Траектория боли, которой мы стали

Была поздняя ночь вторника, когда я лежал в кровати, борясь с диким желанием уснуть. Желанием… или скорее, отчаянной попыткой. Я хотел спать, правда хотел, но как только закрывал глаза, в голове всплывали образы, лица, голоса, воспоминания. Было страшно. Я боялся, что во сне снова попаду в зал, где поёт мать. Где я кричу, а она не слышит. Где я, не человек, а лишь зверь в оболочке. Где кровь, единственное, что даёт ощущение живого. И боялся, что этот сон и есть моя настоящая жизнь. Тело казалось изношенным, но мозг разгонялся. Чем тише становилась ночь, тем громче кричали голоса в голове. Каждая минута, прожитая без сна, делала меня чуть менее человеком.  Вся эта темнота, затянувшаяся и безвременная, была как петля на шее. Днём было легче: можно было отвлечься. При свете дня ты еще как-то можешь притворяться живым. А вот ночью, нет. В сумерках правда лезет под кожу. И потому я лежал. И курил. И молчал. И ждал. Чего, сам не знал. Но точно чувствовал: всё рушится. Не снаружи. Внутри. И если кто-то сейчас заглянет в меня, то не найдёт ни души, ни огня, ни тепла. Только холодную воронку. Вакуум. Бездну. Пустоту. Почти забвение. Всё шло кругами, как сорвавшаяся пластинка. Я уверовал, что мне уже ничего не способно помочь. Это как с машиной: у всего есть свой срок. Некоторые детали можно заменить, подлатать, а что-то просто дохнет без шансов. Механизм нарушен. Весь этот хренов мир был неисправен, но я особенно. Старайся, ищи пути, анализируй, бейся головой об стену, всё бестолку. Как исправить то, что изначально было пороком? Что вообще такое порок? Необдуманное действие? Большая ошибка?  Или просто я? И был ли тот момент, та точка невозврата, когда всё можно было исправить? Я думаю, был. Возможно, если бы я не появился на свет, мать жила бы другой жизнью. Нормальной, спокойной. Или хотя бы без меня.  Чего она хотела? Мечты о великом будущем, желание стать известной, выступать на большой сцене, кататься по Америке, а может, и по всему миру. Что почувствовала двадцатипятилетняя амбициозная певица, когда поняла, что беременна? Была ли она счастлива? Ощущала трепет? Подумала: «девочка или мальчик»? А, может, выматерилась в голос? И главное, рассказала ли она об этом отцу ребёнка? Моему отцу. Я не знал его. Даже имени. Просто ноль. Но она с детства повторяла, что я стану сильным и храбрым, как он. Только вот… может ли быть храбрым мужчина, бросивший женщину с ребёнком в утробе? Не думаю. Трус, вот кто он. А значит, всё, о чём мать шептала по ночам, это сказки. Фантазии несостоявшейся певички, которая испортила жизнь не только себе, но и сыну. Ты была двуличной дрянью, Сериз. Или Мадлен. Какая теперь разница? Плевать. Настоящая мать не сделала бы так. Но ты сделала. Ты смогла. Ты меня сломала, и я даже не помню, в какой момент это произошло. Неужели я заслужил? Мы заслужили? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Почему? Я рывком сел, подперев спину подушкой и облокотился на деревянное изголовье. Простыни сбились, грудь ходила ходуном.  На прикроватной тумбе лежало несколько пачек сигарет. Классические Marlboro в красной упаковке, крепкие, с характером. Они нравились мне куда больше, чем Marlboro Lights, которые я позаимствовал у Виктора на прошлой неделе. Я купил их на ближайшей заправке вчера днём, сразу после того, как проводил Феликса. Продавщица любезно отдала мне всё, что осталось. Целых шестнадцать пачек. Я забрал до одной, заодно прихватив две бутылки виски. Женщина пробивала чек с кислой улыбкой, видимо, чувствовала, что продаёт всё это не просто алкоголику, а утопающему. Мужчина в очереди рядом знатно покосился на меня, не особо скрывая осуждения. Мне пришлось приложить немалые усилия, чтобы сдержаться и не вмазать ему прямо по лицу. Было бы чертовски приятно, но я сдержался. Не знаю, зачем, возможно, из вежливости. Или потому, что сил уже не было даже на ярость. Скорее, последнее. Когда я вернулся, Виктор устроил пробежку и наворачивал круги вокруг дома. Может, и мне стоило заняться спортом? Единственный способ не убивать себя слишком быстро. Без сигарет, без алкоголя, без нанесения боли самому себе. Звучит красиво, даже как-то по-духовному. Но, будь честным, Хит… не так уж это и заманчиво. Поэтому я выбрал знакомый маршрут: лестница, кровать, бутылка. Поднялся в свою комнату и сделал то, о чём мечтал с самого утра понедельника. Напился. Шаги Виктора слышались до самого рассвета. Вверх по лестнице, вниз, снова вверх. Каждый скрип пола напоминал проверку. Порой мне чудилось, что друг расхаживает исключительно из-за меня. Это можно назвать чем угодно: гипертрофированным эго, нарциссизм, паранойей… Но объясните тогда, на хрена так упорно топтаться именно под моей дверью? А возможно, всё проще: Виктору тоже было трудно уснуть, и шаги были единственным способом переждать ночь. Ужин в понедельник распался на молчаливые движения вилок и ножей. А уже позже, не вдаваясь в подробности, я вкратце рассказал о Ривенсайде, яме, уборке… Почти всё. Почти. Упустил лишь два момента: мать и Сарада. Ну как упустил. Сказал, что Эндрю перед смертью пробормотал что-то про район, где её могли знать. Но не признался, что нашёл фотографию и услышал имя матери. Что под светом софитов на той старой сцене пела именно Сериз, звезда Мраклина. А главное, была убита Атилой, но, по какой-то неведомой причине, осталась в живых. И совершенно непонятно как. В общем, если подытожить, то говорить о матери было больно, а что касается Сарады… здесь был скорее стыд. Чёрт. Стоило лишь мельком вспомнить об этом, как внутри тут же вспыхнуло чувство отвращения. Меня скрутило, выворачивало, тошнило. То ли от неё, то ли от себя. Слишком сильное и дикое чувство, которую могла изменить только боль. Мне хотелось разрушать: выбить дверь, разнести зеркало, затянуть кожаный ремень на запястьях так, чтобы кожа лопнула и пошла кровью. Или, лучше, врезаться лбом в стену и бить снова и снова, пока она не покроется брызгами, кости не треснут, а череп не распадётся на месиво. Просто поддаться внутреннему голосу, повести себя как слабак. Именно поэтому я промолчал. Не хотел быть жалким. Виктор бы этого не понял. А я бы не выдержал. Сам факт, что я притащился к мисс Доктор, выставив напоказ душевные ошмётки и раздавленную гордость, уже плевок себе в лицо. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет Как? Как я, блядь, это допустил? Зачем вообще притащился туда? Почему не развернулся, не послал всё к чёрту?  «Потому что хотел её видеть, — прошептал голос внутри. — Ты же знаешь… Сарада…Милая Сарада. Такая хрупкая, но в то же время смелая. Именно такие тебе всегда и нравились...» — Нет, — выдохнул я, сдавив виски в ладонях. — Хватит. «Но ведь дело не только в этом, правда? — продолжал голос. — Она первая, кто по-настоящему тебя увидел. Кто хотел помочь…» — Не увидела, — сжал зубы. — Ни черта не помогла. Она… «Она… она… она… — эхом в голове. — Разве ты ещё не понял?» — Заткнись! — я сильнее стиснул виски, глядя в стену. — Заткнись! «Ты — Мраклин. Она — твой свет…» Я вздрогнул, меня словно окунули в ледяную воду. Будто ток прошёлся по венам. Сердце застучало как бешеное, по телу дрожь. Нервная, мелкая, как от гриппа, но холодная. Внутренности спазмировало, свело, как если бы я проглотил нечто ядовитое. Грудная клетка сжалась в тисках. Руки вспотели. На секунду показалось, что у меня начнётся паническая атака, но нет… Это было что-то другое. Тихое, давящее осознание. Что… ты сейчас сказал? «Но тьма всегда побеждает, Хит. Всегда… Так было и с твоей матерью. Как там говорил наш милый дружок Эндрю?..» — Сегодня — звезда Чикаго… — повторил я хрипло. «А завтра — груша для битья на окраине Рокфорда. Забавно, правда? Пережить столько дерьма, столько унижений, боли, страха… Ради чего? Ради кого? Великие жертвы? Великие мечты?» — Замолчи… «Сериз наплевала на собственного ребёнка. Эта эгоистичная сука была готова скормить вас обоих Тобиасу, лишь бы удержать свою любовь. Ты думаешь, она защищала тебя? Нет… Она защищала его.» — Что ты несёшь? — прошипел я.  Я едва дышал. Лоб покрылся испариной. Горло пересохло. «Разве ты ещё не догадался?» — голос усмехнулся. Громко. Пронзительно. — Ты не понял… Ох… Так ты всё ещё не понял, Хит. Всё ведь так элементарно, буквально на поверхности. Хочешь, разложу по пальцам?» — Стой! Стой, чёрт тебя возьми… Ты не можешь просто… Нет! «Нет… ты прав. Я не могу себя лишить такого удовольствия. Ты должен прийти к этому сам. Понять… Потому что только тогда всё рухнет. А ты рухнешь вместе с правдой. Истина рядом, Хит. Её даже не надо искать. Но ты… боишься. Ты живёшь забвением, противишься правде, выжигаешь воспоминания, вытесняешь лица, придумываешь ложь, чтобы не сойти с ума. Хотя… — снова этот мерзкий смех. — Ты уже на грани… Осталось совсем немного». — Мне плевать на твою чушь… — выдавил я, но слова дрогнули на конце. Страх уже был внутри. Он поселился под кожей. Шевелился, дышал, расходился по каждой клетке. «Неужели? Тогда почему ты сидишь посреди комнаты и разговариваешь с голосом в голове?» Я замер. «Ты сходишь с ума, Хит. Медленно, но верно. Шаг за шагом. Лицо за лицом. Мать, потому что было больно. Сарада, потому что было стыдно. А теперь ты сам… Потому что страшно…» Я закрыл лицо руками. Сердце билось где-то в горле. Голоса… они не просто говорили. Они знали. Они подбирались ближе, чем я хотел. Почти вплотную. «Сарада… Она тебе нужна, Хит…» Нет. Мне нужны таблетки. Я поднялся с хрустом в коленях, с ощущением, что сами суставы противились движению. Шатаясь, добрался до раковины в ванной. Открыл кран, плеснул воду на лицо, шею, плечи. Снова и снова, стремясь смыть с кожи не только липкий пот, но и чужой голос, въевшийся глубже, чем грязь. А затем поднял глаза и увидел. В зеркале на меня смотрел чужой. Уставившийся мёртвым взглядом, с белками, налитыми кровью, будто кто-то вывернул их наизнанку. Под глазами синеватые мешки. Лицо заострилось, стало впалым, вытянутым, кожа натянулась на кости. Брови сведены к переносице. Лоб прорезали тонкие, дрожащие жилки, они пульсировали в такт бешеному сердцебиению, точно хотели прорваться наружу. Губы потрескались, тонкие, блеклые, покрытые сухой коркой. На левой скуле тонкий шрам. Светлая нить, разделяющая лицо, как метка. Прямой нос казался ещё резче на этом фоне, черты заострились, взгляд потемнел. Тёмно-серые, но в тусклом свете они выглядели как два пустых колодца. Русые волосы спутались и прилипли к вискам. Несколько прядей выбились вперёд, как насмешка, остаток чего-то человеческого. Проведя рукой по шее, пальцы нащупали цепочку. Тонкое, едва весомое золото, мелкое плетение. С двух сторон её соединяли два крошечных кольца, переплетённых между собой, и каждое было усыпано мелкими камнями. Почти незаметными, но я знал каждую грань на ощупь. Потому что это было всё, что у меня осталось от неё. Я сорвал цепочку цепочку с шеи матери сам, когда её бездыханное тело лежало в гостиной. Когда залитая кровью кожа Сериз уже теряла тепло, а руки сводило судорогой в последней попытке за что-то зацепиться. Цепочка не звякнула. Она лишь дрожала между моими пальцами, как я сам. С тех пор я не снимал её с шеи ни разу.  Я долго смотрел в зеркало. Не моргая, не дыша, потому что больше не знал, кого именно вижу. Зверь. Уставший, ободранный, загнанный, грязный, сломанный, ничтожный… Нет, так не пойдёт. Мне нужны были таблетки. Что-то, что заглушит голоса, что унесет воспоминания, отключит эти чёртовы мысли…  Я выдвинул верхний ящик тумбы напротив раковины. Пусто. Во втором несколько станков, пена для бритья, лосьон. В третьем упаковка пластырей и мазь для заживления глубоких порезов, которую я купил в придорожной аптеке Ривенсайда, после того как дежурный хирург наложил швы. В четвёртом мочалка, гель для душа и ещё какие-то бутылки. Пятый ничего. Я с силой толкнул ящик обратно, настолько резко, что тот едва не соскочил с направляющих. «Что ты пытаешься найти, Хит? Какие волшебные пилюли? Ты никогда их не принимал…» — Довольно. «Ты ведь знаешь, кто тебя спасает… Мне произнести её имя?» Хватит. Хватит. Хватит. «Ты — Мраклин. Она — твой свет.»  Мне нужна кнопка, которая отключит всё во круг. И даже меня. Не потому что я слаб, а потому что иначе я не выдержу. Или всё же слаб? Да… хорошо… Я слаб. Я ЧЕРТОВКИ СЛАБ. Я НИЧТОЖНО СЛАБ. СЛАБ ДО ОМЕРЗЕНИЯ К САМОМУ СЕБЕ. Слаб до той мысли, что если не заглушить всё это, то следующим шагом будет стена. Или стекло, или нож, или, блядь, паяльник. Ударить себя током. Открыть жилу. Убить всё внутри. Нервы звенели под кожей. Мурашки бежали вверх по позвоночнику, кто-то дышал прямо в спину. Я оглянулся. Ванная была пуста, но ощущение чужого взгляда не исчезало, оно поселилось в углах, в стенах, в зеркале, в собственном отражении.  — Прекрати, — прошептал я. — Прекрати, мать твою… Но голос не унимался. Только менялся, трансформировался, становился моим. Словно теперь я сам с собой говорил. Без границы между «я» и «он». «Виктор тебя презирает. Феликс боится. Сериз? Она видела в тебе ошибку. И была права.» Я прижался к стене, сполз на холодный кафель, вытянув ноги и положив руки на колени. Дышал. Считал вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Сердце било по рёбрам, пульсировал висок. Под кожей что-то шевельнулось. А если всё это правда? Если я и есть то, от чего так долго убегал?  Мрак. Тьма. Порча. Пустота. Ошибка.  Всё ведь логично: мать солгала. Отца не было. Тобиас палач. А теперь я. Просто ещё одно звено. Я то, чем она закончила свой концерт, финальный аккорд в разрушенной жизни. «Мадлен Рэй… звезда, ушедшая в закат, оставив после себя монстра.» Монстра с лицом сына. Монстра с руками, в которых до сих пор осталась кровь не только Эндрю и Джастина, а десятков невинных жизней. Монстра, который разговаривает со своими грёбаными голосами в четыре часа утра. Что со мной происходит? Я встал, и, пошатываясь, прошёл к маленькому окну вдоль ванны. Снаружи густая ночь. И всё казалось… неправильным. Я шатался по ванной комнате, как пёс в клетке. Стены давили, сжимались, кричали. Потолок нависал. Воздух был тяжёлым, как свинец, лип и давил на грудь. Я хватал его ртом, но он не лез в лёгкие. «Ты мой позор… — голос. Её голос. Тот самый. Мягкий, родной. — Ты был ошибкой с самого начала, Хит». — Замолчи… «Мальчик с пустыми глазами… Ты же всегда был таким.» — Прекрати. «Не родила бы я тебя… Может, была бы счастлива.» И тут другой голос. Грубый, хриплый. Внутри черепа лопнула мембрана, и в трещину пролез Тобиас: «Ты ничтожество. Слышишь, ублюдок? Слюнявый кусок дерьма. Мерзкое отродье…» Я зажал уши. Сгибался, вжимал голову в плечи, но это не помогало. Голоса становились всё громче. «Ты слабак, Хит. Жалкий и ничтожный. Плачешь по ночам, да? Прячешься, как сучка?» — Я не… Я не такой… Я не… я… — дыхание сбилось. В груди закололо. — Нет… Теперь Эндрю. Его сиплый предсмертный хрип: «Ты думаешь, что лучше нас? Ты такой же. Нет… Ты хуже, Хит. Хуже всех нас. Убийца!»  — Заткнитесь… — прошептал я. Потом закричал: — ЗАТКНИТЕСЬ! Но вместо тишины Сарада. «Хит, ты не виноват. Ты был всего лишь ребёнком.» — Нет… — я споткнулся об край ванны, ударился плечом о стену и ухватился за угол тумбы, как за спасательный круг. — Нет. Не трогай меня. Не смей… «Ты можешь быть другим. Я в это верю.» — Замолчи, замолчи, замолчи!  Крик сорвал голос. Я дрожал всем телом. Мерцание луны расплывалось перед глазами. Сердце колотилось как бешеное, голова гудела. Мне казалось, я умираю. Или хуже… схожу с ума. Где-то внутри раздался щелчок. Звук, как при взводе курка. Всё. Конец. Внутри что-то сломалось. Я резко повернулся к зеркалу над раковиной, из него на меня смотрел слабый человек. Тень, а не лицо. Чудовище. Жалкий ублюдок. И я ударил. Кулак прямо в центр. Вспышка боли ослепила глаза. Хруст был коротким, быстрым, как треск сухой ветки. Только ближе, с чувством того, что треснуло не стекло, а что-то внутри меня. Зеркало дало паутину. Волна трещин расползлась во все стороны, напоминая хищную сеть. Половина панели осыпалась в раковину, как тонкие льдинки. Другие осколки остались вмёрзшими в раму. Один из них вошёл в кожу над костяшками, второй вонзился под указательным пальцем. А вдоль фаланг мелкой россыпью полоснули стеклянные осколки, словно кислотная сыпь, оставляя за собой крошечные рваные порезы. Я даже не сразу понял, что это моя рука. Боль пришла спустя секунду. Пальцы налились раскалённым железом, а потом вспухли изнутри. Кровь хлынула сразу. Сначала тонко. Потом гуще, больше, сильнее. Она тянулась за пальцами алыми нитями, скапливалась в костяшках, стекала по запястью. Капала в раковину ритмично, как метроном. Как обратный отсчёт до чего-то, чего я знать не хотел. Осколки забились между суставами. Один прозрачный кусок торчал из кожи, разрастаясь изнутри. Я попытался стряхнуть его, но почувствовал, как он ещё глубже вошёл, оставив под кожей сильное пульсирующее жжение. К чёрту. Чёрно-белая плитка под ногами была уже исполосована красным. На ватных ногах я вернулся в комнату. На бледных ободранных стенах отпечатки ладони, грязные следы от крови, которую я размазывал, сам того не замечая. Всё это походило на вскрытый орган, живой, трепещущий. И в центре его я. Сел на край кровати, опустив ноги на деревянный пол. Кровь стекала прямо подо мной, собираясь в маленькую лужицу. Но я пытался дышать. Пытался вернуть себе дыхание, ритм, здравый смысл. Тело тряслось, ладони были в багровых пятнах, пальцы цеплялись за одеяло, в надежде, что оно могло меня спасти. Я наклонился вперёд, закрыл лицо руками. И именно в этот момент во мне что-то сдвинулось. То, чего делать нельзя. То, о чём я точно пожалею. Рывком поднялся и подошёл к большому шкафу. Я открыл дверцы, дёрнул за плечики, нащупал пальцами карманы, подкладку, проверяя каждый шов. Тело трясло, я уже не просто искал, а рылся, как бешеный. Выдёргивал вещи и кидал их на кровать: куртка, толстовка, рубашка, штаны. Пальцы сливались с тканью, кровь мазалась по серому, по чёрному, по джинсе. Я чертыхнулся, когда один из осколков засел между двух пальцев. И вдруг нашёл. В заднем кармане тёмно-серых джинсов. Скомканный, забытый, но всё ещё целый прямоугольник. Визитка. Сарада Де’Лоренте. Не спеша сел обратно на кровать. Руки дрожали сильнее, чем хотелось. Я провёл пальцем по имени, по цифрам. Тело казалось стеклянным, хрупким, готовым рассыпаться в пыль. Я медленно потянулся к телефону на тумбочке. Сжал его в пальцах, разблокировал экран и ввёл первую цифру. Вторую, третью… Сердце било уже в горле. В голове чёрная пустота, в которой кружили шёпоты. Я знал: это слабость. Снова она. Поражение. Отчаянный шаг к чему-то, от чего уже нельзя будет отвернуться. И всё равно палец скользил дальше по экрану. Оставалось две последние цифры. Мизинец свело судорогой. Я не думал, просто нажимал. Палец дёрнулся к кнопке вызова. Руки влажные, в пятнах крови и пота, дрожали, как ненормальные. Что-то настойчиво стучало в ушах. Я завис на мгновение. Экран светился, номер был набран, оставалось только нажать, но палец застыл над кнопкой. Стоило сдвинуться всего на миллиметр, и всё бы покатилось в ту самую точку невозврата. — Нет… — прошептал я. — Нет, чёрт возьми… Воздух застрял где-то в в районе солнечного сплетения, лоб покрылся холодным потом. Я застыл в неподвижности, сгорбленная спина напряжена, а в руке всё ярче пульсировала нарастающая боль. Пальцы судорожно сжимали телефон, на котором застыли тёмные подтеки запекшейся крови. Почти. Я почти это сделал. И это «почти» резануло сильнее, чем если бы я дозвонился.                                      

