Траектория боли, которой мы стали

Хит

Рокфорд хоть и был в херову тучу раз меньше Чикаго, однако пробки здесь ничем не уступали. Вся эта проклятая округа решила выехать на улицы в один и тот же час, синхронно, как муравьи на сладкий нектар. Феликс списал такой ажиотаж на день влюблённых, который, как оказалось, был уже завтра. Я, конечно, не сразу сообразил. Да и вообще, как по мне, Валентинов день, это такой же бессмысленный праздник, как, скажем, Всемирный день трезвости в ирландском пабе. А уж готовиться к нему, как к Рождеству? Это из разряда клинической фантастики. Людей охватил массовый психоз. Пластиковые сердца заполонили витрины, полки, столы и даже мусорки, наверное, чтобы «романтика была во всём». Всюду эти нелепые венки, ленточки, открыточки с дебильными надписями про «любовь навек» и прочую ерунду, от которой лично у меня начиналось внутреннее чесоточное раздражение. А если бы кто-то сейчас, не дай Бог, подошёл ко мне с бумажной валентинкой, я бы, пожалуй, оставил её у себя. Чтобы подтереться, не более. Недавно меня выбесила кофейня, что находится через дорогу от моего дома. Так вот, захожу туда пару дней назад, а там в центре каждого столика стоят дурацкие вазочки с пластиковыми цветами в форме сердец, на палочках, перевязанных красной лентой. Официантки в ярко-красных фартуках, готовые не обслуживать, а выносить сердца жертв с линии фронта. Раньше были в бежевых, спокойных, нейтральных. А сейчас это настоящая сцена из дешёвого шоу на тему «любовь побеждает всё, даже здравый смысл». Я сидел тогда за столом, пил чёрный кофе, и каждый раз, когда взгляд натыкался на одно из этих красных «украшений», внутри кто-то скрежетал ложкой по зубам. И что хуже всего, я не мог понять, откуда эта реакция. Казалось бы, ерунда. Но всё вызывало отвращение. Мир играл со мной в какой-то цирковой спектакль под названием «всё хорошо», а я единственный, кто помнит, что под куполом уже давно трещина. Но что меня больше волновало, так это то, что в моем длинном послужном списке добавился ещё один «диагноз». К паранойе, излишней нервозности, периодическими вспышкам агрессии, разговорами с голосом в голове, раней стадии алкоголизма, с большой степени вероятностью рака лёгких (а он должен меня поразить, ведь то, сколько сигарет я выкуриваю в день, абсолютно точно приведет к такому исходу), не забываем о любимом занятии причинять себе боль, испытывая прочность внутреннего стержня с каждым разом всё больше и больше, ну и конечно, закапыванию себя в воспоминаниях из ада прошлого. К этому всему теперь можно смело приписывать и импотенцию. Вот и всё. Добро пожаловать в клуб.  Теперь я официально не только псих, но и сломанный псих. Физически, морально, душевно. Отличный набор для мужчины в самом расцвете лет. Хотя имея все эти пунктики, мне явно дорога в… есть что то хуже психбольницы? Если есть, мне прямая дорога именно туда. Надеюсь, входной билет в «заветное место» не слишком дорого обойдётся. Хотя, впрочем, у меня как раз завалялись лишние пятнадцать миллионов, почему бы не потратить их на билет в преисподнюю с повышенным комфортом? А если серьёзно (хотя, признаюсь, ни одна из вышеперечисленных «шуток» шутками не является), мысль о собственной импотенции пришла ко мне после того, как я не смог возбудиться, имея на руках Мариссу. Буквально. Рыжеволосая бестия, которой всё-таки удалось меня соблазнить (не то чтобы ей пришлось сильно стараться), набросилась на меня сразу же, как только за нами захлопнулась дверь туалета ресторана. Всё было идеально. Теоретически. Но на деле ни вспышки, ни жара, ни знакомого толчка в груди. Только странный холод. Внутри всё сжималось. Мозг знал что-то, чего я ещё не осознавал. Как будто он раньше меня понял: не хочу. Не сейчас, не с ней, не с кем. Просто нет. Если бы у меня хватило ума подумать, что дело вовсе не в Мариссе, а в том, что творилось у меня в голове, возможно, я бы не взорвался так. Но я не выдержал. И тогда прогнав Мариссу, остался один в поганом туалете, с отражением, которое начинало надо мной издеваться. С мыслью, что меня приписали к тем, кому впору прописывать «голубые таблетки» в комплекте с психотропами. Иронично, не так ли?  