пульсировало в голове, дрожало в пальцах, вгрызалось в мышцы, сводило челюсть. Грудь была тесной, как клетка, и мне нужно было вырваться из неё. Закричать. Разбить. Сломать. Ударить. Разорвать. Сделать хоть что-то, потому что иначе я бы просто сгорел. — Долбанная сука! — закричал я. — Ты конченная дрянь! Слышишь меня?! Я тебя ненавижу! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, ТВАРЬ!  Мир начал звенеть. В ушах зазвучала тонкая, едва слышимая нота, разрастающаяся до оглушающего гула. Этот рокот нарастал, низкий и густой, напоминая сирену где-то на границе сознания, и вскоре заполнил всё вокруг. Я сжал голову руками, в надежде заглушить этот звук, но он только усиливался. Мне хотелось исчезнуть. Просто исчезнуть, растаять в этой вибрации, раствориться. Или, может быть, наоборот, сделать что-то, что разрушит этот звон. Сделать больно, потому что чужая боль казалась единственным способом облегчить мою. Сделать так, чтобы она, хоть на миг, почувствовала. Я спрыгнул со сцены, шагнув в зал, сам не до конца осознавая, что делаю. Всё происходило как в замедленном кадре. Я подошёл к ближайшему столику, схватил бутылку шампанского, тяжёлую и холодную, и с силой ударил её о край. Стекло раскололось с сухим хрустом, осколки брызнули в стороны. В руке осталась часть горлышка, длинная, гладкая, с острым, опасным краем. И я шагнул на сцену. Один. Против матери. Сериз повернулась чуть вбок, неторопливо, отреагировав скорее на движение воздуха, чем на моё присутствие, и снова улыбнулась своей сценической улыбкой. Но не мне, никогда не мне. А толпе, залу, фантомам в темноте, всем, только не сыну, который стоял в двух шагах от неё. В этот момент в груди что-то сжалось до физической боли. Это была та самая разъедающая агрессия, что копилась слишком долго, и теперь, вырвавшись на свободу, сорвалась в бездну. Моя рука двинулась сама, повинуясь глубинному импульсу. Гнев заставил пальцы сомкнуться на бутылке с такой силой, что под кожей заныли сухожилия. И тогда я взмахнул рукой с холодной, безоговорочной готовностью, завершая то, что давно назревало. Остриё вошло в горло матери без намёка на препятствие. С такой плавной, лёгкой податливостью, будто погружалась в размягчённое масло. Кровь брызнула мгновенно. Обжигающий, горячий фонтан, заливая её шею, лицо, грудь, пачкая ткань кремового платья, впитываясь в неё, как в губку. Я почувствовал, как она тёплой струёй обдала мои руки, закапала с пальцев, прилипла к запястьям, и не отпрянул. Сериз отшатнулась, кашлянула, поперхнулась, открыв рот. Казалось, она собиралась что-то сказать, но внутри не было слов, только кровь, заполнявшая её голос. Пальцы дёрнулись к горлу, мать попыталась прижать ладони к ране, но не удержалась, рука соскользнула, оставив на коже размазанное пятно. Бусины жемчуга на шее разорвались, треснули и посыпались вниз, одна за другой, перекатываясь по сцене. Сериз покачнулась, сделала шаг назад, пыталась устоять, но силы уже ушли, и в следующую секунду её тело опустилось на пол, тяжело и беззвучно, как подкошенное. Я смотрел на лежащую мать, как из горла продолжает течь густая кровь, как она собирается в лужу под подбородком, окрашивает сцену в багровый, как тускнеет блеск в её карих глазах. И почему-то внутри не было ужаса. Ни вины, ни страха, ни боли. Только странное облегчение, что теперь всё на своих местах. Вдруг всё исчезло: толпа, музыка, свет, не было ничего. Остались только мы. Я и мать, под одним прожектором. Бутылка всё ещё торчала из её горла, стекло глубоко вонзилось в плоть. Кровь текла по полу, заполняя щели между деревянными досками сцены. Я смотрел на неё, а в голове крутилась только одна мысль: недостаточно. Этого было мало. Я схватил металлическую стойку от микрофона. Пальцы сомкнулись на ней легко и уверенно, как на чём-то изначально предназначенном только для меня. Поднял её и ударил. Один раз по лицу. Раздался звонкий хруст, напоминающий осколки фарфорового черепа. Второй раз в живот, от чего он тут же сжался в размерах, захлебнулся и отозвался влажным, хлюпающим треском. Потом снова, ещё и ещё, уже не считая. Всё сильнее, всё чаще. С каждым ударом тело подо мной переставало быть телом, превращаясь в бесформенное, дрожащие мясо, которое уже не могло звать на помощь, не могло умолять, не могло быть матерью. Сериз не сопротивлялась, не кричала. Только с каждым ударом уходила глубже, проваливаясь внутрь себя, в свою плоть. Когда я остановился и посмотрел на мать, женщина уже не было человеком. То, что осталось, напоминало слизистый комок. Лицо разбито в кашу, опухшее, изуродованное, скулы вывернуты в стороны, губы стёрты до алой жижи. Один глаз вытек, повис на щеке, распух, как виноградина, налипшая на кожу. Челюсть смещена так, что рот был открыт, как у животного, которого задрали на живую. От носа не осталось ничего, только тёмная воронка, забитая кровью и мягкими тканями. Грудная клетка ходила ходуном, под сломанными рёбрами что-то шевелилось, дёргалось в последней агонии. Живот, вспух, разорвался в нескольких местах, и изнутри показались багровые, блестящие петли кишок, готовые вырваться наружу. Я чувствовал, как поток наслаждения наполняет меня, словно сбросил с себя давний, омертвевший груз, и именно тогда ощутил власть, полную и бесконтрольную. Мне не было жалко мать, совсем нет, наоборот, хотелось продолжать, не останавливаться. Я желал уничтожить Сериз до последней клетки, чтоб и памяти не осталось, чтоб каждый, кто когда-либо произносил её имя, плевал потом себе под ноги. И я продолжил. Кровь брызгала на меня, на стены, на сцену. Лицо расплющилось, кости лопались, мясо рвалось. Живот расползся, и на шестом или седьмом ударе кишки вышли наружу. Пар, запах… ужасный. Вонючий, животный, нестерпимый. Бил, пока не устал. До тех пор, пока в руках не осталась одна только искривлённая железяка. И только тогда я отступил, осторожно, будто впервые осознал, что сделал. Один шаг назад, и ноги не удержали. Я рухнул со сцены, проваливаясь в темноту. Куда-то вниз, где не было ни света, ни звука, ни матери, ни самого себя. Я проснулся с криком.  