***

Я очнулся от глухого, повторяющегося гона. — Хит… Хит, вставай. Голос достиг меня искажённо, прерывистыми волнами Я поморщился и с усилием приоткрыл один глаз. Потом другой. — Эй…. Хит, слышишь, чёрт тебя подери? Тусклый свет еле пробивался через плотные шторы. Не нужно было раздвигать тёмную ткань, чтобы понять, что за окном стояло утро, мутное, выцветшее, серое, как грязь. Что-то шевельнулось рядом, и я увидел чёткий, чёрный силуэт с полутенью вместо лица. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это Виктор. — Вик… — хрипло выдавил я, едва не захлебнувшись собственной гортанью. Губы были сухими, горло саднило. — Что случилось? — Телефон, — коротко сказал Виктор, нагнувшись ближе. Его лицо теперь проявилось, оно было сосредоточенным, чуть раздражённым. — Феликс полчаса не может до тебя дозвониться. Я уже думал, ты подох. Если бы. — Телефон… — повторил я и с трудом пошевелился. Рука потянулась под подушку. Я нащупал смартфон и поднял его, обнаружив чёрный экран. Ни вибрации, ни сигнала. Разряжен. — Чёрт, — процедил я, откидываясь обратно, и чувствую, как глаза опять слипаются. — Это касается Майкла. Что-то срочное, — твёрдо продолжил Виктор, всё ещё стоя рядом. — Он сказал, чтобы ты перезвонил, как только очнёшься Эти слова обрушились на меня, как внезапное погружение в бочку с ледяной водой. Нервный импульс прокатился по всему телу, мышцы дёрнулись. Я с трудом сел на кровать, опустив ноги на пол, и снова уставился на потухший экран. В этот момент из прихожей донесся оглушительный хлопок входной двери, за которым последовали чёткие, размеренные шаги. Виктор тут же вышел из моей комнаты и направился к лестнице. — Хотя нет! — крикнул он с первого этажа. — Феликс уже здесь. Голос отразился приглушенно, как от пустых стен. Затем шорох, движение, перешёптывания, что-то вроде короткой, обрывочной фразы и… смех. Тихий, в горле. Смех Виктора. Что, блядь, его могло так рассмешить в этот час? Моргнув, я медленно выпрямил спину. Тело отзывалось тянущей ломотой, особенно рука. Она опухла и ныла из глубины, напоминая сломанную кость со сдёрнутым швом. Кровь, кажется, свернулась, но пальцы тянуло. Пульс в костяшках бился отчётливо.  Пересилив сопротивление собственного тела, я с усилием поднялся на ноги, вытаскивая себя из глубокой трясины. Колени подгибались, спина скрипела, как старая балка. Я подошёл к двери, решив прикрыть её хоть наполовину. Хотел тишины, в надежде отложить разговор хотя бы на пять минут, собрать мысли, отдышаться. Но не успел. На пороге возник Феликс. — Мистер Азра, — сказал он сразу, без вступлений, с тем напряжённым выражением, которое всегда предшествует плохим новостям.  Его пальцы крепко вжимали кожаный ремешок портфеля, глаза блестели, дыхание было прерывистым. Феликс явно торопился. Волновался. И в этот момент выглядел как человек, который едет не с отчётом, а с похоронной вестью. Он шагнул внутрь и, не спросив разрешения, аккуратно прикрыл за собой дверь. Замок щелкнул тихо, почти хрупко, для этого дома. Свет с трудом пробивался сквозь плотную ткань штор, отбрасывая на стены бледные полосы. Их было достаточно, чтобы угадывать очертания мебели, но не различать детали. Феликс стоял, не двигаясь, на фоне стены, растворяясь в неопределённости. Молчал глядел в мою сторону, я смотрел в ответ. Удивление кольнуло в висках от самого факта его присутствия. Феликс перешёл черту. Он зашёл в мой мрак, в спальню, в то единственное место, где ещё держалось хоть что-то личное. Хоть какая-то граница. Первая мысль: наглость, Вернее, вторая. Первая всё же: какого хрена? Но я ничего не сказал. Просто потому что… не мог. Все слова были заперты во мне чем-то тяжёлым. И только один вопрос сорвался с языка: — Сколько времени? Феликс проверил часы незаметным движением, точно опасаясь, что звук стрелок будет громче, чем нужно. — Ровно восемь. Три часа. Я спал всего три грёбаных часа. Но внутри не было и их. Тело ощущалось сухой губкой: пустая, выжатая, без намёка на наполнение. Я снова подошёл к кровати и опустился на край. Спина сутулилась сама собой, голова опустилась, рука ныла, веки тянули вниз. — Что происходит? — с трудом выдохнул я. — Что-то узнал? На хрена притащился в такую рань? Феликс шагнул ближе, и только сейчас, когда он оказался в зоне рассеянного света, я заметил, что он не просто обеспокоен. Он растерян, даже немного нервен. Такое с ним редкость. — Майкл… Сегодня его акции в «Равики» официально выставят на продажу. Я только что получил подтверждение от нашего человека в реестре. Всё произойдёт в течение часа, максимум двух. — «Равики»? — выдохнул я. Феликс кивнул и усмехнулся, не столько в мой адрес, сколько себе под нос, с легкой самоиронией. — Да. Именно. Сегодня утром мне это подтвердили, и, честно говоря, я почувствовал себя идиотом. Это ведь буквально моя работа, складывать такие вещи в общую картину. И зная, сколько лет «Равика» работает с Де’Лоренте, сколько у них общих связей, контрактов, точек пересечения… я должен был сразу догадаться. Но нет… Я перелопатил десятки направлений, а ответ всё это время был на поверхности. И чем дольше на это смотришь, тем очевиднее оно кажется. Что ж, теперь хоть ясно, о каком активе шла речь. Я не ответил, не среагировал. Просто сидел и смотрел прямо перед собой, ожидая продолжения, хотя внутри уже началось то, чего я никак не мог допустить. Слово пронеслось в голове едва я его услышал: «Равика». Оно зацепилось за что-то в сознании, щёлкнуло, выдернуло то, что я пытался держать под замком. Перед глазами сразу встал коридор, запах металла, пальцы, сжимающие горло, кожа, в которую впитывалась кровь, грязь и тишина, пахнущая безысходностью. Эндрю, Джастин, и теперь Майкл. Что за идиотское совпадение? Всё было настолько абсурдно, что вызывало смех. Ситуация напоминала дешёвую, заранее написанную шутку. Уверен, что даже с того света Эндрю всё ещё ухмыляется, устроившись поудобнее в своей яме за моим домом. Будучи мёртвым, закопанным и гниющим, он всё ещё умудряется доставлять мне проблемы. Тянет за собой шлейф дерьма. Его «уход» стал не концом, а началом чего-то большего. И теперь в этой чёртовой истории вдруг всплывает Майкл. Совпадение? Нет. Это слишком грязно и точно. Иронично до тошноты. — Но есть странность… — продолжал Феликс. — По уставу любой подобной компании, Майкл должен был сначала предложить долю остальным партнёрам, тем, кто уже владеет частью акций. Это обязательная процедура, прописанная чёрным по белому. И если никто из них не согласился, то это уже тревожный знак. Понимаете? Феликс сделал паузу, видимо, хотел убедиться, что я слушаю. Я кивнул. — Официальный выход акций на открытый рынок значит только одно: либо партнёры отказались, либо их обошли. Обошли умышленно. Я выдохнул сквозь тяжесть, в комнате было до ужаса душно. Цепочка на шее неприятно прилипла к коже. Мне срочно нужен был душ. — Я не могу утверждать, — голос его стал тише, — но всё это может быть засадой. Провокацией. Или проверкой. Как угодно. Вот почему… — Феликс сжал губы, потом всё же выговорил: — Я советую вам не входить в это, мистер Азра. По крайней мере, не сейчас. — Это мой шанс, Феликс, — медленно произнёс я, не поднимая головы. Слова прозвучали хрипло, сдавленно. — Последний. Может, единственный. Он молчал. Я знал, что Феликс смотрит, слушает, считает в уме последствия, но это был не его выбор. А мой. — Если я не войду сейчас, — выдохнул я, — всё. Они уйдут, сорвутся. А я… так и останусь снаружи, и больше не смогу приблизиться не кому из Де’Лоренте так близко. На этих словах в голове всплыл её образ.  