Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Неделя выдалась ужасной. Проблема была не в объёме работы, а в том, что я полностью утратила способность концентрироваться. Пять дней подряд клиенты сливались в размытые силуэты среди нескончаемой вереницы лиц, голосов и воспоминаний, барахтавшихся у меня в голове. Ощущение, что кто-то включил телевизор на тысячу каналов одновременно. А ещё последний разговор с Робертом. Ах да. Та самая трепетная беседа, после которой мне впервые в жизни захотелось загуглить «тюремные колонии строгого режима в Иллинойсе». Ведь, как оказалось, вся наша славная семейка буквально в шаге от того, чтобы сесть. Причём не в кресло у камина с бокалом вина, а за решётку. Где-нибудь на берегу Миссисипи, в городе Честер.  Это, если повезёт. В худшем случае… нам всем действительно стоило бы отправиться на ознакомительную экскурсию в какую-нибудь тюрьму строгого режима. С улыбкой представляю этот момент: камеры, чёткие распорядки, строгие охранники. А мы киваем, делая вид, что интересуемся, хотя на самом деле думаем о том, что нас может ожидать. Многие говорят, что в женских всё намного сложнее. Говорят это, конечно, в интернете. Я уже успела прогуглить всё, что только можно, даже пробежалась по картам и сайтам всех тюрем Иллинойса. У некоторых из них действительно были свои сайты. Это стало моим личным открытием в три часа ночи. Ну а чем ещё, как не изучением тюремных учреждений, должна заниматься девушка моего возраста в час пик нервного срыва? «Игра престолов» ушла на второй план. Вряд ли моим потенциальным сокамерницам будет интересно, умрёт ли Серсея Ланнистер, победят ли Джон Сноу и его ходоки, и кто в итоге усядется на железный трон. Поэтому я начала прикидывать в голове варианты: как завести знакомства на общей прогулке или в столовой, к какой компании прибиться, с кем вести терапевтические беседы о жизни и выборе мыла в душе. Но когда стрелки перевалили за шесть утра, я наконец признала очевидное: похоже, психолог нужен уже не заключённым. А мне. Возможно, он нужен был давно. Только я это как-то упустила. Возвращаться в особняк было страшно. Меня преследовало неотвязное чувство, которое цеплялось за внутренности и сжимало их, как тугой ремень на талии. В последний раз я была здесь две недели назад. И с тех пор многое изменилось. У меня появилась личная охрана. Карлос и Орландо теперь сопровождали меня почти везде. Я больше не ездила за рулём своей белой Audi, которая прозябала где-то в гараже, покрытая ровным слоем пыли и обид. Провела эмоционально-драматичные, даже меланхоличные выходные с Камелией, внезапно вернувшейся из Испании. Сдала очередной недельный отчёт доктору Миллеру, чувствуя себя не столько практикантом, сколько школьницей, которой в дневник снова поставили «B» вместо «A». И, с облегчением, узнала, что переезд в Германию отменяется. Впрочем, зная отца, Германия в любой момент могла трансформироваться в условный Люксембург. Или Сингапур. Или, прости Господи, Антарктиду. Мысль об этом всё ещё жила в подкорке мозга, как вой тревожной сирены. Но самым волнительным было предчувствие встречи с Аароном. Вот уж что действительно беспокоило. Мурашки, нервный ритм сердца, судорожные вдохи в машине по пути. Всё тело реагировало заранее, интуитивно готовясь к удару. Я даже заранее проговорила пару реплик в голове. Тонкие, колкие, но достаточно нейтральные. Стратегия. И всё же, всё прошло куда легче. Даже как-то странно. Ожидания и реальность, как это часто бывает, не совпали. К счастью, в этот раз в лучшую сторону. Аарон, похоже, решил придерживаться той же тактики игнорирования и ледяного спокойствия, что и я. А может, ему просто было не до этого. Большую часть объяснял и тот факт, что я решила появиться в особняке в пятницу вечером. Самое идеальное время. Почти вся семья уже собралась внизу, стол ломился от блюд, в воздухе витал аромат запечённой рыбы и базилика, и, к счастью, никто не хотел устраивать допрос на входе. Все были заняты едой, беседами, детьми, а я, как тень, просто втекаю в атмосферу. Мягко, по касательной, без шума. Первой моё появление в проходе просторного холла заметила Хизер. Не успела я ступить внутрь большой столовой (так мы с детства называли гостиную, в центре которой стоял тяжёлый дубовый стол и над ним трёхъярусная люстра), как девочка слетела со стула и со всех ног бросилась ко мне. — Сарада приехала! — радостно завопила она на весь дом. Я подхватила её на руки, едва удержав равновесие на высоких каблуках, и на ходу сбросила сумку прямо на ковёр. Её ручки моментально обвили мою шею, и в нос ударил сладковатый аромат, детский шампунь с клубникой и персиком. Он исходил от её длинных волнистых волос, которые, казалось, стали ещё длиннее за эти две недели. Пять пар глаз повернулись в нашу сторону. За столом действительно были почти все: Атила, Эсме, Николь, Аарон и Ливай. Отца и дяди Калума среди них не было. — Всем привет, — с лёгкой улыбкой протянула я, стараясь одним махом поздороваться со всеми сразу.  Возможно, так я надеялась обойтись без неловкого прямого приветствия с Аароном, хотя он лицом не выдал ровным счётом ничего, или просто умел отлично это скрывать. — Сарада, я так рада, что ты приехала! — бабушка поднялась со своего места, мы встретились посреди зала. Её карие глаза сияли теплом. — Моя девочка, — добавила она, заключая в объятия и меня, и Хизер. — Дедушка, ты что-то не выглядишь счастливым, — с прищуром сказала я, осторожно опуская сестру на пол. — Он просто потерял дар речи от неожиданности, — с усмешкой отозвалась Эсме, возвращаясь за стол и ласково складывая руки на плечах Атилы. — Всё именно так, — кивнул он, — внучка совсем забыла дорогу домой. Я склонилась и поцеловала его в щёку. — Да ладно тебе, дедушка, ты ведь знаешь, что у меня работы по горло. А на прошлых выходных ещё и Камелия прилетела, я пригласила её к себе. — Вы могли приехать вместе. — И как ты это себе представляешь? — Действительно, отец, — вмешалась Николь, лениво откинувшись на спинку стула. — Девушка только вернулась из Испании. Им, вероятно, было что обсудить. Девичьи дела, они такие. Её поддержка прозвучала настолько неожиданно, что я чуть не рассмеялась. Но на удивление, она была очень к месту. — Всё именно так, — усмехнулась я, опускаясь на свободный стул рядом с Атилой. — Ну что, я заслужила прощение? — сложила руки в мольбе, изобразив самую трогательную рожицу на свете. Дедушка на мгновение задумался, прикидывая, стоит ли давать мне второй шанс. И тут Хизер подскочила к нему и с детской настойчивостью потянула за локоть. — Дедушка, ну прости уже Сараду, — попросила она, жалобно заглянув ему в глаза. — Думаешь, стоит дать ей ещё один шанс? — Атила состроил театральную гримасу, решая, достойна ли я прощения. — Если ты не простишь её сейчас… — Хизер поставила руки в бока, делая строгое лицо, — она может больше не приехать. А если не приедет, мне придётся играть с мамой. А она… ну вообще не умеет! У неё куклы всё время теряются. Или попадают в аварию. Николь сдержанно фыркнула, глядя на дочь поверх бокала вина. Атила сделал вид, что ужаснулся. — В аварию? — Ага… один раз Барби упала с лестницы, и мама сказала: «Вот и всё. Сломала обе ноги». Потом мы играли в больницу, а это ужасно скучно!  — Ну, раз всё настолько серьёзно… — хмыкнул Атила, поднимая бровь. — Хорошо, прощаю. Только ради Хизер и… ради Барби. — Ура! — Хизер вскинула руки и обняла его за шею. — А я знала, что ты лучший дедушка на свете. — Она у нас дипломат, — заметила Николь, облокотившись на стол и, несмотря на строгость, не удержалась от мягкой улыбки. — Или будущая актриса, — заметил Ливай, покосившись на сестру. — Только учти, если мама больше не будет играть в куклы, ко мне подходить даже не думай. Пусть Габриэль тебя развлекает. Я приподняла брови. Ливай почти всегда был в стороне, тише воды, ниже травы. Он наблюдал, анализировал, всё впитывал, но редко вступал в разговоры. Если Хизер была ураганом из слов, жестов и эмоций, то Ливай, полная противоположность: сдержанность и расчёт. Поэтому услышать от него хоть что-то на публике считалось уже событием. А уж такую колкость… Это меня удивило. Но, надо признать, приятно. Видимо, дело было в сестре, только ради неё Ливай позволял себе подобную роскошь. И всё равно, я не могла не улыбнуться. Такие моменты были редкими, как солнечные пятна в пасмурный день. — Я и не думала! — фыркнула Хизер, откинув волосы. — Ты моей новой Барби тогда вообще голову потерял. Я три дня её искала!  — Это была врачебная ошибка, — буркнул он, глядя в свой стакан. За столом прокатился лёгкий смешок. Даже Эсме не удержалась от хихиканья, прикрыв рот рукой. От ужина я отказалась, но вот устоять перед чизкейком не смогла. Сила воли дала слабину сразу, как только Мэри поставила передо мной горячую чашку чая с долькой лимона и предложила выбрать кусок побольше. Я, не стесняясь, выбрала самый крупный, тот, что с переливающейся шоколадной глазурью и идеально гладкими боками. Если уж срываться, то с достоинством. Атмосфера за столом была спокойной. Даже уютной. Атила оживлённо рассказывал о предстоящем открытии отеля. Бабушка сидела с прямой спиной, задавая свои фирменные тревожно-практичные вопросы: «А хватит ли нам приглашений?», «Зону фуршета не забудьте!», «Развлекательную программу вы хоть продумали?», «Атила, у меня плохое предчувствие, мы точно не успеем». Николь делала вид, что участвует в обсуждении, хотя в действительности то и дело наклонялась к детям, которые устроили между собой турнир: кто быстрее осушит стакан сока. Два раза подряд победил Ливай, с таким азартом, словно на кону стояло наследство всего рода. Это до ужаса злило Хизер, и, в лучших традициях драмы, она умоляюще посмотрела на него: — Ну дай третий шанс! Если ты действительно мой брат… — она упрямо сложила руки на груди. — Или нет? Ливай, как джентльмен (или просто уставший от нытья сестры), согласился. Хизер схватила стакан с такой скоростью, что половина апельсинового сока выплеснулась наружу. Жёлтая струя разлилась по белоснежной скатерти, как по парусине, стекла с края стола и забрызгала всё вокруг. Включая её голубое платье, белые колготки и замшевые балетки. Мельком взглянув на их мать, я едва не поперхнулась чаем. Хизер завыла. Ливай же не моргнув и глазом, слегка отодвинулся от зоны бедствия, как самый невинный наблюдатель на свете. Ему вполне удалось убедить всех, и особенно себя, что он тут абсолютно ни при чём.  В следующую секунду в столовую ворвалась Габриэль, молодая няня двойняшек, за ней Мэри с влажным полотенцем и ещё одна девушка, по возрасту чуть младше меня. Все мгновенно закипели в беспорядочной суете. Даже бабушкины попытки разрядить обстановку с привычным: «ну-ну, не страшно, скатерть переживёт», утонули в рёве Хизер и истеричном шуршании салфеток. Однако кто в этой вакханалии точно выиграл, так это Аарон. Во всей этой суматохе он тихо растворился в холле, как привидение. Разве что я его заметила. Но, думаю, это мало волновало брата.