Комната утопала в блеклом рассветном свете. Размытые полосы проникали сквозь полуприкрытые шторы. Воздух был влажный, стоячий, с привкусом соли. Одеяло мокрое насквозь, подушка прилипла к щеке. Я не дышал. Вернее, пытался, но воздух не шёл. Меня било. Грудь сжимала судорога. Я провёл рукой по лицу, лоб был мокрым, как и волосы. Кожа липкая, покрытая тонкой плёнкой пота. Сердце всё ещё колотилось, отбивая какой-то дикий, бешеный ритм. Даже пальцы дрожали, не слушались. Хотелось закричать, но внутри было столько боли, что не находилось ни звука, ни слов. Тело ломило, особенно голова, она трещала, а внутри кто-то усердно долбил молотком. Я сжал лоб руками и замер, закрыв глаза. Хотелось забыть, не думать, выбросить из головы, но перед глазами всё ещё вспыхивали образы ночного кошмара. Сцена. Свет. Она. Сериз. Мама. Нет, не мама. Мадлен. Мадлен Рэй. Я вижу, как мои пальцы сжимают разбитую бутылку. Как кровь льётся по её шее, как хлюпает по коже, как капает, капает, капает на сцену, стекает по кроям. Моя рука, заносящая стойку микрофона. Удар, удар, удар. Мясо, располосованное, рваное, размазанное по полу, куски внутренностей, как разрубленные топором. Рёбра, вывернутые наружу. Красная жижа, разведённая с какой-то густой примесью. Много, слишком много. Кишки, напоминающие ленты изнутри, вываливающиеся под ноги. И её глаза… Нет. Безжизненные глазницы, как две пустоты в маске ужаса. — Блядь… — выдохнул я, зарывшись руками в волосы. Я не знал, что страшнее, сам сон или то, как он отзывался внутри. Это не просто приснилось, а произошло в реальности. Не галлюцинация, а прожитая правда. Почти физически ощущаемая. А ещё наслаждение… Я поднялся с кровати, едва держась на ногах. Всё тело было тяжёлым, весил я вдвое больше. Я направился в ванную, босиком, шаг за шагом. Пальцы касались стены, чтобы не потерять ориентацию. И каждое движение давалось с усилием, тень того сна всё ещё держалась на моих плечах. Зачем она скрывала? Почему столько лет хранила молчание? Почему правда всплыла вот так, внезапно, через других, с привкусом смерти? И как оказалось, что из всего возможного, именно это было истиной? Подойдя к раковине, я включил холодную воду и плеснул её себе в лицо. Потом ещё. И ещё. Хотелось содрать с себя кожу, вырвать изнутри эту бурю, заглушить мысли, которые не собирались утихать. Но, как назло, к ним теперь добавились и голоса, нарочно пытаясь добить. «Ты сам её убил. Даже если только во сне.» Я медленно поднял голову и встретил в зеркале чужой взгляд. Глаза были воспалены, зрачки неестественно расширены, словно у загнанного в тупик зверя. Волосы прилипли к влажному лбу, а дыхание срывалось на неровных, прерывистых рывках. Но лицо... лицо было совершенно неузнаваемым. Я видел не себя, а кого-то другого, раздробленного на осколки. Некое существо, когда-то имевшее имя и человеческий облик. — Ты чудовище, — прошептал я. И поверил. Потому что это и была правда.

***

На часах было чуть больше восьми утра, когда я опустошил вторую чашку чёрного кофе. В доме, где почти всё было новым (не берём в счёт потрескавшийся потолок, облупленные стены и скрипящий пол), от кроватей до кухонного фартука, не нашлось даже долбаной кофеварки. Мы жили здесь уже больше двух месяцев, и я всё ещё не понимал, почему никто из нас так и не исправил это недоразумение. Только в дальнем углу нижнего шкафа я обнаружил старую, поцарапанную алюминиевую турку. Судя по виду, она осталась от прежних хозяев. Странно, что её не выбросили вместе со старыми фасадами, когда Виктор решил сделать из этого места «уютное мужское убежище». Сахара тоже не было. Вообще. Ни в шкафах, ни в ящиках. Как и всего остального, что делает утро хотя бы немного сносным. Я любил терпкий, обжигающий кофе, но только если он был сбалансирован сладостью. Как бы банально ни звучало, это работало. Но сегодня пришлось довольствоваться тем, что есть: крепостью и привкусом ночных мыслей, осевших на дне чашки. Сигареты тоже подходили к концу. Пачка лежала на краю стола, заглядывая в пропасть. В ней оставалось, если повезёт, три штуки, в лучшем случае хватит на час. Я зажёг одну, затянулся медленно, с усилием, глубоко. Пусть дым растечётся по лёгким, пусть заполняет пустоту, оставленную сном и его проклятыми воспоминаниями. Несколько секунд, и выдох через нос, едкий, обволакивающий. На языке осталась горечь.  Желание выпить казалось настолько сильным, что даже кофе с сигаретой уже не спасали, только раздражали своей бесполезностью. Оно сидело рядом. Невидимое, но весомое. Бутылка виски ждала своего часа в верхнем шкафу, притягивала взгляд. Я боролся с этой мыслью уже больше часа, сколько просидел здесь, не двигаясь. Бесполезно. Она дышал мне в спину. Мне хотелось сделать один глоток, потом ещё и ещё… Стоп, хватит. Не сейчас. Мне нужна была трезвость. По крайней мере, до встречи с Феликсом. Только после можно будет напиться до потери речи, если всё пойдёт по сценарию. А если не пойдёт, тем более. Ирония в том, что сначала я сам собирался поехать в Рокфорд. Разобраться, навести порядок. Проверить, как там обстоят дела в нашем маленьком адском заводике. Если коротко, это цех по синтезу. Но если разобрать, там было всё: лаборатория по сборке веществ, отдельный блок под прекурсоры, две линии на автоматике по фасовке и вакуумной запайке, отдельные два гаража под перегрузку товара и несколько выходов на магистраль. Плюс старая база с отгрузкой через дальнобой, левыми документами, поддельными маршрутами и курьерами. Всё работало как часы. И, конечно, местный «король», Слейд, урод с комплексом Наполеона.  Но потом случилась вся эта история с Эндрю, и Виктор сорвался в Рокфорд как раз в тот момент, когда я был… занят. Если честно, я даже не сразу понял, что он уехал. В четверг, когда я закончил с Эндрю и Джастином и с трудом выбрался из подвала, Виктора уже и след простыл. С того дня мы больше не пересекались. Связались только в пятницу глубокой ночью, тогда он и рассказал мне, что, чёрт возьми, происходит. Проблем оказалось несколько. У Слейда на кануне приезда Виктора пропали две партии. Одна не доехала, вторая пришла с перебитым штампом. Затем выявилась недостача в ещё пятнадцать упаковок, одна из машин пришла битая, с явно вскрытым кузовом. Кто-то там из своих, или из внешних курьеров, вытащил товар по дороге, а потом зашили, как могли. Провал по логистике.  Слейд клялся, что ничего не знает. Ага, конечно. Когда-то он был просто одним из, а теперь мнит себя управляющим. Провернул пару успешных схем и решил, что мы ему обязаны. Ну-ну. Он всё время что-то пытался мутить за спиной: то с поставщиками напрямую общался, то пытался задержать выплаты. Как крыса, которая знает, что её пока не вытолкнули за борт. Но это «пока», всего лишь вопрос времени. И оно уже подошло. Кто-то хотел сыграть в независимость. Кто-то слишком рано решил, что может жить без крыши.  