Сарада. В дверях кабинета. Сомкнутые рук, осторожный голос. Спокойствие, которое выбивало почву из-под ног. Я неосознанно сжал руку. Нервно, судорожно, желая выдавить этот образ из себя физически. Боль прошила пальцы насквозь. Острые, обнажённые костяшки обожгло, я издал глухой, короткий вскрик и ссутулился, поджав плечи. Феликс оторвался от мыслей. Его брови дёрнулись. — Что это… вы… Что с вами?! Он сделал пару шагов по скрипучему полу, подошёл к окну и отдёрнул шторы. Резкий свет ударил в комнату, слишком яркий для утра после трёх часов сна. Я зажмурился. Сквозь плотно сомкнутые веки, вспышка, как от долбаной сварки. И тогда Феликс увидел. На полуразбросанная одежда, вывернутые карманы, смятые джинсы, куртка, футболки, всё в беспорядке, словно я искал что-то в панике. А рядом бурые пятна крови, уже подсохшей, но всё ещё свежей. Она вела к тумбочке, по доскам, стенам, по каждому моему следу. И даже на простынях. Феликс застыл. Я чувствовал, что он смотрит. Что переводит взгляд на мою руку. Кожа содрана, суставы распухшие, треснутые. Мелкие осколки ещё сидят под кожей. Но я ничего не сказал. Просто сидел, уставившись в пространство, проглатывая боль. Потом медленно протянул руку к тумбочке, взяв пачку сигарет. Почти пустая. Дрожащими пальцами достал одну, поднёс ко рту и щёлкнул зажигалкой. Глубокая затяжка. Первый вдох обдал лёгкие жжением, второй почти вывел из тела, оседая внутри. Феликс всё ещё молчал. И это молчание раздражало сильнее, чем любые вопросы. — Мистер Азра… — произнёс он, всё ещё стоя у окна, но теперь говорил осторожно, боясь, что я сорвусь. — Что здесь произошло? Я не ответил. Только глубже втянул дым и не спеша выдохнул, глядя в окно перед собой. Воздух быстро сгущался. Слова Феликса казались отдалёнными, заглушёнными, как если бы он находился в соседней комнате, а не в паре метров от меня. — Вы… вы в порядке? Вопрос нелепый. Глупый. Я сжал сигарету в зубах и хрипло усмехнулся, не отводя взгляда от окна. — В порядке, — отозвался я, прочистив горло. — Просто не выспался. Феликс сдвинул брови, явно не веря, но не стал давить.  — Я пришёл, потому что это важно, — сказал он уже тише, сжав портфель крепче. Подняв голову, я встретился с ним взглядом. — Значит, ты думаешь, всё это ловушка?   — Не уверен, но мне это не нравится. Такое ощущение, что Майкл торопится. Возможно, у него на хвосте огонь. Или наоборот. Он что-то выжидает, но дело точно не чисто, в этом я уверен на все сто. Я не знал, что ответить. Внутри всё распалось на части: сны, воспоминания, крик матери, голос Сарады, кровь на полу, звон разбитого зеркала. Всё это кипело под кожей. Но мысль одна мысль крутилась чётче других: может, это и есть моя дверь. Вход в самую гущу. Внутрь семьи, внутрь правды. Пусть это означало играть в слепую, пусть это огромные риск, наверное, даже конец. Конец всему. И мне в первую очередь, однако я не мог. Я должен попытаться. — Я пойду на это, — наконец выдал я. — Назначай встречу. Феликс помолчал, немного колеблясь, потом шагнул ближе, на секунду прикусив губу. Он что-то просчитывал в голове. Я всегда узнавал этот взгляд, листающий таблицы на внутреннем экране. — Есть ещё один момент. Проблема, которая касается суммы. — Говори. — Даже если мы договоримся о встрече, даже если всё пойдёт идеально и вы решите купить долю Майкла… — он сделал паузу, — у нас нет нужной суммы, мистер Азра. Голова ныла. Пульс бился в ушах, в разбитых пальцах, в висках, но я вслушивался. Старался слушать. — Чистых денег около пятнадцати миллионов, — продолжил он. — Это максимум, что сейчас свободно. Остальное или в обороте, или всё ещё в процессе отмывки, они не могут быть использованы официально. А вы ведь понимаете: такие сделки, только чистыми. Он был прав. И это я прекрасно знал. — А по моим прикидкам, — добавил Феликс, — акции Майкла потянут… ну, минимум на двадцать три. Может, двадцать пять. Это, конечно, не контрольный пакет, но и не просто доля. Это ключевой кусок, весомый… Достаточно, чтобы сесть за стол, где играют по-крупному. Входной билет в клуб, в котором тебя не ждут. Я не отводил взгляда. Сигарета догорела до фильтра. Я потушил её, снова сжав пальцы в кулак. Осколки под кожей отозвались болью, и я с трудом сдержал стон. — Значит, найдём способ, — я провёл языком по пересохшим губам. — Достать их вопрос времени. — Я должен быть честен, мистер Азра, — Феликс опустил голос. — Это риск. Если вы выкупите долю Майкла, вас заметят. Все… Это не будет скрытой операцией, и тогда начнётся совершенно другая игра. Грязная. Прямо под лупой. — Мне плевать, — бросил я, поднявшись с кровати и упираясь в колено. Боль прострелила позвоночник. — Я не зря дошёл до этой черты, Феликс. Теперь назад пути нет. — Мы можем попробовать выкупить акции частями, — предложил Феликс, подбирая слова, — сделать несколько траншей, через фонд или офшор. Но… — Но? — я поднял взгляд. Костяшки снова заныли. — Но вряд ли это сработает, — выдохнул он. — Майклу, скорее всего, нужно продать всё и сразу. Быстро, здесь и сейчас. У него, похоже, свои сроки. Давление или угроза, мы не знаем, но что-то подталкивает его к этому шагу. И я сомневаюсь, что он будет сидеть и ждать, пока мы соберём деньги. Феликс прошёлся вдоль окна и на секунду остановился, глядя в пространство. — Понимаете, не каждый станет разбираться, что у него там стряслось. Ни с ним, ни с компанией, ни с его акциями. Люди просто увидят шанс. Возможность... «Равика» — это не какая-то контора. Это стремительно развивающаяся структура, на которую втираются даже европейцы. Стать её акционером мечта. Статус, престиж, деньги. Любой жадный до власти бизнесмен вцепится в это предложение, как голодный пёс в кость. И, будьте уверенны, без раздумий отсчитает двадцать пять миллионов. Я молчал. Феликс был прав. Чёрт подери, как же он был прав. — Поэтому, — продолжил Феликс, снова поднимая на меня глаза, — у нас есть один единственный рабочий вариант. Мы заявляем о твёрдом намерении купить. Чётко, без колебаний. Мы выходим на встречу с этим сообщением, даём понять, что готовы платить хоть сейчас. Но… мы не платим. Я склонил голову набок. — И что мы делаем? — Мы просто ждём. Ждём, появится ли Майкл. Будет ли он там лично, — Феликс усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Если он сам приедет, это ваш шанс. Пускай Майкл подумает, что нашёл идеального покупателя. Мы даём ему эту иллюзию. Но вы… — он замялся, — вы идёте туда не за акциями.  — Но Майкл этого не знает, — прошептал я. Феликс кивнул, посмотрев на меня в упор, и вдруг его лицо помрачнело. Он видел всё. И понимал больше, чем говорил. — Да. Поэтому, я сделаю всё, чтобы организовать встречу, а дальше исход будет зависеть напрямую от вас, мистер Азра. У вас должен быть план. Что-то сильнее денег, понимаете?  Мой взгляд упал на руку. Кровь запеклась между пальцев. Шрам на скуле ныл в унисон с болью в костяшках. Словно всё тело знало, эта встреча не про бизнес, не про акции, не про миллионы. Это было личное до мозга костей, памяти и крови. — Назначай встречу. — Сейчас же попробую связаться. Возможно, удастся организовать встречу ещё до официального объявления. Тогда мы точно их заинтересуем, — он на секунду замолчал. — Только, мистер Азра, вы должны быть готовы, — Феликс обвёл меня внимательным взглядом с головы до ног. — Полностью. — Я всегда готов. — Конечно, я лишь имел ввиду… — Я понял, Феликс, — отрезал я. — Начну собираться, как только ты свалишь из моей комнаты. — Конечно, — быстро закивал он. — Тогда буду в гостиной… да? — Вали уже. Феликс подтянул портфель к груди и бегом выскользнул из комнаты. Как только дверь за ним закрылась, я с шумом рухнул спиной на кровать, мягко проваливаясь в матрас. Мышцы неприятно заныли, но по-своему живо. Напоминание, что я ещё дышу. Почему именно сейчас? Я не готов. Не так быстро, не так резко. Всего три часа назад я бился с желанием стереть всё к чертям, и себя заодно. А теперь должен собраться и ехать на встречу с человеком, чьё появление может перевернуть всё с ног на голову. Или добить окончательно. Но я должен был. Притворяться у меня всегда получалось, я делал это большую часть жизни. Можно пересчитать по пальцам тех, перед кем я был настоящим. Кому мог показать истинное лицо. Без масок, без сдержанности. Один из таких Виктор, но я начал врать даже ему. — Чёрт… Я провёл руками по волосам, и тут же пульсирующая боль пронзила пальцы, напоминая о вчерашней борьбе с зеркалом. Блядь, зеркало… Точно. Надо прибраться в ванной, пока не поздно. Собрать осколки, вычистить пятна, не только на полу, но и на стенах, на дверце, на прикроватной тумбе. Но сначала дела. Главное, чтобы Виктор не сунулся сюда, пока меня не будет. А ещё лучше, чтобы вообще не лез. Надеюсь, Феликс умеет держать язык за зубами. Если нет, ему пиздец.

***

Из дома я вылетел так быстро, что ещё несколько минут ждал Феликса у машины. Не хотелось при свете дня попадаться Виктору на глаза, он бы точно устроил допрос, увидев мою руку. А это означало лишнюю головную боль, совсем не к месту в и без того морально тяжёлой поездке. Когда мы заехали в Чикаго, я уже почти закончил обрабатывать руку. К счастью, у Феликса в машине было всё. Буквально. В том числе и аптечка. Но больше всего меня удивил маникюрный набор с маленькими ножницами, кусачками, пилкой и чем-то ещё непонятным. Гигиена, это, конечно, отлично. Но таскать такое с собой в машине? Сомнительно. Впрочем, я промолчал. В любом случае, сегодня это была самая нужная вещь. Особенно кусачки с тончайшим лезвием, с помощью которого я без труда вытащил из пальцев все мелкие осколки. Было чёртовски больно. Несколько осколков сидели так глубоко, что, доставая их, я едва не заорал, кровь хлынула, как из вены. Я даже чуть было не испачкал белый салон Феликса, но, к счастью, у него в машине нашлись какие-то тряпки, которые я положил на колени. Он, конечно, ничего бы не сказал, но потом вычищать всё это… так себе идея. Меня ещё дома ждёт раздолбанная ванна, которую нужно привести в порядок. Зачастил я с этими уборками в последнее время. И почему я всё ещё не вложился в какое-нибудь клининговое агентство? Ещё раз продезинфицировав порезы, я насухо обтёр кожу ватными дисками и наклеил вдоль костяшек небольшой марлевый пластырь. Затем взял пластырь потоньше, который сливался с тоном кожи, и проклеил им пальцы, предварительно разрезав на тонкие длинные полоски. В итоге: один большой пластырь на костяшках и шесть маленьких на фалангах пальцев. Почти незаметны. Но, учитывая, что это правая рука, шансы привлечь внимание всё ещё велики. Порез на левой, кстати говоря, неплохо затянулся. В Ривенсайде, надо признать, швы накладывают отлично. Всю дорогу Феликс молчал. Но я мог поклясться всем, чем угодно, он с трудом сдерживал себя от любопытства, то и дело косясь в мою сторону. На мне сегодня были классические брюки свободного кроя с защипами и высокой посадкой, не требующей ремня. Сверху обычная прилегающая футболка, заправленная наспех. На ногах высокие челси. Сзади лежало аккуратно сложенное пальто. Всё одного цвета: чёрного. Холодный душ тоже сделал своё дело, сразу привёл в чувство. Я даже успел побриться. В целом, выглядел неплохо. Если не присматриваться, даже хорошо. Я знал, что Феликс ожидал от меня более парадного образа, но я терпеть не мог все эти галстуки, манжеты и лакированные туфли. Так что ему оставалось только молчать, с этим он пока справлялся прекрасно. А вот у меня были проблемы. Помимо прочих, конечно. Я всё ещё не придумал, о чём говорить с Майклом. Если он там вообще будет. Но Феликсу лучше об этом не знать, иначе точно сойдёт с ума, пусть думает, что всё под контролем. Разберёмся на месте. Мы остановились у довольно известного итальянского ресторана в Чикаго «Mancleur». Заведение находилось на углу пересечения Норт-Кларк и Уэст-Эри, выпирая фасадом сразу на обе улицы. Напоминало выдвинутый угол шахматной доски. Высокие окна, громоздкая дверь, чёрные металлические фонари у входа. Табличка с названием вычурная, немного бронзовая. Всё говорило: здесь кормят не первый год и знают себе цену. Я уже было вышел из машины, когда в этот момент завибрировал телефон Феликса. Он тут же поднёс его к уху, даже не глядя на экран. Я