***

Поднявшись в комнату, я скинула сумку, разула обувь и рухнула животом на большую кровать. В нос ударил запах порошка и сандала. Можно было подумать, что постельное бельё меняла сама святость, а не Мэри полчаса назад. Открытие отеля уже через неделю. Технически, он начнёт функционировать в понедельник, но главный фейерверк намечен на пятницу: официальный банкет, светские лица, бокалы, искусственные улыбки и, конечно же, армия журналистов, прицеливающихся из своих камер. Я слышала, что насчитали около двухсот гостей. Друзья семьи, «коллеги по работе», акулы бизнеса, местные политики, городская элита, звёзды из разряда «где-то я её видел» и прочие важные персоны. Безумие, если коротко. Об этом грандиозном мероприятии я узнала только вчера, когда Роберт прислал короткое сообщение: «Открытие в пятницу. Атила крутит банкет. Тебя, конечно, не предупредили». Он же сообщил, что акции отца в «Равике» были успешно проданы ещё в понедельник вечером. Без сюрпризов. Стать совладельцем одной из самых перспективных компаний Чикаго, мечта для любого амбициозного инвестора, поэтому выстроившихся в очередь желающих хватало. На самом деле, Роберт был единственным, кто держал меня в курсе. Хоть как-то. Остальные предпочитали играть в молчание, наверное, пологая, что у меня непереносимость на семейные дела. Много лет назад отец принял твёрдое решение: Сараде не место в этом лабиринте. И хотя тогда мне казалось, что он прав, теперь я знала: Майкл ошибался. Всё изменилось. Я изменилась. Не до неузнаваемости, конечно. Но достаточно, чтобы понять: больше стоять в стороне я не собираюсь. Пусть и с боем, но отец должен это принять. В моей комнате было достаточно одежды. Половину я оставила ещё тогда, когда провела здесь неделю после смерти дяди Кросмана. Вяло поднявшись с кровати, я подошла к белому шкафу, открыв деревянные дверцы. Оттуда потянуло чем-то свежим и дорогим. Одежда, выглаженная до совершенства и разложенная с маньячной аккуратностью, футболка к футболке, платье к платью, джинсы к джинсам, напоминала градиентную ленту: от светлого к тёмному. Кто-то точно рисовал её подборкой Pantone.  Открыв другую дверцу, я увидела на полках несколько аккуратных стопок пижам, две шёлковые, две трикотажные. Чуть ниже новый спортивный костюм, явно ни разу не надетый. Я даже не помнила, чтобы покупала такой. Да и спортом я, мягко говоря, не увлекалась. Разве что редкие занятия пилатесом, да утренние пробежки, и те чаще летом, под настроение. Возможно, кто-то наверху пытался намекнуть: «спорт залог здоровья». Но даже если так, я выбрала проигнорировать это божественное послание. Взяла пижаму и направилась в ванну.  Горячая вода обволакивала, как кокон. На несколько минут я позволила себе отключиться, просто стояла под струёй, прислонившись лбом к кафельной стене и думала. Мне предстоял важный разговор. Страшный, нервный, волнительный. С отцом. Что я ему скажу? Как начать? Какие слова подобрать, чтобы не прозвучать как капризный ребёнок, но и не как сломанный взрослый? Я уже не та Сарада, которую он отправил подальше от семьи. Но и не та, что может спокойно говорить с ним как с равным. Я между. Где-то на грани. Мне нужно было объяснить отцу, что я больше не могу стоять в стороне, хочу знать правду, хочу быть частью, что мне надоело быть просто девочкой с фамилией. Но как сказать это так, чтобы Майкл услышал? Чтобы не перебил, не отмахнулся. Предстоит необратимый разговор, в этом я точно не сомневалась.  Просушивая волосы полотенцем, я направилась к окну. Стёкла открывали привычный вид на задний двор, и всё же я на мгновение замерла. Зимний сад сиял в полутьме. Остеклённая арка напоминала теплицу для богов. Светильники, встроенные в кованые фонари вдоль дорожек, отбрасывали мягкое золотистое свечение на аккуратную каменную кладку. Центральный фонтан, хоть и был выключен, всё равно выглядел величественно: с подтаявшей кромкой льда, зеркальной гладью и тонким блеском на мокром камне. Деревья стояли в молчаливом строю: сосны, ели, несколько клёнов, кусты тисса, их кроны блестели от росы, а влажный воздух при минус пяти давал лёгкую дымку. Ближе к лету это место оживёт. Появятся пышные цветы, кусты гортензий, розы, возможно орхидеи…. не уверена, что именно выращивали здесь садовники, но запах каждый год был непередаваемый. Сейчас же здесь царил февраль. И всё же было красиво. По-своему. На периметре троё. Люди в чёрном. Один стояли неподалёку от каменной террасы, ведущей в дом. Второй ближе к фонтану, едва различимый в тени. Ещё двое стояли у главного въезда, за длинной, километровой аллеей. Они были везде. С тех пор, как начались… события, охрана стала неотъемлемой частью пейзажа. Вздохнув, я прислонилась лбом к стеклу. Скоро всё изменится. Или сломается. И в этот раз, я буду внутри, а не в стороне. Я уже было потянулась, чтобы задёрнуть не только тюль, но и плотные шторы, хотелось, чтобы ни один утренний луч не пробился в комнату и не сбил мой сон. Но в тот самый момент внизу, в зимнем саду, приоткрылась стеклянная дверца. В проёме появилась домработница. Та самая, имени которой я не знала. Полагаю, она новенькая, раньше я её здесь не видела. Что она там делает в такой час? Явно не уборка на ночь глядя. Она скользнула в тень, растворившись в полумраке сада. Ни один охранник её не заметил. Но я да. И через полминуты появился второй силуэт. Мужской, узнаваемый. Это был Аарон. — Какого чёрта? — выдохнула я, и влажное полотенце обмякло в руке, упав к ногам. Я сорвалась с места, вылетела из комнаты и побежала по длинному коридору, соединяющему пять спален второго этажа. Всё было как в тумане, быстро, на автомате, без лишних мыслей. Только с гулким, греющимся от ярости сердцем. И вот на лестнице, в полутьме дома, мы столкнулись. Нас разделяло всего пять ступенек. Я замерла, Аарон тоже. Свет шёл из холла снизу, слабо очерчивая его лицо, резкие тени, сосредоточенный взгляд, волнистые волосы. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, молча. В этом взгляде было всё, и ни капли тепла. — Где ты шатаешься в такое время? — нарушила я тишину. Он слегка дёрнулся, не ожидал вопроса. Но быстро оправился. Когда Аарон «приходит в себя», это всегда звучит именно так: — Ты, должно быть, в ванной подскользнулась, раз задаёшь такие идиотские вопросы. — Это не ответ. — Более чем. Особенно для тебя. Он уверенно двинулся вверх по ступенькам, как ни в чём не бывало, и это вывело меня из себя больше, чем его слова. Аарон прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону, будто я была пустым местом. Воздухом. Я с силой вцепилась в перила. Костяшки побелели. И, наверное, если бы у меня вместо ногтей были лезвия, дерево бы не выдержало. — Знаешь… — процедила я сквозь зубы, разворачиваясь к нему, когда он уже поднялся выше. Аарон остановился, но оборачиваться не спешил. И это было к лучшему, ведь мои глаза уже налились слезами. И я знала: он бы только усмехнулся. — Я проклинаю себя каждый чёртов раз, когда твоё имя всплывает в моей голове. Пусть даже на секунду… Мне хочется вырвать из себя все внутренности, лишь бы не чувствовать ту тошноту и отвращение, которые ты во мне вызываешь. Аарон не ответил. Он молчал, еда шелохнувшись. Стена. Глухая, холодная, безразличная стена. По щеке скатилась слеза, одна, вторая, жалкие, бессмысленные. Такие же, как и я сейчас. Слабые, лишённые веса, но всё равно горькие. Не дожидаясь его реакции, я развернулась и быстро спустилась вниз.  