Последний месяц мы практически не появлялись в Рокфорде. Все мысли были только о семье Де’Лоренте. Мы не проверяли склады, не следили за лабораторией, о подсчёте товара и говорить нечего. Это было ошибкой. Ошибкой, которой с удовольствием воспользовались не только Слейд, но и остальной персонал. Феликс сообщил, что за это время выявилась недостача примерно на двести тысяч. О точных цифрах он должен сообщить сегодня, подготовив полный отчёт. Но, когда я хотел было выехать в Рокфорд в субботу утром, Виктор, всегда такой вежливый и рассудительный, убедил меня, что это не стоит моей поездки. «Обычная накладка, ничего серьёзного, я всё улажу», говорил он. Сказал, что если надо, передаст привет тем, кто в Рокфорде забыл, кому они клялись в лояльности. Однако решение проблем заняло больше времени, чем мы оба предполагали. Виктор планировал уехать на один день, но в итоге вернулся только вчера поздно ночью и до сих пор отсыпается. Мы толком не поговорили, но, вроде как, всё было улажено. Да и я не настаивал, свои последние дни у меня были не лучше. Хоть в психушку ложись. Если говорить совсем откровенно, проблемы в Рокфорде беспокоили меня меньше всего. Я знал, Виктор справится. Он всегда справлялся. У него дар, выруливать даже там, где всё давно должно было загореться и рухнуть. А вот то, что действительно не давало мне покоя, так это два долбаных трупа в подвале. Это было в субботу. Полдень. Я сидел холодной на веранде, допивая виски и пытаясь решить, открывать ли вторую бутылку. Хотелось чего-то покрепче, не для вкуса, нет… Для отключки. Чтобы вырубило, заснуть с одной целью: не просыпаться. Но проходя мимо лестницы в подвал, я снова вспомнил. Эндрю Нильсон и Джастин… просто Джастин. Фамилию его я так и не удосужился узнать. Теперь уже всё равно, под шуткой в стиле «здесь лежит Джастин, он был хорошим малым» никто не станет заказывать мрамор. Надгробий не будет. Цветов тоже. Может, кто-то даже подумает, что они уехали. Хороший вариант. В общем, если не вдаваться в детали, а просто описать одним словом то, через что я прошёл, расправляясь с их телами в подвале… это был огонь. В прямом смысле. Самый настоящий пожар, палённое мясо. Запах горелой плоти и бензина впитался в кожу так, будто я варился в нём вместе с ними. Он въелся в волосы, в ногти, в язык. Казалось, если разжать рот, то из него вырвется дым. Я мог бы мыться целую неделю, но всё равно чувствовал бы его. Он был даже в голове.  Но самое отвратительное началось после. Я выбрал место, примерно в двухстах метрах от дома, ближе к лесу, где начинались деревья. Почва там была рыхлее. Или я в этом себя убедил. Повезло, что чикагская зима в этом году выдалась не самой лютой, в ином случае пришлось бы ещё часа два колотить по промёрзшей земле ломом. Я копал почти семь долбанных часов! Лопата, ржавый край которой дрожал в руке, резала землю, как тупой нож. Снег с грязью прилипал к ботинкам, шлёпая при каждом шаге. Руки сначала сводило от холода, потом от боли, а ближе к четвёртому часу копания я уже не чувствовал их совсем. Говоря без прикрас: я заебался. Ни мыслей, ни сожалений. Только ритм: удар, зачерпнул, откинул.  Повторить. Повторить. Повторить. Были уже глубокие сумерки, когда я вырыл яму нужной глубины и ширины. Конечно, можно было поступить иначе. Разрубить тела, сделать яму меньше. Это бы сэкономило мне силы и время. В сарае, где пылилась лопата, был топор, старая садовая пила и даже дряхлый мешок, в который можно было завернуть конечности по отдельности. Всё так и вопило: просто поруби их и покончим с этим. И если честно, я долго смотрел на этот топор, ожидая какого-то знака с выше. В конце концов просто взял. Рукоять была гладкой, тёплой на ощупь. С чётким, внутренне отмеренным намерением, я направился в подвал. Тела уже начали разлагаться. Прошло почти три дня, и даже прохлада стен не спасала от этой неизбежности. В воздухе висел неприятный, едва уловимый запах, напоминающий гнилую землю и что-то тошнотворно-сладкое. Он не бил в нос резко, а подкрадывался постепенно, чуть заметно, но неумолимо. Эндрю лежал на боку, напоминая заснувшего в неудобной позе. Его лицо вспухло, изнутри налилось чем-то тёмным, щеки покрылись пятнами, серыми, фиолетовыми, похожими на грязные мазки углём. Белок единственного глаза мутнел. Потрескавшиеся губы приоткрылись, будто он пытался что-то прошептать в последнюю секунду. Пальцы рук были скрючены, застывшие в странном судорожном жесте, кожа на них начала отставать, местами облезая. Рубашка потемнела от влаги и запёкшейся крови, а на ткани проступали неровные разводы. Чуть дальше валялся Джастин. Он лежал навзничь, рот распахнут, из него вытекала тёмная, густая жидкость, застывая в багровых прожилках. На шее высохшие пятна крови. Во лбу зияла дыра, и вокруг неё кожа начала растрескиваться, стягиваться, словно ссыхалась от жара. Волосы слиплись в жирные пряди, в уголке глаза сидела муха. Её тонкий писк почти не был слышен, но в тишине подвала он звучал отчётливо громко. Я поднял топор, прокрутив его в руках. Один взмах, и всё. Пару ударов, и они бы вошли в мешки. Но я не смог. Что-то остановило меня. Может, остатки морали, которые смешно называть «человеческим» (ну, конечно, убить их было в порядке вещей, а вот порубить на куски уже слишком). Банальная трусость? Отвращение? Тупой инстинкт? Но я знал: если занесу руку и врежусь топором в кость, я переступлю ту черту, за которой даже самому себе придётся признаться, кем я стал. Я опустил топор на пол. Вышел из подвала и захлопнул дверь, отсекая за ней самого себя. Вернулся к сараю, взял лопату и начал рыть. Самое сложное началось, когда я снова вернулся в подвал. Семь часов, проведённых за копанием мерзлой земли, теперь казались медитативной прогулкой по парку, по сравнению с тем, что мне предстояло сделать дальше. Из подвала на первый этаж вела лестница: крутая, узкая, с перекошенными ступенями и скрипами, где каждая доска протестовала против моего возвращения. Подъём с телами по этой лестнице был похож на наказание. Или на какую-то древнюю пытку из тех, о которых читаешь в книгах: одно неверное движение, и ты летишь вниз вместе с мертвецом на спине. Джастина кое-как удалось затащить волоком. Каждое движение отдавалось болью в спине и руках. Но когда пришло время Эндрю, я понял, что не справлюсь. Я стоял над его телом, смотрел на разбитое лицо, треснувшую голову, и уже не видел в нём ни человека, ни врага. Только мясо. Пришлось действовать иначе. Я присел, приподнял его подмышки, завёл руки под спину и закинул себе на плечо, как мешок. Ноги Эндрю болтались, пятки били по моим бёдрам. Шагнул и тут же споткнулся. Вес перегрузил колени, и мы оба с грохотом рухнули на пол. Я выронил изо рта стон, а тело мертвеца свалилось рядом, с мерзким, влажным звуком. Доски пола взвыли под тяжестью веса. Мне показалось, что трещит весь дом. Или моя голова. Я лежал рядом с ним, смотрел в потолок, думая о том, как легко было его убить, и как чертовски невыносимо теперь нести.  