не стал слушать, хлопнул дверью, вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Погода уже уверенно намекала на весну: снег вяло таял по обочинам, вода собиралась в мутные лужи, под ногами чавкала грязь. Солнце било в глаза так ярко, что пришлось щуриться и чуть отвернуться, прикрыв лицо ладонью. На тротуарах сновали люди: женщины в расстёгнутых пальто, спешащие с кофе в бумажных стаканах, мужчины в куртках и рубашках навыпуск, наушники, деловые лица, кто-то в масках, кто-то с собаками. Чикаго жил своей шумной, неумолкающей жизнью. — Мистер Азра, — окликнул Феликс, выходя из машины. — Нас уже ждут. Он потянулся было за моим пальто в заднем салоне, но я поднял руку, вежливо остановив его. — Не нужно, Феликс, спасибо. Мне душно. — Понял, — коротко кивнул он. — Мы опоздали? — Нет, у нас ещё десять минут до одиннадцати. Видимо, они приехали раньше. Сам удивлён. Думал, придётся ждать. По правде говоря, я тоже. Не ожидал такой пунктуальности от Де’Лоренте. Хотя, может, оно и к лучшему. Время деньги. Я сделал ещё пару неспешных затяжек и аккуратно потушил сигарету об металлическую урну, стоящую чуть в стороне от входа. Именно в этот момент к нам подбежал молодой парнишка, лет двадцати, худой, с зачесанными назад волосами и в бесформенной куртке с эмблемой заведения. Щёки розовые, дыхание обрывистое, похоже, только что закончил парковать чей-то автомобиль. Увидев Феликса, замедлил шаг, подошёл уверенно, но вежливо. Тот что-то коротко ему сказал, хлопнул по плечу и небрежно бросил ключи от машины. На мгновение перед глазами всплыли обрывки того вечера. Как слайды, рваные и выцветшие. Я снова сидел у окна, наблюдая за Кросманом. Расслабленная походка, уверенная улыбка, взгляд чуть усталый, но довольный. Он шёл туда, где его ждали. Предвкушал хорошую еду, разговор, может, бокал красного. А потом… щёлк. Шесть выстрелов подряд. Кровь хлынула, растеклась по снегу, чернея под ногами… — Мистер Азра? — голос Феликса вернул меня в реальность. — Пора. Я моргнул несколько раз, скидывая пыль с мыслей, и кивнул. Ну всё, Хит. Соберись. Ты ведь можешь, когда хочешь. Нужно лишь подыграть. Внутри ресторана было светло, но не от яркого света, а от правильно расставленных акцентов. Узкие, вытянутые окна пропускали мягкое дневное солнце, ложащееся длинными полосами на пол, выложенный терракотовой плиткой. На потолке тёплые подвесные светильники с золотистой окантовкой, создающие иллюзию уюта. Воздух был насыщен ароматом свежей выпечки, базилика и жареного пармезана, перемешанного с чем-то мясным, томлёной телятиной, возможно, в вине. Ещё пахло кофе. Настоящим, крепким, с лёгкой горчинкой. За столиками сидели преимущественно пары и небольшие компании, мужчины в костюмах, женщины в элегантных платьях, кто-то обсуждал сделки, кто-то смеялся над бокалами просека. Официанты двигались быстро, но бесшумно, в одинаковых тёмно-синих жилетах, белых фартуках, с планшетами в руках и идеально отрепетированными улыбками. У входа нас встретила девушка. И если бы я был менее напряжён, возможно, даже отметил бы её в мыслях. На ней было обтягивающее чёрное платье чуть выше колена, подчёркивающее фигуру, и высокие бежевые лодочки с острым носом. Рыжие волосы уложены в небрежный пучок, из которого кое-где выбивались пряди, обрамляя лицо. Бейджик на груди: Марисса. Губы приоткрыты, взгляд живой, внимательный. Говорила она с тем самым мягким тембром, из-за которого начинаешь слушать, даже если не хочешь. И я заметил, едва уловимо, что, когда её глаза остановились на мне, она чуть прикусила губу и поправила прядь у виска, хотя та вовсе не мешала. — Добро пожаловать в «Mancleur», — её голос был бархатным, с лёгкой хрипотцой. — Подскажите, пожалуйста, вы бронировали столик? — Да, полагаю, нас уже ждут… Посмотрите, пожалуйста, на имя Феликс Билл. Марисса коротко кивнула, без жеманства, но с той полуулыбкой, в которой чувствовалась привычка нравиться. Девушка раскрыла чёрный кожаный блокнот, провела пальцем по списку, на миг нахмурилась, а потом уверенно подняла глаза, задержав взгляд тёмно-карих глаз на мне. Не вызывающе, не навязчиво, скорее с долей мимолётного интереса. Или мне показалось… Нет, точно показалось. — Конечно, господа, — кивнула она, — пожалуйста, следуйте за мной. Когда Марисса развернулась и пошла вперёд, тонкий шлейф парфюма с тёплыми, древесно-цитрусовыми нотами коротко задел обоняние. В ней всё говорило: я знаю, как выгляжу, и мне это не нужно доказывать. Но, возможно, именно поэтому хотелось, чтобы она всё же захотела доказать это кому-то. Например, мне. Хотя я всё ещё был не в настроении для флирта. Даже мысленного. Мы миновали несколько небольших столиков: где-то официант только ставил на стол тарелки с пастой, где-то уже поднимали бокалы. За стеклянной перегородкой справа мелькнул бар с бутылками в два ряда, горящими янтарём в свете ламп. В конце зала стена из мха и камня, с плоским декоративным фонтаном: тонкая струя воды стекала вниз по стеклу с приглушённым, незаметным журчанием. Мы остановились ближе к углу, у места, отгороженного высокой ширмой, украшенной узорчатой резьбой. Внутри тёмный стол на четыре персоны, массивные кресла, приглушённый свет. Приватная зона. Достаточно далеко от лишних ушей, но всё ещё в пределах приличия. — Прошу, — её губы снова тронула улыбка, когда Марисса обернулась к нам и мягким жестом указала рукой на двух мужчин, уже сидевших у окна. Марисса шагнула в сторону, позволяя нам пройти, и в этот момент, как бы невзначай, кончиками пальцев коснулась моей руки. Всего лишь касание, лёгкое, скользящее, едва неощутимое… но почему-то оно запомнилось. Неожиданное тепло пробежало по коже, оставляя ощущение чего-то лишнего. Того, чего быть не должно. Я даже не сразу понял, что она уже ушла, а я по-прежнему стою, немного обернувшись, будто кто-то прошептал моё имя. — Добрый день, господа! — с ходу начал Феликс, обретя на пару секунд свой деловой запал. — Надеюсь, мы не заставили вас ждать? — Нет, что вы, — первым встал молодой мужчина, примерно моего возраста, и протянул руку с открытой решительностью. — Рады вас видеть. Меня зовут Бенджамин Уайт. — Феликс Билл, — он быстро пожал ему руку, не задерживая пальцев. Затем мужчина повернулся ко мне и тоже протянул ладонь. На нём тёмно-серый костюм, подчёркнуто выверенный крой, белая рубашка, затянутая галстуком до самой шеи. Светлые волосы аккуратно зачёсаны вбок, безупречный пробор. Карие глаза смотрели открыто, даже чересчур, с какой-то обезоруживающей добротой, неожиданной для человека, связанного с семьёй Де’Лоренте. — Хит Азра, — коротко кивнул я и пожал