Кухня встретила меня светом ночника под шкафом. Но в проёме я едва не врезалась в кого-то… В ту самую девушку. Блондинка. Ту, чьё имя я всё ещё не знала. Завидев меня, она резко отпрянула. — Осторожней, — со злостью бросила я. Сама удивилась тону, но не отступила. Прошла мимо, вдоль кухонного гарнитура, обвела взглядом мраморную столешницу, проверяя, нет ли здесь ещё кого-то из персонала. — Простите, — пробормотала девушка, прижав к груди стеклянный графин с водой. — Я… я не хотела никого потревожить. Думала, все уже спят. Все, кроме тебя и Аарона. Конечно. — Как тебя зовут? — я обернулась. — Моё имя Джессика, мисс, — она опустила взгляд. Голос неуверенный. — Но все зовут меня Джесс.  — Я не спрашивала, как все тебя зовут.  Девушка кивнула.  — Да, простите… Джессика. Просто Джессика, — повторила она. — Я здесь недавно, но мне уже очень нравится. У вас красивый дом, мисс. — Он не у меня, он у моей семьи. А ты в нём временно. Я сделала шаг вперёд. Джессика едва заметно отступила. — Что? — нервный шёпот сорвался с её губ. — Но… почему? Поверьте, я не нарушаю правила, просто стараюсь быть полезной… —  Надеюсь, — перебила я. — Потому что если ты полезна не тому, кому следует, ты здесь не задержишься.  Мы смотрели друг на друга ещё пару секунд, прежде чем она опустила взгляд и, оправдываясь, тихо произнесла: — Я здесь всего вторую неделю, мисс.  — Раз ты новенькая, тогда позволь напомнить тебе, Джессика, об одном важном правиле, которое ты, похоже, не усвоила. В этом доме обслуживающему персоналу строго запрещено разгуливать по основному корпусу, тем более по зимнему саду, после одиннадцати. У вас есть западное крыло. Там личные комнаты, гостиная, столовая и всё, что нужно. Кто тебя вообще обучал? — Мэри, мисс. Она сказала, что кухня доступна круглосуточно. Я… просто хотела воды… — Воды? — я снова не дала ей договорить. — У вас в крыле, выходит, пересохли все краны? Или эта вода здесь какая-то особенная? Она покачала головой, руки сжала в замок и быстро заморгала. Губы Джессики задрожали, но не из обиды, скорее от растерянности. — Нет… Конечно, нет… Голос дрогнул. Джессика выглядела такой правильной, выверенной. Волосы собраны в нетугой хвост, лицо чистое, без макияжа, взгляд чуть влажный, как у тех, кто долго молчал, прежде чем заговорить. И всё равно внутри меня что-то продолжало злиться. Ревновать? Презирать? Или просто, отравлено чувствовать, что её появление что-то нарушило. Мне было не по себе от её вида. От того, как спокойно Джессика стояла, от самого нахождения здесь и от молчаливого присутствия, которое давало ей право быть здесь. В этом доме, рядом с ним. — В особняке правила важнее привычек, — отчеканила я. — И если ты не выучила это в первую неделю, кто угодно может сделать вывод, что ты здесь по ошибке. Джессика покачала головой и едва успела отвести взгляд, как я заметила слёзы в её глазах.  — Мне жаль, мисс. Я не хотела… И тут всё внутри меня сжалось. Её голос, едва слышный, напоминал мне себя. Ту, что давно спряталась под бронёй. Это только усилило ярость. На неё, на себя, на Аарона. На это чувство бессмысленной ревности и обиду, которую невозможно было выговорить вслух. «Это не вина Джессики, это всё Аарон. И ты злишься не на неё, Сарада. Ты просто не хочешь, чтобы кто-то занял место, где раньше была ты, — голос в голове резанул по сознанию, возвращая трезвость. — Ты не такая…» Но я была. Именно сейчас, я была злой. Из-за того, что когда-то мы с Аароном были ближе, чем кто-либо, а теперь, без слов и объяснений, он просто вычеркнул меня, заменив кем-то другим. На девушку из обслуживающего персонала, у которой слишком добрый взгляд и надломленный голос.  Сердце сдавила физическая тяжесть. Из-за чего всё так? Почему я снова чувствую себя лишней? Раздражённой? Жалкой? И всё-таки я должна… Хоть что-то сделать правильно, хотя бы чуть-чуть, просто попытаться. Глубоко вздохнув, я старалась унять дрожь и сдержать то, что так настойчиво рвалось наружу. — Послушай, — голос мой прозвучал хрипло, с надрывом. — Думаю, я неправильно выразилась. Молчание, тишина. Ни оправданий, ни кивка. Только её взгляд, такой же тёплый, как голос, и в нём не было ничего, кроме смущения. Я почувствовала, как во мне что-то сдвинулось. Больно, стыдно, унизительно. Это было неправильно. Отбросив сомнения, я уже хотела сделать шаг навстречу, извиниться, убрать ту резкость, с которой накинулась на Джессику, но не успела. В проёме кухни, точно по заказу судьбы, появился отец. — Папа, — прошептала я, не веря глазам. Внутри рванулся узел, который всё это время держал в напряжении. Сердце сорвалось с якоря. Всё смешалось: счастье, страх, облегчение. Как будто он вернулся с войны. С настоящей, из той, где каждый шаг под прицелом, где каждый день за чужим счётом, где можно не вернуться. А теперь Майкл стоял здесь. Настоящий, живой, всего в двух метрах от меня. — Мистер Де’Лоренте, доброй ночи! Вам накрыть ужин? — Джессика вскинулась первой, но её голос растворился в воздухе, еле коснувшись реальности. — Можешь идти, Джессика, — ответила я вместо него, не отрывая взгляда. Она не возражала. Просто исчезла, пожелав спокойной ночи и оставила нас вдвоём. — Пап… — повторила я уже совсем беззвучно, и в следующее мгновение шагнула вперёд, подбежала и обняла его. Майкл замер. Только на секунду. Как человек, который давно не чувствовал прикосновений и разучился принимать тепло. А потом его руки обвили меня, крепко, с любовью. Я уткнулась лбом в грудь отца. Запах был тот же: чуть терпкий, с нотами табака, древесины и сладкого кардамона, впитавшегося в ворот рубашки. Я слушала, как стучит его сердце. Медленно, ровно… И только тогда поняла: отец здесь. Не в больнице, не в заголовках новостей, не в кошмарах, которые я себе напридумывала. Он рядом. И я не одна. — Сарада… — мягко произнёс Майкл, погладив меня по голове. Его голос звучал тише, глубже, чем я помнила. — Я скучал. — Раз скучал, почему не приезжал? — я подняла на отца глаза, в которых всё ещё стояли слёзы. — Даже на звонки толком не отвечал. Если бы не Роберт, я бы, наверное, уже сошла с ума. Ты хоть представляешь, что это было? Неужели было так сложно просто написать? — Прости, — прошептал он, прижимая меня ближе. Его подбородок коснулся моей макушки, и в этом движении было всё: вина, усталость, любовь. — Прости, слышишь? Знаю, это было ужасно с моей стороны. Но сейчас столько проблем, столько дерьма, и всё одно за другим. Решаешь одно, вылезает другое. И снова, и снова… Я не оправдываюсь. Просто… погряз в этом. И понимаю, что ты имеешь полное право на меня злиться. Отец не должен так поступать. — Звучишь, как будто только что прочитал мою книжку по психологии, — слабо улыбнулась я, моргнув сквозь комок в горле. — Думаешь, прокатило? — отец чуть вскинул брови, и в его лице мелькнуло что-то прежнее. — Ещё как. Смело можешь отобрать у меня клиентов, — хмыкнула я. — О, нет… — он рассмеялся. — Столько терпения у меня точно нет. Разве что для одной упрямой девчонки. — Ну, спасибо, — я покачала головой, чувствуя, как уголки губ сами по себе тянутся вверх.  — Так значит, прощаешь? Я смотрела на него, как ребёнок, пытающийся снова узнать родное лицо. Хотела запомнить каждую линию, каждый изгиб, каждую едва заметную тень возле глаз. Майкл изменился, но не так, чтобы я могла назвать это старостью. Скорее в нём появилась сдержанность, какая-то невидимая основа, уверенность, которая раньше терялась за привычной энергией. Иногда даже удивлялась, что у него есть такая взрослая дочь, как я. В нём было что-то незыблемое, как в скалах, становящихся со временем строже и крепче. Но всё тот же. Мой отец. — Я тебя люблю. Ты ведь знаешь это? — Знаю, — ответил он. — Потому что люблю тебя ещё сильнее, Сарада. И никогда не перестану. Ни при каких обстоятельствах. Я вдохнула, глубоко, впервые за несколько недель, и отпустила его, но не совсем. Просто чуть ослабила объятие. Мне хотелось плакать, но впервые не от страха, даже не от боли, а от того, что отец рядом. И мы, может быть, только начинаем всё сначала.