Тела были тяжёлыми. Безвольные, пропитанные мертвечиной, они были плотнее, чем при жизни. Наверное, после смерти в них что-то добавляется. Что-то тёмное, медленно затягивающее, как болотная жижа. Тянущее тебя вниз, прямо в грязь. Я почти сразу пожалел, что вырыл яму так далеко от дома. Каждый шаг по снежной каше давался с трудом. Было ощущение, что я волоку за собой целую тонну. Где-то посреди дороги мне всерьёз захотелось рухнуть прямо на снег и не вставать. Пусть так, пусть гниют прямо под открытым небом, пусть я гнию с ними… Но я заставил себя держаться. Это нужно было закончить сегодня. Сейчас. Я тянул их по очереди, сначала Джастина. Силы уходили быстрее, чем я мог их восстанавливать. Приходилось останавливаться, прислоняться к стене, курить, делать передышки. Руки дрожали. Кожа на пальцах лопалась от натуги и холода. Тело мерзло, но пот всё равно стекал по лопаткам. Я менял хват: сначала за ноги, потом за руки, потом за ворот рубашки. Тащил через снег, гнилые листья, скользкую дорожку. В воздухе стоял едкий запах гари и бензина, вперемешку с чем-то аммиачным. Это был он, запах смерти, въевшийся в подвал. Я не знал, сколько прошло времени, когда тела Эндрю и Джастина полетели в двухметровую яму. Не знал и тогда, когда вытащил бутылку с бензином, облил их с головы до пят, промочил одежду, волосы, кожу, всё до последней нитки. А потом кинул туда спичку. Обычный, ничем не примечательный коробок. Один щелчок. Один крошечный язык пламени, и в следующее мгновение вся яма вспыхнула, словно пасть ада раскрылась под землёй. Огонь вырвался вверх, облизал края ямы, чуть не достал до моих ботинок. Я отступил назад, машинально прикрыв лицо рукавом. Пламя было жадным, голодным, живым. Оно потрескивало, взвизгивало, поедая мертвечину с хрустом. Гудел жир, лопались пузыри на обугленной коже, мясо с шипением сворачивалось и сползало с костей. Вонь стояла такая, что хотелось выдрать себе нос вместе с черепом. Горел в первую очередь Джастин, на нём осталось больше ткани. Кожа на лице пошла пузырями, потом лопнула. Сквозь пламя я видел, как череп становится розовым. У Эндрю труп был суше, он запылал не сразу. Но когда догорел до костей, треснул позвоночник, и туловище резко сложилось. Пепел оседал на снегу, на ботинках, на моих руках. От ветра всё это летело мне в лицо, в волосы, но я даже не пытался вытереться. Сырая яма плевалась дымом. Мне приходилось каждые полчаса подливать бензин в умирающий костёр. В какой-то момент я сел рядом, прямо у дерева, облокотился спиной на кору, натянул капюшон и провалился. Даже не спал, просто исчез. В этой тишине, среди запахов гари, крови и мертвечины, мозг отключился. Проснулся, когда было уже светло. Не солнце, его ещё не было, только рассветало. Горло резало, глаза щипало. А из ямы тянуло всё тем же, палёными волосами, расплавленным жиром, и, кажется, душой. Тела выгорели до костей. Сухих, в розовых подпалинах, обугленных по краям. Где-то остались пальцы, пару позвонков торчали отдельно. В одном месте я разглядел остатки зубов. Зарывать было проще. Просто бросал комья земли сверху. Глухой звук. Ещё. И ещё. И ещё. Иногда попадал по кости, и звук напоминал треск ломающейся ветки. Я работал без мыслей: чётко, быстро, механически. Не считал сколько прошло времени. Может, два часа. Возможно, больше. Время этой ночью перестало существовать. Когда я вернулся домой, всё, чего я хотел, это горячий душ. Смыть с себя всю эту грязь, гарь, гниль. Но больше самого себя. Хотелось отодрать кожу, соскрести ногтями всё, что ко мне прилипло. Всё, что впиталось внутрь. Я стянул куртку, бросил её на пол. Уже ступил на первую ступень лестницы… и тогда всё началось. Не голова, мозг. Во мне всё кричало и рвало. Мысли кружились в замкнутом водовороте. Они били по вискам, удары накатывали волнами, превращая череп в резонатор боли. Всё смешалось: запах костра, визг жира, лицо Сериз на сцене, мёртвые глаза Эндрю, его всхлипы, её платье, звук вылетающих зубов. Всё сплелось в один безжалостный хаос. А потом писк.  Невыносимый, тонкий, тянущийся. Словно кто-то включил высокочастотный сигнал прямо у уха. Он резал слух, проникал под кожу, дрожал в стенках мозга. Хотелось залить уши воском или чем похуже, чтобы наверняка. Я упал на ступень, вцепился в край перил, пытался отдышаться. Но не мог. Вдохи рвались, короткие, неровные. Лёгкие не слушались. Казалось, что весь воздух в доме стал горячей гарью. Это не был приступ. Это было пробуждение. Или ломка. Или расплата. Мать и её прошлое. Сериз Азра… или всё-таки Мадлен Рэй? Я повторял эти имена в голове снова и снова, надеясь, что от перестановки хоть что-то могло измениться. Возможно, если произнести их достаточно раз, может, тогда я наконец пойму, кто она была. Кто, чёрт возьми, дала мне жизнь? Мадлен Рэй, звезда сцены, луч света в этом долбаном Мраклине, вокалистка «Астры», женщина, которую боготворили, за чью улыбку платили сотни. Или Сериз, сдержанная, сухая, с нервными руками и глазами, в которых была только тень от прежней жизни. Мать, которая никогда не говорила о прошлом. И если Сериз, это и есть Мадлен, тогда какого хрена Линда сказала, что её убили? Убили. Прямым текстом: убил Атила Де’Лоренте. Сраный Атила. Если это правда, если он и действительно сделал с ней что-то… и мать выжила… Тогда почему молчала? Почему сбежала из Чикаго и больше не вернулась? Почему связалась с Тобиасом, с этим жалким, мерзким человеком, который бил её, ломал меня, вытирал ноги о наше существование? Почему?! Если она могла начать сначала, зачем выбрала нас? И знает ли Атила, что она осталась жива? Или, быть может, всё ещё хуже… Что если он был в курсе? Что если это было частью их грёбаной игры? Какая-то грязная сделка, в которую я вляпался ещё до рождения?  Я схватился за голову, опустив лицо в ладони. Слишком много имён. Одно за другим они всплывали в голове, расплывчатые, покрытые пылью. Чьи-то голоса, лица, обрывки фраз. Всё смешалось. Воспоминания наслаивались, слипались, рвались, становились неразделимыми. Я уже не понимал, где заканчивается одно, а начинается другое. Голос ночи», «Астра», Линда, Эндрю, Джастин, Виктор, Сарада… Чёртова Сарада Де’Лоренте. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада. Сарада… Я вскрикнул. Резко, громко. Голос вырвался с яростью, рвался наружу целую вечность. В нём было всё: злость, боль, изнеможение. Этот крик потряс сам воздух вокруг, сорвал пыль с потолка, ударил в стены. — Нет, нет, нет… — выдохнул я, мотая головой, желая вытряхнуть её имя из черепа.  Только не ты… только не ты, долбаная дура… Для тебя в моей голове нет места. Нет. И не будет. — Блядь! — рявкнул я и ударил по перилам. Зачем? Зачем я поехал к ней тогда? Какого хрена я вообще открыл эту дверь? Что, мать его, мной двигало? Любопытство? Жажда сочувствия? Подсознательная тяга к моральному мазохизму?  — Идиот, — процедил я, сжимая челюсть. Отвращение к себе заполнило лёгкие. Я чувствовал, как оно вьётся внутри, в каждой клетке. Я ненавидел себя за тот вечер. За то кресло, за свои слова, за каждую секунду, которую я провёл в том кабинете. За то, как смотрел на неё, как слушал, как хотел, чтобы она… услышала. Чего я вообще ожидал? Что эта пустоголовая овца с золотой ложкой во рту вдруг протянет мне руку и скажет: «Я понимаю»? «И всё же ты к ней прибежал», — прошептал внутренний голос. — Как шавка, надеющаяся, что её не прогонят». — Это не так! Всё не так… Я прижал руки к ушам. Сильно, до боли, вдавливаясь в кожу, пытаясь выдавить настойчивый голос из головы. Но он не уходил, и она не уходила. Сарада. Я помнил её лицо слишком хорошо. Глаза зелёные, светлые. Неправильные. Её дыхание тихое, ровное. Голос спокойный, нежный, тёплый. — ХВАТИТ! — закричал я, и ударил кулаком по стене. Звонкий треск. Боль прошлась ударной волной по костяшкам, и я вскрикнул, коротко, сдавленно, сквозь зубы. Рука отозвалась вспышкой пульсацией, будто внутрь загнали раскалённый гвоздь. Я сжал пальцы. Кожа уже расползалась, кровь собиралась в трещинах. На старой, неотштукатуренной стене осталась вмятина, и от неё, как паутина, поползли полосы, тонкие, едва заметные, но настоящие. Настолько же настоящая, как гнев внутри. Я сел на нижнюю ступеньку лестницы, подался вперёд и втянул в себя воздух. Как вдруг, на короткое мгновение, стало легче. Но я знал, что это не навсегда. Это просто затишье. Сейчас боль взяла верх, голос заткнулся, но он вернётся. Мысли одолеют, начнут жрать под кожей, бормотать, давить, крутиться в голове, плести сеть воспоминаний… А теперь к ним добавилось ещё одно имя.  Сарада, что ты сделала со мной? В ту ночь я так и не смог уснуть. Вернее, в тот день. Я не сомкнул глаз больше суток, и даже чёртов виски не сработал. Ни первая бутылка, ни вторая. Ощущение, что меня медленно распиливают изнутри тупой пилой, не ушло. Мысли отравляли кровь, кожа зудела от перегрузки. И когда я окончательно понял, что если не займу себя хоть чем-то, то выломаю себе лицо или сожгу дом к чёртовой матери, я выбрал единственный выход. Уборка. Уборка в подвале. Сорвав с себя одеяло, я рывком поднялся и почти бегом вышел из комнаты. Снизу царила гробовая тишина. Дом дышал вместе со мной, хрипло и отрывисто. Миновав лестницу, ведущую в подвал, я свернул в сторону задней ванной. Всего их в этом доме было три: одна у меня, вторая у Виктора и третья общая, та самая, что ближе к чёрному выходу. В неё никто не заходил. Никогда. Только недавно, после ночи, проведённой в подвале, когда сил подняться наверх уже не было, я плёлся сюда и смывал с себя грязь, пот и кровь прямо в этой забытой ванной. Возможно, поэтому первой мыслью и было заглянуть именно сюда. Где, как не в ванной, искать чистящие средства? Маленькая, угрюмо выложенная старыми квадратными плитками, она встретила меня запахом плесени. Я нагнулся к большой тумбочке под раковиной, открыв дверцы. Там, как оказалось, хранились не только пыль и мышиные следы, на удивление, обнаружился целый арсенал: пачка хлорки, пластиковая бутылка с гелем, обещающим «эффективное удаление ржавчины и налёта», засаленная тряпка и огромная щётка с деревянной ручкой. Я схватил всё это барахло, вышвырнул на пол у лестницы и пошёл на поиски ведра. Эта уже было задачкой посложнее. Я перерыл всю кухню, заглянул в кладовку под ступенями, проверил даже чулан у входа. Ни черта. Ни одного долбаного ведра. Похоже, в этом доме никто не мыл полы ни разу за последние двадцать лет. Что ж, неудивительно. С надеждой, граничащей с отчаянием, я вышел на улицу. Мороз вцепился в лицо, пробежался по шее. За домом стоял старый деревянный сарай, покосившийся от времени. Его дверь скрипела, уверено смеясь: «Ты снова здесь, парень». И правда. За эти сутки сарай стал для меня втором домом. Внутри было темно и пыльно. Запах краски, гнили и мазуты. В углу громоздились банки: синие, жёлтые, безымянные, с облезлыми наклейками. Пахло растворителем. На крючьях висели валики, кисти, рулоны наждачки. Чуть дальше: садовая тачка, два топора, гнилая лопата, ведро с цементной крошкой. И ещё три бочки с чем-то вонючим. Я сдвинул их плечом и наконец нашёл старое оцинкованное ведро, почти пустое, только дно испачкано известкой. Там же пара резиновых перчаток, одна с дырой, другая нормальная. Хватит и этого. Вернувшись в дом, я наполнил ведро кипятком. Гель и хлорка на глаз. Облако химии тут же ударило в нос. Слёзы выступили на глазах, но я только усмехнулся. Отлично. Даже больше, чем надо. Подвал встретил меня холодом. Я натянул перчатки, схватил щётку и начал. Сначала пол. Бетон, покрытый пятнами крови и грязи. Тёр жёстко, методично, до хруста в суставах. Потом стены. Зеленоватые, блеклые, насквозь пропитанные тем, что здесь происходило. Я сдирал с них всё: кровь, плесень, воспоминания. Тёр, пока пальцы не затекли. Вода в ведре быстро становилась ржаво-серой. Я снова шёл наверх, выливал в уличный слив, наполнял ведро. Второй раз. Четвёртый. Шестой. Когда я снова открыл дверь, на веранде было уже темно. За окнами ночь разлилась чёрным покрывалом, а я и не заметил, как подошёл ко вторым суткам без сна. Собрав щётку, тряпку, пустые флаконы, перчатки, я сложил это дерьмо обратно в ведро и поставил на верхнюю полку деревянного стеллажа у стены.  Всё. Поднявшись в комнату, я увидел, как свет луны режет пол косыми полосами. Включать лампу не стал. Прошёл в ванную, повернул кран. Горячая вода наполнила пространство паром. Во мраке зеркала я выглядел так, словно побывал на фронте. Открыв высокую тумбу, достал мочалку и бутылку с гелем, в нос ударил запах чего-то свежего, кедрово-мятного, обманчиво чистого. Скинул с себя одежду. Ощущение, что вся кожа покрыта тонким слоем гари. Пот, бензин, хлорка, кровь, зола, всё это въелось не только в тело, но и в поры, в дыхание, даже в память. Я опустился в воду. Она обжигала кожу, до боли, но я не шелохнулся. Просто сидел какое-то время, без мыслей, без чувств, без воспоминаний. Лишь тишина, остывающая вода и я. И в этом было что-то удивительно спокойное, даже прекрасное. Когда кожа начала краснеть, я вылил на мочалку слишком много геля и медленно провёл по плечам. Потом сильнее. Резче. С каждым движением становилось больше злости, больше нетерпения, я хотел стереть не только грязь, но и всё, что оставалось внутри. Тёр грудь, руки, живот, пока кожа не запылала, пока не начало жечь, превращая боль в единственный путь к очищению. Когда поднялся, вода была мутной. Чуть ли не бурой. Я вышел из ванны и наспех вытерся серым полотенцем с запахом стирального порошка. В зеркало не смотрел, меньше всего сейчас хотелось видеть собственное лицо. Босыми, неуверенными шагами я пересёк комнату и, не раздумывая, просто рухнул на кровать. Сознание отрубилось мгновенно. В общем, как-то так я и провёл свои выходные. Если рассказать кому-то, не поверят. Подумали бы, что я пересмотрел криминальных драм. И это ещё в лучшем случае. В худшем просто вызвали бы патруль и сдали в ближайшую дурку. Но это моя жизнь. И я в этом дерьме варюсь не первый год. Правда, последние месяцы стали особенно… странными. Живёшь внутри собственного тела, но наблюдаешь за всем со стороны. То ли ты, это ты, то ли очередная тень на стене. События мелькают, как слайды с чужого кошмара, а ты живёшь в них, спишь, ешь, убиваешь, зарываешь. И всё вроде бы по плану. Практически. Но нервная система… ну, скажем так, она уже не просто намекает. Она орёт. Бьётся головой о стенку, выламывает двери и скребётся ногтями изнутри черепа. Иногда я не узнаю самого себя, не верю, что всё это действительно происходит со мной. Возможно, эти голоса в моей голове… Стоп.  