руку, стараясь не поморщиться. — Позвольте представить, — Бенджамин указал на мужчину, сидящего чуть в стороне. — Фьюри Бандера. Сегодня он представляет Майкла Де’Лоренте. Блядь. Значит, Майкла не будет. Конечно, нет. Чёрт… Я бросил взгляд на Феликса, он не скрывал разочарования. Плечи его чуть опустились, а уголки рта сдвинулись в сторону в безмолвном: мы в дерьме. — Приятно познакомиться, — Феликс протянул руку, но сукин сын даже не потрудился подняться. Остался сидеть, вальяжно откинувшись в кресле, одной рукой облокотившись на подлокотник. — Феликс Билл. «Пошёл на хер», — подумал я, сдержанно кивнув и опустился напротив. Кресло с мягкой тёмно-зелёной обивкой приятно обхватило спину. Бенджамин занял место посредине, Феликс справа от меня. Фьюри прямо напротив, как на допросе. — А вы не поздороваетесь, мистер… — он медленно свёл брови, нарочно растягивая паузу. — Как там вас… — Хит Азра, — бросил я. — Мистер Азра… верно. Тебя не учили манерам, парень? — Видится мне, нас обоих не учили, сэр, — губы тронула еле заметная полуулыбка. В голосе не дрогнуло ни грамма напряжения, хотя за грудиной что-то кольнуло. Повисла неловкая пауза. Бенджамин Уайт то и дело стрелял глазами: от меня к Фьюри, от Фьюри к Феликсу, и так по кругу, наблюдая за нами, как за теннисным матчем. Это длилось где-то полминуты, пока, к моему удивлению, Бандера не рассмеялся. Громко, шумно. Почти по-детски, как шкодливый мальчишка, поймавший кого-то на слове. Уайт чуть расслабился, а Феликс натянуто улыбнулся, пытаясь уловить правила игры, в которую его не посвятили. — Это было хорошо, Хит, — усмехнулся Фьюри и взял в руку стакан, отпив глоток янтарной жидкости. Виски, без сомнений. — И чем же я заслужил такое одобрение? — Терпеть не могу лесть. А ещё людей, которые стараются произвести впечатление. — Но я всё же впечатлил, раз понравился вам, — я вскинул бровь. — Кажется, вы противоречите себе, сэр. Уголки его губ снова дёрнулись, мужчина явно наслаждался происходящим. — Любишь виски? — он помахал стаканом в воздухе. — Бенджи сегодня у нас трезвый водитель, мистер Билл, полагаю, тоже. — Не откажусь. Фьюри потянулся к бутылке, рука не дрогнула, движения чёткие. Налил на глаз. — Лёд? — Нет, — ответил я коротко, и в его взгляде мелькнуло одобрение, похожее на интерес. Фьюри Бандера было не больше шестидесяти пяти, но выглядел он на сорок с хвостиком, если не знать точно. Каштановые волосы с еле заметной сединой, щетина с рыжинкой, чёткая линия скул. Голубые глаза слишком внимательные. Костюм кофейного оттенка сидел идеально, подчёркивая силуэт: широкие плечи, прямая спина. Он был в отличной форме. Не просто хорошей, а образцовой. — Так ты из Чикаго? — он подал мне стакан. — Из Рокфорда, — я сделал глоток. Фьюри прищурился. — Откуда ведёшь бизнес? — Там же. — Значит, покоряешь мегаполис? Знакомая фраза. — Можно и так сказать. Надо же к чему-то стремиться, мистер Бандера. — Верно говоришь. И чем же ты занимаешься? Он чуть сдвинулся в кресле. Не навязчиво, но напряжение в воздухе изменилось. Теперь каждое его движение, это маркер. А взгляд уже записывал, фиксировал, изучал. — Кофейни, автомойки, заправки… Классика. — Классика, — повторил он, сделав ещё глоток. — Сколько тебе лет, парень? — Тридцать два, — ответил я, и Фьюри качнул головой, задумавшись или сверяя что-то в своей памяти. — Всё-таки зрелый уже, — хмыкнул он, задумавшись. — Хотя… выглядишь младше. Женат? — Нет. — А был? — Нет. Мужчина еле кивнул, и пару секунд молча смотрел в одну точку. Затем вдруг спросил: — А дети? — Нет. — Никогда не хотелось? — голос его сделался мягче, доброжелательнее, но в нём всё равно проскользнула та самая нота, вежливо прикрытая ловушка, скрытая за обтекаемыми словами. — Или ты из тех, кто за традиции? Сначала брак, потом дети. — Не думал над этим, — пожав плечами, честно ответил я. — Может, когда-нибудь. Сейчас не время. — Не время, — повторил Фьюри и усмехнулся. — Интересно… А когда, по-твоему, оно наступает, это самое «время»? — Бандера снова отпил, не отрывая взгляда. — У меня, например, оно просто случилось. В один день ты просыпаешься, и у тебя уже сын с характером. И девчонка, мелкая, но с языком похлеще любого из моих людей. Кивнув, я обвёл пальцем край стакана. Что тут, чёрт возьми, ответишь? И почему он так тянет? — Звучи, как нормальная жизнь. — А у тебя ненормальная, что ли? — прищурился Фьюри. — Сложно назвать нормальным то, чем я живу. — Но тебе ведь нравится? — Не всегда. Бандера усмехнулся, и на секунду взгляд стал тяжелее. — Значит, есть совесть. И это уже пугает. Такие люди не всегда делают правильный выбор, когда дело доходит до настоящей грязи. Я ничего не ответил, только вдохнул и сделал глоток, а затем бросил осторожный взгляд на Феликса, намекая: ну давай, твоё время, вытащи нас из этой минной зоны. Но не успел обернуться, уловив, как взгляд Фьюри остановился на моих руках. А именно на правой. Проклятье. Спокойно, Хит. Всё хорошо, всё под контролем… А если, нет? — Мы бы не хотели вас задерживать, мистер Бандера, — наконец вымолвил Феликс, сцепив руки в замок и наклонившись вперёд. — Вам известно, для чего мы здесь. Мистер Азра заинтересован в акциях «Равики», поэтому… — Вы уверены? — перебил его Фьюри. — Простите? — Феликс приподнял брови. Бандера снова перевёл взгляд на меня. — Ваш бизнес, вероятно, приносит доход. Возможно, весьма неплохой. Но двадцать пять миллионов, сумма не из тех, что разбрасываются. Вы действительно готовы выложить её здесь и сейчас? — Почему вас это волнует? — Я не изменился в лице. Но внутри что-то съёжилось. Этот вопрос был не тем, чего я ожидал. Повисло молчание. Фьюри не спешил с ответом. Он медленно допил виски, давая каждому слову время осесть в воздухе, после чего аккуратно промокнул уголки рта салфеткой. Затем, не меняясь в лице, потянулся во внутренний карман пиджака и достал пачку сигарет. Не спешил зажигать, лишь крутил её в пальцах, чуть постукивал по столешнице, обдумывая что-то своё. Наконец, он поднял глаза. Его взгляд голубых глаз был прямым, чётким и абсолютно сосредоточенным на мне. — Ты мне нравишься, парень, — произнёс Бандера почти устало. — В тебе что-то есть. И именно поэтому, я не продам тебе акции Майкла. — Мистер Бандера! — Бенджамин поднялся так резко, что казалось, его кольнула иголка. — Вы ведь знаете, нам нужно… Фьюри даже не повернулся. Один взгляд, и Уайт осёкся, сев молча обратно. — Почему? — только и спросил я. Я действительно не понимал. Что это за спектакль? Что, нахрен, происходит? — Запомни этот день, Хит, — прищурившись, бросил Фьюри. — Ты ещё скажешь мне спасибо.