***

Вечер субботы выдался самым что ни на есть семейным. В сборе были все, даже семья Бандера: Фьюри, его жена Моника, Роберт и Камелия. Присутствие Фьюри удивлением не было, он бывал в доме почти каждый день, и это было вполне объяснимо: мужчина был правой рукой дедушки, самым близким приближённым Атилы, человеком, которому доверяли все. Их история началась много лет назад, в стенах пансионата «Ла Рошель» при частной школе Сентткле. Учреждение для будущей элиты, где за фамилию, деньги и немного амбиций можно было приобрести не только образование, но и нужные связи. По-настоящему полезные.  Старший брат Фьюри, Герард, был не просто одноклассником Атилы, он был его другом. Лучшим. Тем, с кем можно было делить не только успех, но и поражение. Оба были старше Фьюри на пять лет, и именно Герард когда-то должен был унаследовать семейное дело: винокурню, основанную ещё во времена сухого закона. Их отец превратил её в настоящую алкогольную империю, которая простиралась далеко за пределы Иллинойса. Но когда Герарду исполнилось двадцать пять, их отец умер. Внезапно, преждевременно. И всё, буквально всё, рухнуло: сделки сгорели, партнёры исчезли, деньги испарились, а на руках у Герарда осталась больная мать и рушащаяся империя. Он не справился, не выдержал и вскоре покончил с собой. Фьюри тогда было двадцать. Ему пришлось хоронить не только брата, но и мать, она не пережила горе и умерла спустя два месяца. Он остался один. Именно тогда отец Атилы, Аргус Де’Лоренте, протянул ему руку. Прадедушка взял молодого Фьюри под опеку, вложился в разваливающееся дело, дал ему время, возможности, шанс, и Фьюри его использовал. Не сразу, но с годами выровнялся. И даже поднялся. За десять лет винокурня снова вышла в плюс, сделки вновь начали приносить прибыль, партнёры возвращались, а вместе с ними и имя. С тех пор Фьюри был не просто союзником, он стал частью семьи. Больше, чем просто друг. Скорее, брат. Тень. Человек, прошедший сквозь утрату, знавший цену доверию и умевший его хранить. Возможно, именно это сделало Фьюри незаменимым. Что до моего дедушки Атилы, после смерти отца, став во главе семьи, он не просто удержал позиции, а укрепил их. Он превратил криминальную империю в холдинг, официально ничем не отличающийся от любого другого семейного бизнеса. Теперь это были рестораны, ночные клубы, казино, агентства недвижимости, автосалоны, десятки подконтрольных предприятий. И я уверена, ещё множество направлений, о которых мне просто не говорили. Но дедушка всё ещё был в бизнесе. Несмотря на роскошь, власть, респектабельность. Несмотря на то, что мог бы остановиться. Казалось бы, зачем? Всё уже есть, можно уйти «на пенсию», оставить после себя чистую, законную жизнь. Но разве то, что построено на крови, когда-нибудь отпускает? Никогда. Возможно, именно за это поплатился Кросман. Он был другим. Мечтал об иной жизни, честной, настоящей. Дядя верил, что можно вырваться, дышать свободно. Отель был его личным проектом, но кто-то перекрыл ему этот путь. Оборвал навсегда. Его убили. Пять пуль вошли в тело, не оставив шанса. Мы до сих пор не знаем кто, зачем, почему. Но разве в нашем мире что-то бывает просто так? Может, когда-то мой отец, его отец или тот, кто был до них, тоже оборвал чью-то жизнь, чьего-то сына. Возможно, сейчас об этом никто и не помнит, но в таких играх память умирает последней. Ведь в нашем мире существует нечто большее, это называют вендеттой. Она не всегда приходит сразу, иногда ей нужно время: месяц, год, десятилетие. Но она настигнет. И если дядя Кросман стал чьим-то долгожданным возмездием, значит, очередь придёт и за нами. Потому что в этих играх одного никогда не бывает достаточно. Дедушка Атила женился достаточно рано. Ему было двадцать два, когда на свет появился его первенец Кросман. Ещё через четыре года родился мой отец Майкл. Бабушка рассказывала, что спустя пять лет после него у неё была ещё одна беременность. Девочка. Но она умерла на третий день после рождения. По тогдашним «традициям» нашей семьи жениться рано было не просто желательно, это было правилом. Если говорить прямо, негласным законом. Особенно для мужчин, для наследников. Эта участь не обошла стороной и дядю Кросмана: он стал отцом в двадцать три. Аарон появился на свет, когда Николь, его жена, была на два года младше. Но рекорд по «старшинству» родового списка принадлежал Майклу, он стал отцом, едва ему исполнилось восемнадцать. Отец только закончил старшую школу, а у него уже была я. О матери я знала немного. Бабушка рассказывала, что они с отцом учились в одной школе, были первой любовью друг друга, знали всё, от любимого цвета до того, как один не выносит дождь, а другая имеет перечитывать книги с конца. Вместе с первого класса, взрослели, держались за руки на школьных переменах и, наверное, верили, что у них впереди целая жизнь. Но навсегда не случилось. Мама умерла в тот день, когда я появилась на свет. Слишком банально, крайне трагично, почти как строчка из романа, который не дочитывают до конца, потому что «шибко вымучено». Но это было моей реальностью, и от неё было не спрятаться. В одном из старых, семейных альбомов с кожаной обложкой, лежали несколько её фотографий. Я порой рассматривала их, нечасто, без слёз, без какого-то особенного трепета. Просто смотрела и искала черты: улыбку, линию скул, форму губ, и особенно глаза, зелёные, точно как у меня.  Скарлет, так её звали. И я почему-то никогда не говорила это имя вслух. Я не задавала вопросов. Не пыталась узнать подробности, не рылась в коробках с воспоминаниями, не расспрашивала отца. Даже не фантазировала. Наверное, это странно. Почти жестоко, но я не чувствовала её отсутствия, не ощущала пустоты. Просто потому, что никогда не знала, каково это, когда в жизни есть мама. Когда ты слышишь её голос, чувствуешь запах, когда тебя кто-то зовёт «солнышком» и целует в висок. Моей жизнью был отец. Иногда, бабушка. Но чаще, дедушка. Он был опорой. Той тенью, что всегда где-то рядом, стеной, на которую я бессознательно облокачивалась. Атила не говорил громких слов, не обнимал просто так. В этом доме всегда ходили слухи, что я его любимая внучка. Я не верила. Мне всегда казалось, что ко всем внукам дедушка относится одинаково. Или, по крайней мере, делал вид. Но с возрастом я всё чаще ловила на себе его молчаливый, внимательный взгляд и мягкую улыбку. И в моменты, когда всё рушилось, он был первым, кто появлялся на пороге. С отцом всё было иначе. Майкл был рядом, но он был… другим. Усталым, занятым, постоянно куда-то спешащим. Я всегда знала, что он меня любит, но по-своему. Эта любовь была за стеклом: видно, но не потрогать. Мы сближались и снова отдалялись, связанные тонкой резинкой, которая могла разорваться в любой момент. И всё же в глубине я всегда знала: мы неразрывны. Но вот с сыновьями всё было куда более очевидно. Отец всегда оставался любимцем Атилы. Возможно, потому что был младшим, или потому что меньше других стремился доказать свою значимость. А может быть, дело было в том, что именно характером он больше других походил на Атилу. Майкл всегда оставался человеком сильного духа, его считали природным лидером, будущим этой семьи. У Эсме же всё было иначе. Она и не пыталась скрывать, что её сердце всегда принадлежало Кросману. Я однажды читала в книге: мать никогда не будет любить кого-то так, как своего первого сына. Даже если у неё их пятеро, первый всегда остаётся особенным. Дальше шли пояснения, размышления. Одно из них гласило, что старшие сыновья чаще всего становятся отражением отца. Копией. Иногда, даже усугублённой. И Кросман действительно походил на него внешне: лицо, осанка, манера говорить. Только глаза унаследовал от Эсме. Бабушка разрывалась между Моникой, с которой она уже больше часа безостановочно вела беседу в гостиной, и кухне. Ей всё время мерещилось, что без контроля этот дом мгновенно утратит стройность и покой. Хотя, по правде, Эсме никогда не вмешивалась в работу персонала. Главное, чтобы каждый знал своё место, справлялся с обязанностями и не пытался перейти границы дозволенного. Но сегодня бабушка была какая-то особенно напряжённая, это заметила даже Камелия, сидевшая рядом со мной на большом кожаном диване. — Всё точно хорошо? — прошептала подруга, сложив руки на груди. — Да… — я замялась. — Хотя, не знаю… По крайней мере, утром выглядело нормально. — Надеюсь, что так, — Камелия подняла голову, выглядывая в огромное окно. — Как думаешь, через сколько будет готово мясо? Запах уже добрался сюда. — Не преувеличивай, Кам, — усмехнулась я. — Всё, что я здесь чувствую, это крепкий чёрный кофе, — а затем перевела взгляд на курящую Монику, — и табак. Подруга вытянула шею, снова уставившись в окно. — Кого ты там выглядываешь всё время? — Что? — она вздрогнула и слишком поспешно повернулась ко мне, словно я застала её за чем-то запретным. — Мясо, конечно. Я прищурилась, а подруга, стараясь отвести разговор в сторону, сделала гримасу. — Я такая голодная, — простонала Камелия, театрально прижимая ладонь к животу, но её голос звучал чуть натянуто. — Пойду спрошу папу. Я мигом. Спешно поднявшись на ноги, она направляясь к выходу, а я, оставаясь на месте, откинулась на спинку дивана. Погода сегодня действительно радовала. Плюс три для середины февраля, было аномалией. Но Чикаго есть Чикаго: если через час небо обрушит на нас снежную бурю, я не удивлюсь. Вероятно, именно это весеннее затишье и подстегнуло дедушку открыть «летний» сезон барбекю. Помимо зимнего сада, на передней территории дома была крытая терраса, просторная, с подогревающим полом, выдвижными стеклянными стенами и камином в кирпичной нише. По углам плетёные