Это я себя только что в психи записал? Нет.  Нет, нет, нет. Я в порядке. Типа… В пределах нормы. Ну, почти. Ты не псих. Не псих… Не сходу с ума, Хит. Просто очень занятой человек с парой… нестандартных решений. Да… именно так.  — Чёрт, — выдохнул я и посмотрел на часы.  Уже начало десятого. Где носит этого хренова математика? Я же говорил: приезжай вчера, с Виктором. Но у мистера Билла были какие-то дела в Чикаго. Сказал: буду утром. Утро, мать его, прошло. Теперь он явно петляет где-то в лабиринтах нашего леса, с дорогой, как после взрыва, и деревьями, похожими на скелетов. Надеюсь, не наткнётся на чью-то свежею могилу.  Я снова закурил. Сигарет в пачке оставалось две. А виски в верхнем ящике так и шептал: «Открой. Ну же». Ещё немного, и я точно сорвусь. Постукивая пальцами по деревянной столешнице, я пытался сконцентрироваться, подумать о чём-нибудь хорошем. Но хорошего было ни черта. Только давление, проблемы и дерьмо.  Через пару минут я уже было поднялся, чтобы набросить куртку и выйти наружу, и тут в кухонное окно заметил, как к дому неспешно подкатывает чёрная BMW M5.  Глубоко затянувшись, я сжал сигарету зубами, схватил пепельницу и помятую пачку с оставшимися двумя, после чего направился в гостиную. Холод от кожаного дивана тут же прошёл сквозь одежду. Спину окатило мурашками. Через пару секунд послышался щелчок входной двери. А потом его шаги.  Феликс Билл собственной персоны.  Тридцатилетний мужчина среднего роста, худощавый, с глубоким настороженным взглядом голубых глаз, смотревших исподлобья. Волосы густые, угольные, аккуратно зачёсаны назад. Как будто он только вышел из дорого кабинета, а не проехал полгорода. Сегодня на нём всё было чёрное: строгий костюм-двойка, рубашка, кожаные туфли и классическое прямое пальто. — Ну наконец-то, — выдавил я, закидывая ногу на колено. — Тебя где, на хрен, носит? — По правде говоря, мистер Азра, — сухо начал Феликс, поправляя очки в тонкой оправе и бросил взгляд по углам комнаты. — Я проезжал мимо дважды, надеясь, что вы по ошибке дали мне не тот адрес. Просто… не мог поверить, — он обвёл рукой пространство, разгоняя воздух, — что эта… преисподняя и есть ваше место обитания. Сдержать улыбку было трудно. Я подался вперёд, но Феликс даже не заметил. Он прошёл к дивану, сел напротив и аккуратно положил на колени тёмно-коричневый кожаный кейс. Расстегнул и начал выкладывать бумаги одну за другой, точно билеты на экзамене. Я подтянулся к краю дивана, затянулся сигаретой и склонился над столом. Феликс Билл был перфекционистом. Немного занудным, чуть циничным, с вечной тягой к классике и саркастическим замечаниям, которые он то и дело бурчал себе под нос. Работал он, как швейцарские часы, идеально, выверено, без сбоев. Насилие и кровь его отталкивали, но мозгов у него хватало, чтобы понимать: если облажаешься, можешь сам стать следующим. Но среди всех, кто меня окружал, именно в нём я был уверен на все сто. В своё время я вытащил его со дна, того самого, в котором он почти утонул и едва не сдох. Я дал ему шанс. Этого оказалось достаточно. С тех пор он был абсолютно лоялен. Верен. Почти до фанатизма. Но главное, Феликс не врал. Всегда говорил правду, даже если она резала по живому. Именно за это я его уважал больше всего… И вот он оплошал.  Впервые за три года. Не просто где-то недоглядел, нет. Феликс дал трещину там, где всегда был стальным. И эта трещина могла стоить нам слишком дорого. — Кофе? Разговор будет долгим. — Спасибо, нет, — осторожно отозвался он. — Я купил по дороге. До ужаса отвратный вкус. Думаю, ближайшую неделю меня будет тошнить даже от запаха кофейных зёрен. — Тогда ближе к делу, Феликс, — отрезал я. — Какого, блядь, хрена творилось в Рокфорде, пока нас там не было? — Слейд снова начал… — Феликс осёкся, увидев мой взгляд. — Не рассказывай мне то, что я уже слышал от Виктора. Объясни лучше, почему ты ничего не сделал? Как ты мог это просмотреть? — Я… — Вернее, не так. Ты знал, чувствовал, видел. Но молчал, потому что думал, что вывезешь. Что всё под контролем. Правильно? Он не ответил. Только извиняюще опустил глаза. — Ты ведь у нас умный парень. Не зря гребёшь в три раза больше, чем Слейд. — В четыре, — тихо вставил Феликс, откашлявшись. Я ухмыльнулся, чуть не бросив в него сигарету.  — Так вот, теперь ты не будешь получать ни черта, потому что я уже приготовил тебе местечко у леса. Туда, где тихо. Я стал хорош в этом, знаешь? В первый раз трудновато, но потом, как по накатанной. Феликс сглотнул. Его бледные пальцы дрогнули. — Я… прошу прощения, моя вина. Полностью. Знаю, что подвёл вас. Не повторится, мистер Азра. Я… я возмещу всё. Вот, — он протянул бумагу, — я рассчитал ущерб и готов вычесть сумму из собственной зарплаты. Всё расписано. Подпишу, если надо. Я смотрел на бумагу. Он и правда рассчитал всё, до цента. Как всегда. На бумагах таблицы, схемы, строки, проценты. Отслежены партии, дни, даты. Первое, что бросилось в глаза, это жирно обведённая сумма: 192 000 долларов. Ниже расхождения по партиям. Пятнадцать упаковок товара ушли в никуда. Следом шли мелкие, но регулярные отклонения: недовозы, завышенные расходы на логистику, двойные накладные. Классика. Только в условиях подпольной системы эта «классика» стоила жизней. Всё указывало на внутреннюю работу. Возможно, не одну. Но всё началось с мелочи, с любимой привычки «прикрыть». Феликс не сказал мне тогда. Думал, выровняет, считал, что сам справится. А в итоге? Минус двести штук. И смерть Слейда. — Этот кусок дерьма понёс наказание, — продолжил я. — Мы его прощали. Знали, что ворует, но закрывали глаза. Он был хорош в логистике. Как и ты, хорош в цифрах. Но в нашем деле, Феликс, люди, это не детали. Они либо работают, либо умирают. И Слейд… он не подлежал ремонту.  Он кивнул, не поднимая глаз. — Со слов Виктора, его грохнули на глазах у всех. Это правда, или мне переспросить? — Да, мистер Азра, на складе. — Прекрасно. Надеюсь его смерть стала уроком… для всех. Я потушил сигарету и откинулся назад. — Ну что ж, Феликс. Теперь расскажи мне, как там наши дела. Подробно. Феликс откашлялся и аккуратно пододвинул ко мне первую папку. Плотная обложка с глянцевым лого фирмы-прикрытия, аккуратный титульный лист. Я прищурился, всё как надо. Белая бухгалтерия. Легальный бизнес. — Начнём с чистой стороны, — мягко прокомментировал он, расправляя манжеты. — «Гран Зёрна» — кофейни. «Чистая Линия» — автомойки. «Топливо+» — мини-заправки. Сводный доход за последний месяц сто семьдесят шесть тысяч триста сорок пять долларов. Налоги выплачены, штатная зарплата перечислена, аренда, закупки, технические расходы в пределах нормы. Документы чисты. Он открыл первую таблицу. Ряды: дата, точка, поступление, расход. Я провёл пальцем по строчкам. Всё выглядело безупречно, словно кто-то действительно просто варил кофе, мыл машины и продавал бензин. — А теперь, — Феликс перешёл к следующей папке, — настоящие цифры. Не для налоговой. Мужчина достал из портфеля планшет. На экране таблицы, диаграммы, слоты шифров, данные в виде нейтральных обозначений: «партия Б-4», «код M-НРА», «контакт Ф3A». Только я, он и Виктор знали, что стоит за каждым сокращением. — Общий доход за январь девятьсот девяносто четыре тысячи. Из них легализовано через точки сто семьдесят шесть. Отмыто ещё двести шестьдесят. Остаток грязных денег за текущий месяц составляет пятьсот тридцать семь тысяч. Они сейчас либо на руках у посредников, либо у нас в хранилище. Список кодов по каналам отправки здесь. Феликс листнул дальше, и я увидел таблицу выплат: зарплаты «теневому» персоналу. Курьеры, повара, химики, охрана. Цифры в десятках тысяч. Чёткие переводы, никто не обделён. — Контракты действующие: три постоянных поставщика прекурсоров в Аризоне, Неваде и Юте. Один на грани срыва, сроки не соблюдаются, — заметил он, указывая на договор. — Виктор договаривался о пролонгации, но там… дерьмо, если честно. Их можно понять. Плюс новая точка сбыта через клуб в Спрингфилде. Только начали обкатывать. Первичная прибыль: двадцать тысяч за две недели. Есть потенциал. — А где провал? — спросил я. Голос уже набрал холод. Феликс перевёл экран. Там раздел «Расхождения». Начиналось с малого. Несостыковки между заявленным и фактическим: четыре упаковки меньше в партии №145, затем семь. Потом пятнадцать. Именно о них говорил Виктор. Я понял, когда увидел код В-45. Это была партия, которую Слейд собирал лично. — Здесь началось всё, — выдохнул Феликс. — Я заметил… но решил уладить внутри. Подменил партию, прикрыл цифрами. Думал, что затык на складе. Потом по цепочке пошло. Курьеры начали брать нал, не фиксируя. Один из варщиков запросил доплату и просто перестал приходить. Я всё ещё пытался прикрывать, считал, что сам справлюсь… — …а в итоге мы потеряли почти двести кусков, — я поднял на него глаза. Феликс виновато кивнул. — Сто девяносто две, по точным расчётам. Вот итоговый отчёт. Таблица баланса, активы и просадка. Мы вернулись к тому, с чего начали.  На экране прямоугольник с жирной красной цифрой и надписью: «−192 000 USD». Рядом диаграмма, где красный сектор съедал треть серого круга. Я усмехнулся. Выглядело красиво, даже элегантно. Как надгробие, выгравированное аккуратной рукой. — Значит, ты говоришь, что сам всё возместишь? — я нарушил долгое молчание. — Да, мистер Азра. Личными средствами. Не сразу, но по плану, за два месяца. Без доплат, без замены. Просто чисто. Я замолчал на секунду. Потом взглянул на него снова, прямо и пристально. — Дело ведь не в деньгах, Феликс. Ты просто должен был сразу сообщить нам. Это всё, что от тебя требовалось. Но вместо этого ты решил, что справишься сам, сможешь разрулить. Только вот пойми: склад по синтезу, это тебе не долбаный офис с видом на набережную Чикаго, где все щеголяют в белых воротничках. С такими ублюдками, как Слейд, твоя вежливость не прокатит, Феликс. Никакой дипломатии, блядь. Здесь нужно быть жёстким, без пощады. Только сила. По-другому в нашем бизнесе нельзя. Я думал, за пять лет ты это уже понял. — Я лишь хотел… как лучше, больше ничего. Моя наивность. И я за неё в ответе.  — В этот раз, Феликс… Первый и, как я надеюсь, последний, мы закроем на это глаза. Я верю тебе. За всё время ты ни разу меня не подвёл. Поэтому ты ничего не должен. Но впредь будь внимателен. Мы поняли друг друга? — Предельно. — Отлично. Есть ещё что-то, о чём я должен знать? — Да…И это касается не цифр. А людей, — он нервно моргнул и потянулся к следующей папке. Феликс молча раскрыл последнюю из них. Бумага в его руках шуршала так, словно весила больше обычного. Он достал тонкую прозрачную обложку с внутренней сводкой, никакой бухгалтерии. Только имена, даты, краткие пометки. — Это отчёт о персонале в Рокфорде. За последние два месяца. До… и после вашего отъезда. Он передвинул листы ко мне. Первое имя было зачёркнуто красной ручкой. Первый курьер исчез. Второй химик, уволился без предупреждения. Дальше охранник, задержан полицией, якобы по наводке. Ниже: «срыв поставки, не выходит на контакт», «не вышел на связь», «угроза пробоя по каналу». Имена. Мёртвые точки. Пауки, что начали расползаться по углам, пока мы отвлеклись. — Система начала гнить, — тихо сказал Феликс. — Не быстро, медленно, изнутри. Как только вы с Виктором отвлеклись на Де’Лоренте, всё пошло в разнос. Это было незаметно, как внутренняя эрозия. Я пытался затыкать дыры. Не поднимать шум, не паниковать… Я промолчал. Просто кивнул. — И если бы не Слейд, всё ещё можно было бы удержать. Но он… Он стал дерзить. Распускать слухи. Угрожать, мол, он тут главный, а Чикаго далеко. Я слышал один разговор. Он сказал, что «если Хит когда-нибудь вернётся, будет поздно». — Неужели? — спросил я спокойно. Даже слишком.  — Слейд думал, что никто не сдаст его. И был близок к тому, чтобы организовать собственную ветку. Отдельную, через Топику. У него были знакомые на старом складе, бывшие наши. Скомкав лист, я бросил его в пепельницу, вместе с пеплом, сожжёнными краями сигарет и остатками собственного терпения. — Слейд гниёт под землёй, это уже неважно. — Я откинулся на спинку дивана и потёр виски. — А теперь скажи, кто из персонала вызывает сомнение. Прямо.  