кресла-качалки, грубые деревянные столики с латунной отделкой (в этот раз их соединили в один длинный стол), мягкие пледы и корзина с дровами. Летом здесь было прохладно, зимой удивительно тепло. Над мясом трудился сам Атила. И надо признать, что с ним это всегда получалось особенно вкусно. В детстве, каждую субботу, он устраивал барбекю, чаще летом. Мы плескались в бассейне, стрелялись водяными пистолетами, прыгали на батуте, который казался размером с полдома, и прятались от Большого Би, который устраивал нам охотничьи квесты. Он находил всех, кроме Аарона. Тот всегда умудрялся его перехитрить, и в своё «наказание» Би тайком покупал ему любимое мороженое, шоколадное с хрустящими шариками, которое дома было строго запрещено. Это, конечно, было секретом, и каждый держал его при себе. — Сарада, ты меня слышишь? — голос бабушки выдернул меня из воспоминаний. — Да… — я моргнула, возвращаясь в гостиную, и посмотрела на неё. — Я говорю: вставай, — Эсме протянула руку, и я, взяв её, поднялась. — Всё уже готово, пойдём. — Хорошо, — прошептала я, следуя за ней. Едва мы вышли на каменную веранду, как в нос ударил насыщенный запах жареного мяса. Тропинка тянулась вправо к террасе. Вдоль неё стояли сосны, стройные, выстроенные в почётный караул. По обеим сторонам лавочки. На одной из них сидел отец, а чуть дальше звенел детский смех. Хизер. Её голос был таким звонким, наполненным беззаботной радостью, что хотелось замереть, чтобы не спугнуть это ощущение счастья. Отец щекотал племянницу до слёз. Она корчилась, кричала «пощады!», но как только он останавливался, просила повторить. И всё начиналось заново. Цикл, от которого ни один из них не хотел отрываться. Немного позади, у летней кухни, встроенной в террасу и в зимнее время выглядевшей как отдельная стеклянная пристройка, стоял Атила. Рядом Роберт, с огромной тарелкой в руках, в которую дедушка выкладывал подрумянившиеся куски мяса. На лице Роберта играла оживлённая мимика, он, как всегда, о чём-то активно рассказывал. Атила слушал, не прерывая работы, но по кивкам и полуприкрытым глазам было видно, что дедушка и правда вовлечён. Даже его борода, казалось, улыбалась. Вдруг он поднял голову, и наши взгляды встретились. — Сарада! — позвал Атила, как только заметил нас с бабушкой. Его голос был глубоким и сухим. Не ласковым, но в своей твёрдости он звучал как забота, это и было в нём по-своему тепло. Эсме двинулась в сторону терассы, где её уже ждала Моника, а я подошла ближе к дедушке. — Я смотрю, вы хорошо справляетесь, — прикрыв лицо ладонью от солнца, сказала я. — Даже не знаю, кто пахнет сильнее: мясо или твоя сосредоточенность. — Мясо, надеюсь, — буркнул Атила, переворачивая стейк щипцами. — А сосредоточенность, это просто старость, дитя. В моём возрасте всё делаешь медленно и вдумчиво, особенно когда рядом этот балбес. — Ну, спасибо, шеф, — с кривой улыбкой отозвался Роберт, стоявший рядом с большой тарелкой. — Я вообще-то в помощь вызвался. Не барбекю, так моральная поддержка. — Морально ты мешаешь, не путай, — Атила даже не глянул в его сторону. — Я всё ещё помню, как ты в прошлый раз чуть не спалил весь дом, когда хотел пожарить картошку. Фьюри до сих пор злится, когда вспоминает об этом. — Это был экспериментальный подход, — спокойно ответил Роберт. — Новаторский взгляд на жарку. Там просто сковородка не выдержала моего таланта. — Твоего веса, скорее, — подыграл Атила, и наконец повернулся к нему, а затем почти рявкнул: — Смотри, как мясо кладёшь, парень! Ты уже один раз чуть не поджарил мне кисть. Он кивнул на Роберта, тот виновато пожал плечами и, не отрываясь от тарелки, бормоча: — Виноват, сэр. Мясо пошло в разнос. — Ещё раз так сделаешь, и сам пойдёшь в разнос, — фыркнул Атила, но в голосе звучала усмешка. Я стояла в стороне, сдерживая смех, и наблюдала за этим обменом ударами. Роберт держался легко, но по взгляду было видно, он знал, где его границы. Атила же, несмотря на ворчание, отпускал шутки только в адрес тех, кого считал «своими», это было его проявление любви. Дедушка взглянул на меня, чуть прищурившись.  — Ты чего такая довольная? — А чего бы мне не быть? Ужинаю в кругу семьи, дедушка стоит у гриля, целая идиллия. Осталось только, чтобы ты ещё и внукам книжки на ночь начал читать. — Не так быстро, — Атила усмехнулся. — Ты сама-то мне внуков дашь когда-нибудь или дальше шутишь будешь? — Ага, дай мне только пару десятилетий, — парировала я. — Хотя с твоим уровнем заботы, это крайне сомнительно. — Это ещё почему? — он поднял бровь. — Например, ты даже не приехал в больницу, когда я сломала руку. Помнишь? Мне было пятнадцать, я тогда каталась на скейтборде и вылетела в кусты возле дома. — О, начинается… — Атила закатил глаза. — Это было десять лет назад, Сарада. Ты точно решила добить старика? — Ты сказал, что «отправил лучшего хирурга». — Так и было! — воскликнул дедушка. — Он до сих пор держит в кабинете рентген твоей руки, как святыню. Ты, между прочим, обошлась мне в такую сумму, что если бы не страховка, я бы точно продал один из автомобилей. — Ох, бедный мой дедушка, — с иронией протянула я. — Наверное, тебе даже пришлось самому налить себе виски, пока я мучилась под капельницей. Роберт хмыкнул, с трудом пряча улыбку. — Не наглей, девочка, — Атила ухмыльнулся. — Тогда ты была цыплёнком под крылом, теперь птичка с характером. Но ничего, мне такие нравятся. — Приятно слышать, — я потянулась за одним из кусочков с тарелки, но Атила оттолкнул мою руку лопаткой для мяса. — Вот ещё! Жди, когда сядем за стол.  — Но ты обещаешь, что я получу лучший кусок? — взвыла я. — Если Роберт его не съест, — сухо бросил Атила. — Или если ты вообще ещё помнишь, как есть мясо, а то всё йогурты, авокадо, листья. — Хочешь сказать, я не выгляжу как человек, который умеет есть? — Ты выглядишь как человек, который умеет командовать. А таких всегда кормят последними. Роберт прыснул от смеха, и Атила наконец бросил мне взгляд, в котором под всей строгостью проскользнула дедовская улыбка. — Ты знаешь, что я тебя люблю. Даже когда брюзжишь. Я улыбнулась в ответ, и от его слов у меня в груди потеплело. Камелия, уже стоявшая у длинного стола, успела наполнить два бокала чем-то вроде лимонада и махнула мне рукой. — Сарада, иди сюда! Я уже начала оформлять фотозону. Смотри, как красиво! — она указала на гирлянду из веток и белых лент, свисающих над деревянной лавкой. Я сразу заметила, что глаза подруги стали покрасневшими. То ли от дыма, то ли мне просто почудилось. Или, возможно, дело в Луисе? Хизер в этот момент с визгом вырвалась из рук отца и врезалась прямо в меня, обвив руками мою талию. — Сарада, Сарада! Мы тут играем в «заморозку», хочешь с нами? — С тобой всегда, — улыбнулась я, поглаживая её по волосам. — Только давай сначала я съем что-нибудь, а то ты меня заморозишь на пустой желудок, и я упаду без сознания. — Это будет дополнительный уровень! — весело выкрикнула она и убежала в сторону Николь. Солнце согревало спину, воздух пах дымом, специями и чем-то родным. Фьюри и дядя Калум что-то активно обсуждали, попивая виски и стояли прямо у камина. Камелия уже устроилась с бокалом лимонада на качающемся кресле, рядом с матерью, а Ливай мастерски жонглировал мандаринами, украдкой кидая взгляды на мать, проверяя, не заметит ли она.  — Все за стол! — воскликнул Атила.  За ним шёл Роберт, неся в руках две большие тарелки с ароматным горячим мясом. Он передал одну из них Мэри, которая как раз наводила последние штрихи, аккуратно раскладывая салфетки. Я на секунду обернулась к зоне барбекю, заметив там Джессику. В руках у неё был большой поднос, куда она быстро складывала грязную посуду, вилки, ножи и прочее, что осталось после жарки. Пока все рассаживались, я, сама не зная зачем, направилась прямо к ней.  — Джессика, — позвала я, остановившись в шаге от девушки. Она подняла голову и сразу кивнула: — Мисс, — её голос был мягким, а на лице появилась мягкая улыбка. Я колебалась, упираясь ногой в заснеженный гравий. Руки опустились вдоль тела, я невольно сцепила пальцы перед собой, затем быстро разжала. Мне вдруг стало неловко. Странное, неудобное чувство, что я зашла не с той стороны, не тем тоном, не в том настроении. Слова застряли в горле. — Я… хотела… Хотела попросить прощения. Джессика слегка приподняла брови, но быстро опустила взгляд и покачала головой: — Что вы, мисс Де’Лоренте… — Прошу, выслушай, — я аккуратно коснулась её руки. Она была прохладной. Джессика замерла, но не отпрянула, просто посмотрела на меня. — То, что произошло прошлой ночью. Я вела себя… отвратительно. Грубо, невежливо... Мне жаль, правда. Я сожалею и надеюсь, что ты не держишь на меня зла? — Конечно, нет, — Джессика едва улыбнулась. — Вы были правы. Существуют правила. Я нарушила одно из них, и это моя вина, не ваша. Вы просто сделали то, что должны были сделать.  — И всё же, — я выдохнула. — Я считаю себя виноватой. Поэтому так важно было сказать это лично. Она посмотрела на меня, теперь уже по-настоящему тепло, по-доброму. — Я вас прощаю, — тихо сказала она. — А вы? Простите меня? Я кивнула. — Конечно. Всё в порядке. Облегчение снова мелькнула на её лице. — Ну… тогда я пойду, если больше ничего не нужно? — спросила Джессика, перехватывая поднос. — Мистер Де’Лоренте пожарил мясо и для персонала. Это так мило с его стороны. — Он у нас такой, — я невольно улыбнулась. — Ты иди, пока не остыло. Мы обменялись лёгкими пожеланиями приятного аппетита и разошлись в разные стороны. Джессика направилась в дом, а я обратно на террасу, где за столом уже царило оживление. Я вздохнула и оглядела всех. Дедушка сидел во главе стола, лицом ко мне. Слева от него отец, потом Калум, за ним Эсме и Николь. По правую руку Фьюри, Моника, Камелия, Роберт. Двойняшки устроились рядом с матерью, замыкая правую часть стола. А на противоположной стороне, во главе с другого конца, сидел Аарон. Он выбрал это место не случайно, ведь оно было единственным, что позволяло быть как можно дальше от Роберта. Между ними остались два пустых стула. Я, разумеется, села ближе к Робу. Теперь меня и Аарона разделяло всего одно свободное место. Здесь были почти все, не хватало лишь одного человека. Самого важного. И это особенно чувствовалось в взгляде бабушки Эсме. Было видно, она борется со слезами, но проигрывает, и я вдруг ощутила, как внутри что-то сжалось от пронзительной тоски. — Мэри, можешь идти, — бабушка прочистила горло, пытаясь выровнять голос. — Габриэль, ты тоже. Думаю, мы справимся сами, — она перевела взгляд на Николь. — Конечно, — отозвалась та, кивнув. Стол был щедро заставлен едой, аппетитно, по-семейному. Но всё же… немного не так, как обычно. Без привычной де’лорентовской изысканности, которой так дорожила бабушка Эсме. Она обожала «сложносочинённые» блюда, где всё выверено до грамма, а каждый ингредиент играл свою музыкальную ноту: тартар из тунца в хрустящих корзиночках, салат из розовых томатов с редкими травами и сыром, который почему-то доставляли из Франции, хотя на вкус он был как обычный. У неё был талант превращать обед в оперу. Всё всегда должно было выглядеть так, будто мы не ужинали, а сдавали кулинарный экзамен на шоу высокой кухни. Сегодня же было проще. Без кулинарного пафоса и дизайнерских подач, и именно поэтому всё казалось особенно вкусным. Тёплый, только что испечённый хлеб, рассыпчатый и тающий во рту. Два вида жареной картошки, несколько простых овощных салатов, хрустящие тосты с сыром и вялеными томатами, домашняя куриная паста. Колбаски, маринованные рёбрышки и кусочки аккуратных стейков, запечённых на гриле, с запахом дыма и приправ, от которого текли слюнки. Мне такое нравилось куда больше. Просто и понятно. Может, потому что сама я готовила с переменным успехом. Скажем так: если в рецепте больше четырёх шагов, шанс на провал возрастал экспоненциально. Каждый начал раскладывать еду, наливать напитки. Ливай, как обычно, сразу нацелился на сладкое, Габриэль заранее принесла ему десерт. Видимо, по-особому заказу. Алкоголь пили почти все. Разумеется, кроме Хизер, Ливая, Камелии, Аарона и меня. Хотя вот Роберт, несмотря на свой статус «тоже ещё молодой», получил стакан виски. Ну, конечно. Разрешение «при старших» старая семейная несправедливость. Особенно раздражающая, учитывая, что он всего на два года старше меня. Всего два. Хотя, если быть объективной, Роб выпивал культурно. Один стакан, максимум. Просто чтобы «поддержать компанию», как он сам говорил. И на этом всё. Понятное дело, что вне этих стен мы могли пить сколько угодно: напиться до рыданий, до глупостей, до сна на полу в чужой квартире. Мы не были ангелами. Прошлые выходные с Камелией тому подтверждение: три бутылки вина, разговоры до рассвета, и ноль здравых мыслей на утро. Но делать это при родителях, нет. У нас это считалось дурным тоном. Почти как личное предательство, и каждый это уважал. — Я собираюсь сегодня поговорить с отцом, — прошептала я Роберту, когда он положил мне на тарелку пару ложек овощного салата. — Только не говори, что разговор будет в духе: «я часть семьи и имею право знать всё», — изогнул бровь, делая вид, что уже слышал это в другой жизни. — Ты издеваешься сейчас? — я отстранилась, с подозрением глядя на него. — Нет, Сарада, — хмыкнул Роб, мягко улыбнувшись. — Просто это… ну, не самая стратегически грамотная идея. Мягко говоря. Только усугубишь своё положение. — А куда уж хуже? — Издеваешься, да? — спокойно повторил он, возвращая мой тон. — Роберт! — фыркнула я, отталкивая его от себя, но он только рассмеялся и тут же притянул обратно, ближе, чем было прежде, положив левую руку на спинку моего стула. — Давай разложим по полочкам, — загибая пальцы, начал он. — Ты всё ещё работаешь. Принимаешь клиентов. Живёшь одна в своей просторной квартире. Никто не тянет тебя обратно в особняк, а мы оба знаем, как сильно ты этого не хочешь, так что не спорь. И наконец, ты всё ещё в Чикаго. Не в Германии, где, как я понимаю, ты уже должна быть… — Роб взглянул на часы на запястье, — три дня назад. И плюс восемь часов по местному времени, кажется? Я уставилась на него так, будто он только что объявил прогноз конца света. А потом не выдержала и рассмеялась. Откинулась на спинку, теряя равновесие. Если бы Роб не успел подхватить меня за талию одной рукой, а второй за локоть, я бы точно рухнула на землю с грохотом. Слёзы брызнули из глаз, щёки горели так, что могли бы осветить весь задний двор. Я была уверена, что моё лицо сейчас могло бы спокойно выиграть номинацию на лучший томатный оттенок года. К счастью, никто не обратил внимания, вся семья была занята обсуждением предстоящего открытия отеля. И это было к лучшему. — Больше никогда так не делай, Роб, — выдохнула я, смахивая слёзы и пытаясь отдышаться. — Если ты и правда собираешься поговорить с отцом, то мне и не придётся. Он сам всё решит, а ты уже завтра полетишь куда-нибудь за океан первым же рейсом. Я серьёзно, Сарада. — То есть, молчать дальше? — Звучит грубо, но, да, — Роберт пожал плечами. — Иначе Майкл придумает что-то похлеще Германии. А его решения, как ты знаешь, не всегда совпадают с желаниями других людей. Я не ответила. Просто кивнула. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Что-то под кожей дрогнуло, кто-то внутри потянул за тонкую невидимую струну, и по спине разлились мурашки. Это было странно, особенно учитывая, что я была в тёплом кардигане, а в камине потрескивали угли. От них шёл такой жар, что растекался по каждому уголку террасы. В какой-то момент мне показалось, что воздух между нами стало слишком мало. И вдруг, без особой причины и предварительных мыслей, я подняла руку и коснулась его волос. Светло-русых, чуть растрёпанных. Провела пальцами по лбу, убирая непослушную прядь в сторону. И именно в этот момент я вздрогнула, вся сжалась, как при резком пробуждении, и едва снова не свалилась со стула. Столовые приборы со звоном ударились о фарфор, словно кто-то нарочно выронил их, чтобы разорвать этот момент. Звук пронзил уши, как от разбитого стекла. Все замолчали, это был Аарон.  Он резко встал, отодвинув стул с таким звуком, будто по ржавому железу провели металлическими граблями, и спешно покинул террасу. — Аарон! — окликнул его отец, уже собираясь встать, но Николь остановила его движением руки. — Всё в порядке, Майкл, — сказала она с безэмоциональной улыбкой, отпивая глоток красного вина. — Я так не думаю. За столом повисла тишина. — Ты просто не знаешь Аарона, — она опустила глаза, едва заметно улыбнувшись. — Это в его стиле. Убежать. — Иди за сыном, — твёрдо потребовал Майкл, не отрывая взгляда от Николь. — Послушай… — Нет, это ты послушай, — оборвал отец. — Я сказал: встала и пошла за сыном. Голос отца был ровным, но в нём звучали холод и безапелляционная уверенность. Я нервно сглотнула, переглянувшись с Камелией. Николь редко оказывалась в положении подчинённой, даже дядя Кросман, насколько я помню, никогда не говорил с ней таким тоном. По крайней мере, не при нас. А теперь это делал мой отец, младший брат её покойного мужа. И видно было, как ей это не по вкусу. Никто не вмешался. Ни слова, ни взгляда. Но даже несмотря на это, Николь продолжала сидеть на месте ещё несколько секунд, пока отец не бросил на неё взгляд, которым можно было пробить стену. Этого оказалось достаточно. Николь демонстративно медленно поднялась, провела рукой по жилетке и, не глядя ни на кого, ушла в дом. — Майк, не стоило так резко, — хмуро пробормотал дядя Калум, нарушив затянувшиеся молчание за столом. — Калум прав, — поддержал его Атила, не отрывая взгляда от сына. — Она ведёт себя как сука, — прорычал отец, и Эсме ахнула, схватив Хизер за плечи, прикрывая внучку от этой фразы. — Майкл, — сдавленно прошептала бабушка. — Не при детях, прошу. — А ты посмотри, сколько вина она уже выпила. Кто-нибудь это вообще замечает? Он перевёл взгляд на мать, та молча отвела глаза. Отец раздражённо сжал переносицу и встал из-за стола, подходя ближе к камину. — Что ж, может, нам теперь всем дружно спиться? — голос звенел колкой иронией. — Я и так слишком долго молчал. Пусть скажет спасибо. — Хизер, что там с твоей игрой? — быстро вмешалась я, натянуто улыбаясь. — Я объелась настолько, что могу теперь сидеть в заморозке до следующего месяца. — Я с вами! — подскочила Камелия. — Чур, я в команде с Ливаем. — А я буду судьёй проигравших, — хмыкнул Роберт, вставая со стула. — Но в этой игре нет судьи! — возмутилась Хизер и со смехом запрыгнула Роберту на руки. Он легко подхватил её, как пушинку. Камелия протянула руку Ливаю, и он, немного смутившись, всё же принял её. Мы все вместе направились к выходу с террасы, как вдруг дом содрогнулся от грохота.  Затем визг. Крик.  — Что за… — Роберт замер, всё ещё держа на руках Хизер. Рядом уже метнулась бабушка, за ней отец и вся остальная семья. Тяжёлые двери особняка распахнулись с таким скрипом, что сам дом взвыл от ужаса. На пороге, вырванная из уютного мира барбекю, летней террасы и солнечного смеха, возникла сцена, которую не мог бы выдумать даже самый больной сценарист. Из дома, точно фурия, вылетела Николь. А вместе с ней Джессика. Блондинка громко вскрикнула и упала на каменный пол лицом вперёд, едва успев подставить руки, чтобы не разбить нос или губу. Попыталась приподняться, но тут же вскрикнула вновь: Николь уже схватила её за локоть и потащила по мокрому камню, как мешок с отходами, волоча к самому краю веранды. Остановилась она только тогда, когда платье Джессики слиплось в грязной луже от подтаявшего снега. Колготки на коленях были разорваны, волосы растрёпаны, а на лице явные следы от пощёчин. — Глупая, бесстыжая идиотка! — кричала Николь, захлёбываясь яростью. Её душил собственный голос. — Ты думала, что я ничего не замечу?! Что я слепая?! Она снова вцепилась в запястья Джессики, та попыталась вырваться, но это лишь разозлило Николь ещё сильнее. С силой схватив её за волосы, она рванула девушку на себя. — Я ничего… не… — шептала блондинка, еле дыша. — Я не хотела ничего плохого… честно… — Ты даже не достойна мыть полы в этом доме! — Николь швырнула её обратно, и Джессика упала лицом прямо в снег. Ткань сильнее прилипла к ногам, пальцы вцепились в землю, ища хоть какую-то опору в этом унижении. — Прекрати! — голос Аарона сорвался в истерике. Он выскочил из дома босиком, на ходу накидывая толстовку. — Хватит! Что ты, чёрт возьми, делаешь?!  Он попытался оттолкнуть мать, но та ударила его по лицу, резко, с силой. Аарон отшатнулся, ошеломлённый, глаза расширились.  — Что я делаю?! — выкрикнула Николь, голосом, рвущимся на крик. — У нас траур! А ты развлекаешься в комнате с какой-то шлюхой, едва прошёл месяц с тех пор, как умер твой отец… мой муж! — голос захрипел. — В доме, где ещё пахнет его духами, ты целуешься с этой… Хизер шмыгнула носом, спрятав лицо в шею Роберта. Ливай смотрел на мать, не моргая, всё ещё держа Камелию за руку. Он понял. Понял многое. — Не смей! — Аарон шагнул вперёд и перехватил мать за руки, когда она снова потянулась к Джессике. — Это не твоё дело! Ты перешла все границы! — Она шлюха! — прошипела Николь, вырываясь. — Эта девчонка пришла сюда за твоим вниманием, а ты, как дурак, бросаешься на кость, не понимая, что тобой манипулируют! Ты просто позор нашей семьи! — Джесс не манипулирует мной! — закричал Аарон, заслоняя девушку собой. — «Джесс»… — презрительно рассмеялась Николь. — Ты хоть понимаешь, как это мерзко звучит? — Она единственный человек, кто… кто… Я перехватила дыхание. Кто-то позади выругался. Кажется, это был дядя Калум. — Кто что?! — Николь сжала кулаки. — Кто умеет улыбаться в нужный момент? Кто притворяется слабой? О Боже, сынок, ты и правда ничего не видишь… — Не смей называть меня так, — перебил Аарон. Он подошёл ближе и посмотрел ей в глаза. — Ты мне не мать. Слышишь? — Уведите Хизер и Ливая, — твёрдо раздалось из-за спины. Это был дедушка. Охрана сработала мгновенно. Один из телохранителей подхватил Хизер прямо из рук Роберта, та тут же прильнула к его плечу. Второй аккуратно, почти извиняясь, взял Ливая за руку. Тот не сопротивлялся, всё ещё молча глядя на мать. Камелия проводила их взглядом, её лицо побледнело. В этот момент Мэри бегом вылетела из дома, без куртки, в переднике, с развязанным фартуком, видимо, выскочила сразу из кухни. Увидев Джессику, лежащую в грязи, она резко замедлила шаг, но лишь на миг, как зверь, что замирает перед прыжком. — О, Господи… — выдохнула женщина, подбегая. Не говоря ни слова, Мэри опустилась на колени и подхватила Джессику под руки. В её лице не было ни жалости, ни испуга, только сдерживаемый гнев. Она вся дрожала, из последних сил удерживала себя от того, чтобы не сорваться и не сказать лишнего. — Всё хорошо, я здесь, — прошептала Мэри, поднимая девушку. — Всё хорошо, девочка моя, поднимайся, идём… Осторожнее… Джессика едва стояла на ногах. Губа у неё дрожала, руки тряслись, а волосы прилипли ко лбу. Мэри подняла взгляд на Николь, и впервые за всё время я увидела, как в её добрых глазах вспыхнула неприличная ярость. — Это просто служанка, Мэри, — холодно бросила Николь. — Не стоит устраивать спектакль. — Нет, — голос Мэри зазвенел от натянутого самоконтроля. — Это человек. Девочка, которую вы только что унизили и избили. И вы ещё осмеливаетесь… — Ты сейчас обвиняешь меня? — Николь с прищуром шагнула вперёд, но тут снова вмешался Аарон. — Хватит! — он толкнул мать ладонью в грудь. Не сильно, но с такой решимостью, что она качнулась назад.  — Аарон! — взвизгнула она. — Ты трогаешь свою мать ради этой… — Замолчи! Просто закрой свой рот! Я похолодела. Так на мать в этой семье не кричал никто. Никогда. — Хватит, — повторил Атила. Его голос прорезал воздух. — Я защищаю тебя, — Николь даже не услышала голос свёкра. Продолжила, но уже не с той яростью, а с ледяной, ядовитой ноткой, которую копила долгое время. — Ты мой сын. — Нет, — Аарон покачал головой. — Мне тошно слышать твою ложь… Мы оба знаем правду, Николь… Я был для тебя не сыном, а ошибкой. Неудачным экспериментом. Для проявления истинного материнской любви, у тебя были Ливай и Хизер. Маленькие, любимые, правильные… А я?.. — Ты несёшь глупости, — прошипела она, но в голосе её что-то дрогнуло. Едва уловимая трещина в броне. — Да? — Аарон улыбнулся. — Тогда вспомни… Вспомни, как ты вела себя со мной всё моё чёртово детство. Когда я тянулся к тебе, к своей матери, — он чуть подался вперёд. — Я помню только: «Занята», «Позже», «Не сейчас», «Иди к бабушке». Мне продолжать? — Аарон вскинул голову. — «Выйди из комнаты». «Не мешай». «Не путайся под ногами». И моё любимое: «Как же ты меня достал». Помнишь? Это ты сказала на Рождество. Мы тогда в школе делали открытки, писали письма самому дорогому человеку. Я сделал её для тебя, для своей мамочки. А в ответ услышал: «Как же ты меня достал, Аарон». — Замолчи… — Я правда не понимаю! — его губы тронула горькая усмешка. — Что такого я сделал тебе? Чем заслужил такое отношение? Что может натворить десятилетний ребёнок, чтобы его возненавидела родная мать? Я что, был настолько отвратительным? — крик Аарона разрывал горло так сильно, что даже отсюда я видела, как вены на его шее вздулись. — Таким жалким сыном для тебя? Почему ты ненавидела меня? За что?! Что я сделал тебе, ответь?!  Николь молчала. Отвернулась, делая вид, что в упор не слышала. Но слышала. Всё её тело дрожало. — Аарон… — осторожно подала голос Эсме, но Майкл поднял руку. — Пусть говорит, — ровно сказал отец. — Пусть, наконец, скажет всё. Аарон сглотнул, с трудом сдерживая гнев. — Я нуждался в тебе, понимаешь? Всю свою жизнь… Всё, о чём я мечтал, это чтобы ты хоть раз посмотрела на меня так, как смотришь на Хизер. Или прочитала мне сказку на ночь, как Ливаю, когда он не может уснуть. Я ждал… Думал, однажды это случится. Но ты делала вид, что меня просто нет, — он сжал кулаки. — И я научился не нуждаться. Ни в тебе, ни в ком из вас… Аарон обернулся, и наши взгляды пересеклись. Его глаза были полны слёз, одна из них скатилась по щеке, но он быстро стёр её тыльной стороной ладони. Я не могла двинуться с места. Сердце стучало в ушах, а в груди что-то болезненно стягивалось. Всё происходящее больше не было просто ссорой, это было самым настоящим крушением. Разрушением чего-то важного. Не просто семьи, а целого мира. — Ты была довольна этим, Николь, — продолжил он. — Тебя всё устраивало: двое прекрасных двойняшек и я, неудачное дополнение, от которого, к сожалению, не избавиться. Только если кто-то из нас не подохнет… Наверняка ты мечтала, чтобы на месте отца оказался я. Вот бы счастье было, верно? Я сжала руками край кардигана.  Слова Аарона врезались в грудь, точно стрелы. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, всё внутри обрушилось. Теперь я поняла. До конца. Осознала, с какой болью он живёт каждый день. Как несёт её в себе, без слова, без жалобы. Поняла, как жестоко я с ним обошлась, легко бросала обвинения в лицо, кричала, ранила. А ведь Аарон тогда просто молчал, потому что привык к этому с детства. И мне было мучительно больно понимать, что какие-то из этих ран появились по моей вине. — Эта девушка… Ты не понимаешь, с кем играешь! — выкрикнула Николь, в её голосе снова зажглась ярость. Тот самый ураган, что вышвырнул Джессику из дома. Она металась из стороны в сторону, пытаясь сбежать от разговора о собственных ошибках. Но, конечно, Аарон это заметил, слабо усмехнувшись. Ей действительно нечего было сказать. — Я не играю. В отличие от тебя, я не притворяюсь, что люблю, когда это удобно, — его голос стал ледяным. — Тебе всё равно, с кем я. Главное, чтобы это не мешало твоей витрине идеальной семьи. А моё сердце? Оно тебя не волнует. — Ты не в себе, — Николь отступила на шаг. — Нет, это ты не в себе, — перебил её Майкл. Голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Сначала устраиваешь истерику перед детьми, потом поднимаешь руку на девушку. А теперь ты говоришь сыну, что он не имеет права на счастье? — Счастье? — она истерично рассмеялась. — Тебе ли не знать… Ты действительно думаешь, что это любовь? Это утешение, Майкл! Она просто оказалась рядом, вовремя! Это не любовь, это слабоумие, попытка забыться… — Наверное, — отец чуть склонил голову. — Возможно, ты права. Но даже если это не любовь, это его выбор. Аарон уже не ребёнок. И если уж кто-то и может его отчитывать, так это мать. Настоящая мать, понимаешь? Но точно не ты, Николь. — Ох, Майкл… — она шагнула вперёд, но в её взгляде уже не было ни гнева, ни силы. Только боль. Запоздалая, затуманенная вином. — Любишь же ты совать нос в то, что тебя не касается… — Это касается семьи, — перебил он. — А ты теряешь контроль. — Я? — Николь вскинулась, в уголках губ мелькнул сухой смешок, но он тут же оборвался. — А вот когда дело до тебя доходит… нет, спасибо. Уж слишком удобно ты устроился, — она прищурилась. — Но разве ты сам не помнишь, как иногда легко забывал о собственных правилах, когда… ну, скажем так, дело касалось личных слабостей? В этот момент я почувствовала, как рядом оказалась Камелия. Её рука неожиданно лёгла на мою, сжимая немного сильнее, чем нужно, а пальцы пробила мелкая дрожь. — Ты всегда был главным, Майкл, — продолжила Николь, снова привлекая моё внимание. — Даже при живом Кросмане, когда он был вашей идеальной ширмой, все настоящие дела вёл ты. Но тогда у тебя хватало благоразумия держать себя в рамках, будто бы из уважения к брату. Пока он был жив, ты рта на меня не открывал. А теперь Кросмана нет, земля его прикрыла, и ты вдруг возомнил, что имеешь право диктовать мне условия? Только вот со мной это не пройдёт. Ты мне не указ, — заявила Николь. Отец сорвался с места, так резко и стремительно, что это было почти не по-человечески. Он преодолел расстояние до веранды в три шага, рывок, и вот Майкл уже рядом с Николь, хватка, жесткая, до боли, обвилась вокруг её запястья. Она вздрогнула всем телом. Пальцы на секунду дернулись, лицо исказилось, коротко, но отчётливо. Аарон застыл в стороне, молча следя за происходящим. В его взгляде не было страха, только растерянность. Он, как и многие здесь, впервые увидел эту сторону Майкла и не знал, что с ней делать.  — Ты говоришь, что твой сын позор семьи. Но в то же время, на глазах у маленьких детей, тащишь девушку за волосы и устраиваешь этот грёбаный спектакль посреди двора. Думаешь, тебе это сойдёт с рук? — Я защищаю сына твоего брата. — Нет, — бросил Майкл. — Ты ведёшь себя жалко. Посмотри на себя со стороны… — он понизил голос, сделав шаг ближе. — Интересно, что бы сказал Кросман, если бы увидел, во что ты превратилась? Женщина, за которую он был готов отдать жизнь, теперь ведёт себя как обезумевшая стерва, выставляя себя на посмешище. Тебе не стыдно, Николь? Не от того, что мы рядом, а просто… — его глаза скользнули по ней с презрительным отвращением, — как женщине. Как матери. Она дышала тяжело, обрывисто, сжав кулак свободной руки до белых костяшек. Отец всё ещё сжимал её правое запястье. — Не тебе учить меня жизни, — лишь прошептала Николь. Я стояла в стороне. Не двигаясь, не вмешиваясь, но чувствовала, как горит кожа. Душа сжималась от боли: за Аарона, за Джессику, за эту искалеченную семью, где кричат чаще, чем обнимают. Где боль передаётся, как наследство. Мне хотелось закричать, обнять Аарона, стереть всё, что между нами было. Но я не сдвинулась ни на шаг. Всё ещё не могла. — Нет. Но я больше не позволю тебе творить, что вздумается, — голос отца был низким, решительным. — Убирайся с глаз моих, приди в себя, охлади голову. И, Николь… — он сделал паузу, смакую её имя, — если ты ещё хоть раз устроишь подобное снова, клянусь, я вышвырну тебя отсюда. Без права вернуться. И уж точно без двойняшек, это я обещаю. — Не посмеешь… Усмешка тронула губы отца. Но в ней было слишком много доброты, как у человека, который дарит надежду лишь для того, чтобы разбить её. — Мне стоит лишь сказать, что их мать в глубокой депрессии, граничащей с биполярным расстройством, которое она запивает вином прямо с утра. Не бокалами… бутылками. У неё случаются истерики, срывы… Например, как сегодня, — отец лениво кивнул в сторону террасы. — У меня тут с десяток свидетелей. Даже твои собственные дети. Хочешь суда? Отлично. Только учти: там твоё визжание никого не тронет. В суде считают факты и доказательства. А таковых, поверь, у меня предостаточно. Так что подумай хорошенько, Николь. Всё ещё уверена, что я не посмею вышвырнуть тебя к чёрту из этого особняка? Николь посмотрела на него с такой ненавистью, что становилось по-настоящему жутко. Потом её взгляд дрогнул, опустился куда-то вниз. Привычный мир рушился в пустоту, и лишь хватка отца не давала окончательно потерять равновесие. Она резко вскинула подбородок: гордо, упрямо, но в этом движении уже не было силы. Остались лишь обломки достоинства. И тень страха. Николь всё ещё не проронила ни слова. Даже не фыркнула. Только выдернула руку и развернулась так спешно, что пряди метнулись за ней, как огненный шлейф, и скрылась в доме.

***

Была уже глубокая ночь, но я сомневалась, что в этом доме спал хоть кто-то. Даже если свет во всех окнах давно погас, а стены с виду спокойно удерживали на себе тишину, это была иллюзия. Такая же, как и все мы последние часы. Потому что после всего, что произошло сегодня, не может быть сна. Такие истории не оседают, не растворяются, они остаются внутри. Горят, жгут, тлеют, медленно превращаются в пепел и остаются навсегда. Я лежала на кровати, неподвижно, боясь окончательно разлиться по простыням. Одеяло давило тяжестью, набитое не пухом, а пережитым днём. Лампочка на прикроватной тумбочке горела жёлтым светом. В голове снова и снова прокручивалась одна и та же сцена: крики, слёзы, визг по мокрому камню. Аарон, заслоняющий Джессику собой. Николь, захлёбывающаяся в собственной ярости. Отец, спокойный, но непреклонный, впервые за всё моё сознательное существование говорящий в лицо то, о чём обычно молчат. Я вспомнила лицо Аарона. Слеза, упавшая с его щеки. Гнев, горечь, обида… Всё то, что он сдерживал слишком долго. А потом его голос: «Ты мне не мать, слышишь?». И что-то в этот момент хрустнуло внутри меня. Он признался в том, о чём никто даже не подозревал, и каждое его слово было обращено ко всем нам. Человек, от которого я последние годы отдалялась всё дальше, который стал молчаливым, резким, чужим… сегодня оказался другим. Разбитым, израненным, сломленным. Я увидела боль, о которой он молчал всю жизнь. И теперь мне было страшно. Не из-за его слов, а из-за того, что всё это время боль Аарона жила рядом со мной, под одной крышей, и никто не замечал.  Я не замечала.  Меня захлестнуло эмоциями. Всё спуталось: вина, жалость, злость, растерянность. И, наверное, больше всего стыд. Потому что я была той самой сестрой, которая «не заметила». Я долго не придавала значения тому, как Аарон изменился. Казалось, это просто какой-то затянувшийся переходный возраст, который дался ему чуть тяжелее, чем другим. Его отстранённость я объясняла чем угодно: усталостью, сложным характером, переменами в настроении, а иногда и собой. Понадобилось много лет и только сегодня я смогла по-настоящему понять, что Аарон отдалялся не просто так. Его вытесняли. Для него не осталось места ни в этой семье, ни в сердце собственной матери. Неужели я была настолько слепа?  Особенно его холод стал осязаем после рождения двойняшек. Аарон перестал заговаривать со мной первым, не заходил в комнату просто так, не звал пойти прогуляться или совершить очередную глупую шалость, как мы делали в детстве. Мы больше не делились секретами, не устраивали ночные побеги за сладким, не договаривались: если что, будем держаться вместе. Он всё чаще молчал, уходил, исчезал в своём углу. Постепенно Аарон стал просто человеком, с которым я жила. Не братом, не другом, а соседом, и я привыкла к новой реальности, где Аарон стал для меня посторонним. В последние годы я всё чаще ловила себя на мысли, что Ливай и Хизер, родившиеся намного позже, стали не началом отдаления между Николь и Аароном, а, наоборот, той самой незаметной, но решающей трещиной, которая окончательно разрушила их связь. Но оказалось, всё началось куда раньше: с детства, с тишины в его сторону, с закрытых дверей, с невысказанных просьб о любви. Аарон был нужен, пока не мешал. А когда пытался приблизиться, получал в ответ лишь холод и отторжение. Мы сидели за одной партой, ночевали в соседних спальнях, ездили вместе на учёбу, проводили рядом чуть ли не каждую секунду, и при этом я умудрилась не видеть, как ему было больно.  Я сжала кулаки до боли, до того ощущения, когда кажется, что пальцы вот-вот переломятся. Хотелось пойти к нему. Просто встать, дойти до его комнаты, открыть дверь и сказать: «Мне жаль». Посмотреть в глаза, обнять, просто помолчать рядом. Но я не двигалась, я всё ещё лежала здесь, одна. Как и Аарон, где-то в другой части этого проклятого, шумного, наполненного людьми и, всё же, бесконечно одинокого дома.  За закрытыми дверьми каждый переживал по-своему. Бабушка, я уверена, плакала тихо, в кресле у окна. Отец, скорее всего, курил на терассе или сидел в кабинете, размышляя о последствиях. Атила? Возможно, где-то рядом с ним, отчитывая сына, мол, как он посмел так разговаривать с женой Кросмана. (Скорее всего, это было в духе: «Какой бы Николь ни была, она мать моих внуков!») Да, как глава семьи, дедушка был прав. Но как человек? Я не была уверена.  Меня передёргивало всякий раз, когда образ Джессики всплывал в голове. Это не просто конфликт, не ссора, не вспышка эмоций, это было насилие. Грубое, мерзкое, унизительное. Оно произошло у нас на глазах, посреди двора, в самом сердце этого дома, где когда-то выросли мы и где теперь растут наши дети. Николь буквально смешала девушку с грязью, и никто, ни один из нас, не подошёл, не вмешался, не остановил это, чёрт возьми. Почему мы позволили всему этому произойти? Почему Николь не получила никакого наказания? Просто ушла, как ни в чём не бывало. Она не из тех, кто извиняется или чувствует вину. А значит, завтра, я уверена, Николь будет сидеть за завтраком, обсуждая последние новости или ещё какую-нибудь чушь, словно всё, что было сегодня, это обычный ночной кошмар, в котором побывал каждый из нас и наконец проснулся. Но я не проснулась, я всё ещё там. В этом сне, в той сцене сцене, в доме, где любовь и боль так странно соседствуют. Где семья, это слово, которое всё труднее выговорить без дрожи. Где-то за окном шумно хлопнула дверь, и я вздрогнула, не сразу поняв, от звука ли, или от чего-то другого. Мне стало по-настоящему страшно от осознания, что всё, что ещё держало нас вместе, треснуло, лопнуло и разлетелось в стороны, оставив после себя грязные пятна, пачкающие каждого, кто находился рядом.