Феликс достал второй лист, но уже без отчётов. Просто список. С пометками сбоку: «лоялен», «под вопросом», «высокий риск». — Вот… — протянул он. — Из восьми человек, работающих в Рокфорде, трое под вопросом. Один риск, один уже исчез. — А остальные? — Остальные пока боятся. Но если не показать силу, страх уйдёт. Нужно вернуть контроль, мистер Азра. — Мы это сделаем, — выдохнул я и подался вперёд. — У нас два пути: зачистить и заменить, или прогнуть всех так, чтобы больше никто даже не подумал. — Виктор упоминал, что вы планируете… — Да. И не только планирую. Это нужно сделать в течение недели. Вся эта вонь должна быть выжжена, прямо до костей. Сработает, пойдём дальше. Провалимся, хоронить нас будут в пластиковых мешках. Причём не вместе. Феликс мрачно кивнул. — Вы будете лично в Рокфорде? — Нет, пока нет. Виктор справится. А я… У меня есть дела здесь. Феликс снова заговорил, но мысли были где-то рядом с деревянной сценой, в свете софитов, где пела женщина, считавшаяся моей матерью. Сериз. Или Мадлен. Я сжал челюсть. Столько нитей, имён, возможностей, и всё ведёт к одному имени: Де’Лоренте. — Мистер Азра? — осторожно спросил Феликс. — Дальше, — отрезал я. — Что с каналом на юг? Через Арканзас. Виктор вчера говорил что-то об этом. — Да. Феликс поправил очки, вытянул из портфеля ещё несколько бумаг и разложил передо мной схему, в центре которой жирно выделялась надпись: Арканзас. Новый канал поставок. Предварительное предложение. — В пятницу на нас вышли люди, — начал он ровным голосом. — По словам источника, они работают через склад в Мемфисе, контроль на юге Арканзаса. Им нужен стабильный поток продукта, и они готовы платить за скорость и объём. Он указал на цифру в нижнем углу страницы. — Первая партия четыреста пятьдесят тысяч. Вторую обещают удвоить. Это… весьма щедро. Я молча кивнул, взглядом проследив схему распределения. Мемфис, Топика, Рокфорд и дальше на восток. — Это неплохой вариант, — признал я. — Но ты же понимаешь, для этого нам нужны люди. — Именно, — отозвался он. — Наших ресурсов в Рокфорде не хватит. Даже с учётом полной загрузки, они не вытянут такой поток. Понадобятся новые сотрудники: химики, упаковщики, логисты. — Свежая кровь? — усмехнулся я. — И свежая дисциплина. Но для этого нужны вы, мистер Азра. Лично. Мы не можем позволить ещё одного Слейда…  — Не можем, — кивнул я и потянулся к пачке на краю стола. Щёлкнул зажигалкой и затянулся. Табачный дым густо заполнил лёгкие. Внутри осталась одна сигарета. Последняя. Её стоило растянуть. — Сколько у меня на счетах? Феликс не стал отвечать сразу. Он раскрыл кожаную папку, достал плотный лист с диаграммой и таблицей, выровнял его по центру стола и только потом медленно развернул ко мне. — Учитывая прибыль за последний месяц, плюс остатки на всех активах, вот цифры на утро сегодняшнего дня… Общая сумма активов, чуть больше пятнадцати миллионов долларов, — произнёс он наконец. — Это с учётом того, что оборот за последние четыре недели был ниже среднего. Мы стараемся оптимизировать каналы, часть прибыли переведена в фонды. Некоторые суммы ещё не отражены, они «в пути». Но это наш стартовый капитал, если вы серьёзно думаете идти дальше. Это легальные деньги. Чистые. Но есть ещё… заначки. Наличные на складе, в доме Виктора в Спрингфилде, в вашей квартире в Рокфорде, в бочках, мешках, часть закопана и, боюсь, скоро отсыреет… да и чёрт знает где ещё. Если учитывать и это, выходит чуть больше пятидесяти миллионов. Они просто ждут, пока мы их отмоем. Я молча затянулся, обдумывая слова Феликса. Пятнадцать миллионов. Чистых. Весомо. Да, для старта новой ветки более чем достаточно. Но хватит ли, чтобы не обосраться, другой вопрос. — Неплохо, — пробормотал я. — Назначай встречу. Только не здесь и не сейчас. Через троих, в обход. На неё поедете ты и Виктор. Феликс кивнул, чуть сбивчиво. — Понял. Уточню контакт, и запрошу дату через связного. Думаю, они заинтересованы, слишком громкие суммы крутятся вокруг нас. И если Арканзас действительно открыт… Это будет совсем другая игра. Я откинулся назад. Дым обволакивал потолок. Где-то там, в этой вуале, скрывались остатки здравого смысла. — Другая игра, — повторил я. — Только ставки выше. Сделай всё чисто, Феликс. Без следов. Без следов, значит без проблем. Он кивнул. — Есть ещё кое-что, — тихо начал Феликс, аккуратно собирая бумаги и перекладывая их в портфель. — Появилась информация… неофициальная, пока исключительно изнутри. — О чём? — Майкл Де’Лоренте, — Феликс поднял на меня взгляд, будто уточняя, стоит ли продолжать. — Вы просили держать вас в курсе. Судя по внутренним сообщениям, ведёт подготовку к продаже доли в одном из своих активов. Название пока не фигурирует, всё крайне размыто… Но источники с хорошей репутацией, и я посчитал нужным поставить вас в известность. На несколько секунд в комнате стало особенно тихо. Только слабый шорох, когда я стряхнул сигарету в переполненную пепельницу. — Какой сектор? Феликс чуть отвёл взгляд, подбирая формулировку. — Как вы знаете, Де’Лоренте семья закрытая. На поверхности только развлекательный бизнес, остальное держится в тени. Особенно у Майкла… Это может быть что угодно, — он сделал паузу, — но, скорее всего, не что-то семейное. Похоже на его личную долю. В чём именно неизвестно, но информация об уходе из проекта подтверждается сразу с двух каналов и… как минимум, заслуживает внимания. — Просто так о таком не шепчутся, — выдохнул я. Потянувшись немного в вперед, я ощутил, как мысль взрезала виски. — Думаешь, стоит копать? — Я бы не торопился. Нужно понять, что именно он продаёт и кто уже встал в очередь. Если зайдём слишком явно, можем привлечь ненужное внимание. Уверен, мы не единственные, кто получил этот сигнал. — Тогда это тем более важно. Мы не войдём к ним в дом, так попробуем пролезть через окно. Если Майкл действительно что-то сбрасывает, мы должны быть рядом. Феликс не ответил сразу. Скептически нахмурил брови и аккуратно сложил руки перед собой, переплетя пальцы. — Это может сработать, если цель сблизиться с семьёй. Хотя бы косвенно. Но всё это выглядит странно. Мы ведь точно не знаем, где именно у Майкла есть доли. Всё, что не на поверхности, тщательно закрыто. Но если слухи верны, и он действительно выходит из какой-то структуры, то это точно не случайный актив. Феликс помолчал. — Деньги ему не нужны. Следовательно, причина точно не в прибыли. Вопрос, что происходит внутри. Почему он решил выйти именно сейчас? Это и надо понять в первую очередь. — Значит, что-то внутри уже трещит, — пробормотал я. — Или он почувствовал, что система начнёт сыпаться, и решил соскочить первым. Феликс кивнул. — Либо это ловушка. Такая сделка на вид удобна, но может оказаться миной. Я бы рекомендовал не соваться сразу. Сначала разведка: пробить кого-то из их юристов, установить контакт, посмотреть, кто вообще ведёт переговоры. А уж потом… — Нет, — перебил я. — Если я приду как покупатель, то встречусь лично с ним. Или хотя бы с кем-то из ближнего круга. Но если буду юлить и тянуть время, меня даже к порогу не подпустят. Феликс открыл рот, чтобы возразить, но промолчал, выжидая несколько секунд. — Это риск. Но в вашем случае всё, кажется, риск. — А у меня есть другой способ, Феликс? — Нет, — тихо ответил он, — и, боюсь, никогда не было. Я сильнее затянулся, ощущая, как горечь заполняет рот, та, что не уходит ни водой, ни спиртным. За окном начинался новый день: холодный, серый, безжизненный. Такой же, как мир, в который я входил. — Тогда ждём. Как только будет официальное объявление, ты связываешься с их брокером. — Понял, — кивнул он. Я всё подготовлю. И… мистер Азра, — Феликс замолчал на миг, — если это всё-таки ловушка, вы должны быть готовым. На этот раз, особенно. Я усмехнулся и поднялся с дивана. — Я всегда готов. Просто не всегда знаю к чему.