Ну а если прокрутить всё назад, скажем, на девять дней, и собрать по кусочкам, что именно пошло не так, началось всё с грёбаного Фьюри Бандеры. С его ухмылки, двусмысленных вопросов, с той встречи, после которой я вышел с пустыми руками, но с головой, набитой мыслями. Которые, как водится, теперь роем живут внутри, грызут, сверлят, и с каждым днём всё громче напоминают, что я уже давно не контролирую ничего. Даже собственное тело.  «Ты ещё скажешь мне спасибо…» Эти слова крутились в голове уже битый час. Фьюри уехал, но остался. Засел где-то в затылке и продолжал прожигать меня своим насмешливыми взглядами. Что это вообще, нахрен, было? Разговор, похожий на проверку. Все его слова, перебрасывание мячей, не деловая встреча, а раунд странной игры, где я не знал ни правил, ни цели. Фьюри меня прощупывал. Приманивал. Или дразнил. А теперь просто исчез, оставив после себя это бессмысленное «вы ещё скажете мне спасибо». Может, он с самого начала не собирался продавать мне акции Майкла. Тогда зачем встречался? Зачем тратил время? Или… узнал что-то обо мне? Бред. Хотя… чёрт его знает. В их интересах продать долю как можно быстрее, а я был идеальным претендентом. Тогда при чём тут мои мотивы? Почему он вообще спрашивал про семью? Про личное? Про уверенность? Я запутался. Всё смешалось. А вот Феликса, похоже, всё происходящее не волновало вовсе. Он продолжал разглядывать меню с такой сосредоточенностью, словно оказался не на деловой встрече, а на отборе в кулинарное шоу. Складывал губы, хмурил брови, что-то прикидывал в уме и продолжал выбирать. Кажется, Феликс действительно потребовал половину кухни. Как в него вообще столько влезет? На столе уже стояли тальятелле трюфельным маслом, тонкая пицца с прошутто и руколой, мидии в белом вине и ещё какая-то дымящаяся штука, где плавился пармезан и пахло лимоном и чесноком. Воздух был густой от ароматов жареного теста, свежих трав, чуть пригоревшего сыра. От одного запаха можно было потерять самообладание. Или сознание. Я вряд ли отличил бы сейчас фуа-гра от кирпича. — Это конец, — выдохнул я. — Думаю, ещё не всё потеряно, — спокойно отозвался Феликс, отложив меню и аккуратно накручивая на вилку спагетти. Он говорил так, будто всё происходящее не катастрофа, а просто недоваренная паста. — Мы обязательно что-нибудь придумаем, мистер Азра. Мы. Его «мы» меня раздражало. Это не было наше дело. Это был мой провал. Моя инициатива, моя месть. А теперь и моя ошибка. Игра закончена, я сам её слил. Сглотнув остатки виски, я тут же потянулся к карману брюк. Пальцы нащупали пачку сигарет. Щёлк. Зажигалка высекла пламя. Сигарета зажглась с лёгким потрескиванием, и я вдохнул так глубоко, что закололо в груди. Дым стянул горло, глаза защипало, но я не остановился, только выдохнул медленно, через нос, пустив перед собой вуаль сизого тумана. — Мистер Азра, здесь нельзя… — начал было Феликс, но я уже заметил движение. Марисса. Из-за ширмы, в тёплом разливе мягкого света, она появилась беззвучно, словно выросла из воздуха. И всё в том, как она приближалась, отточенно и грациозно, казалось заранее отрепетированным: лёгкий изгиб спины, блеск губ, ровный шаг на каблуках, её путь к нам был не случайностью, а сценой. В выражении лица всё то же безупречное дружелюбие, но под маской вежливости угадывалось нечто большее. Намёк? Интерес? Намерение? Или это уже я окончательно сошёл с ума? — Прошу прощения, сэр, — произнесла Марисса, остановившись рядом со столом. Голос был с оттенком деликатного сожаления. — В общем зале курение категорически запрещено. — Наш стол отделён ширмой, Марисса, — сказал я, медленно выпуская клубок дыма. — Всё верно. Но даже при этом, увы, курение здесь под запретом… Могу предложить вам отдельный зал для курящих, на втором этаже. Довольно уютное место. Если желаете, я уточню, должно быть свободно. Нет. Пора сворачиваться.  — Вы очень любезны, но, пожалуй, мы уже закончили. Так ведь, Феликс? — я обернулся. Тот едва не поперхнулся содовой, торопливо закивал и бросил взгляд, тоскливый, почти скупой, как слеза на похоронах, на нетронутую тарелку с остывающим карпаччо с трюфельным соусом. — Уже? — вырвалось у Мариссы. Кажется, она не ожидала, что игра закончится так быстро. — То есть… — девушка покачала головой, как бы отгоняя лишние мысли, — вы не желаете десерт? У нас сегодня особый выбор: крем-брюле с ванилью, чизкейк с инжиром, мусс из бельгийского шоколада… — Счёт, Марисса, — резко отрезал я.  Но в ту же секунду внутри что-то щёлкнуло. Не в голове, а ниже, почти физиологически, вспышкой жара под рёбрами. В этот момент я вдруг перестал быть просто раздражённым, уставшим или обескураженным. Это было иначе. Неожиданно телесное, беспардонное, постыдное. Марисса стояла близко, и её аромат, с едва уловимой ноткой терпкости, ударил в нос сильнее, чем дым сигареты в руках. Что-то внутри меня вяло, лениво, как спящий зверь, пошевелилось, зевнуло и расправило когти. Я сделал тяжелый вздох, потушил сигарету в стакане из-под виски, а дальше сказал то, что вовсе не планировал говорить: — Хотя, знаете… Где здесь уборная? Марисса не ответила сразу. Несколько секунд она переваривала не столько сам вопрос, сколько интонацию за ним. Глаза сузились, как у хищницы в полусвете, и на мгновение между нами повисла пуза. Не из тех, что неловкие, а из тех, что плотные и заряженные. А потом появились мягкая улыбка. Не игривая. Скорее… понимающая. Даже домашняя, если бы не тот тлеющий блеск в зрачках. — Я вас проведу, — улыбнулась Марисса, и не то чтобы это была услуга. Больше приглашение. Я поднялся, чувствуя, как тело чуть запаздывает за движением. Напряжение в плечах, в руках, в шее. Что-то тревожное всё ещё ползало под кожей, но уже слабо, как отдаленное эхо. — Буду вам крайне признателен.  Я бросил быстрый взгляд на Феликса. Тот как раз схватил маленький кусочек пиццы и выглядел абсолютно счастливым. — Ну что вы, — с лёгкой насмешкой ответила она, ведя меня вперёд. — Оставлять гостей довольными наш главный приоритет. — Не сомневаюсь. Мы прошли мимо стойки, через уютный холл, в котором звучал фортепианная классика, а потом свернули в узкий, приглушённо освещённый коридор. Пространство вдруг сузилось, стены приблизились, потолок стал ниже. Шаги отдавались глухо. Марисса остановилась возле двери с лаконичной табличкой. Развернувшись на каблуках, она еда прищурила глаза, а затем томлено произнесла: — Вот здесь, сэр.  На кончиках пальцев зудела дрожь. Я кивнул, медленно потянулся к ручке, но, вместо того чтобы открыть дверь, сначала слегка передвинул Мариссу в строну, а затем, уже почти не думая, уверенно подтолкнул девушку внутрь. Щелчок замка, и уже в следующую же секунду Марисса бросилась вперёд, обвив мою шею и поцеловала. Не колеблясь, не играя. С хриплым стоном, точно ждала этого весь день. Я прижал её к холодной плитке стены, грубо, с силой, и она только сильнее вжалась в меня, цепляясь за футболку.  Губы Мариссы впились в мои резко, требовательно, без лишний церемоний. Я почувствовал, как она прижимается ещё ближе, ещё теснее, рыжие волосы щекочу скулу, а её дыхание скользит по коже. Я машинально открыл рот, Марисса тут же проникла языком внутрь. Жадно, глубоко, со вкусом чего-то приторно-сладкого, алкогольного, дорогого. Поцелуй был горячим, влажным, слишком близким. Таким, от которого кружится голова. Но не от желания, а от нехватки воздуха. Марисса двигалась с яростью и, казалось, пыталась вырвать из меня остатки самообладания, выцарапать мою злость, мою усталость, языком, губами… всей собой. Я позволил ей это, не остановил. Наоборот, теперь я тоже отвечал на поцелуй Мариссы, вгрызался в её мягкие губы, притягивал ближе, прижимал к себе, и в то же время наблюдал за собой со стороны. Что за чертовщина?.. Это должно было бы заводить, должно облегчать. Но вместо того, внутри росло что-то странное и душное. Стиснув челюсть, я обхватил Мариссу руками и закинул бёдрами на раковину, шагнув вплотную. Платье, облегающее её так, что казалось нарисованным, было послушным, тонкая ткань легко задралась вверх. Она коротко ахнула. Руки уверенно скользнули под мою футболку, жадные, нетерпеливые. Пальцы царапнули торс, желая оставить след, запомниться на коже. Марисса выгнулась, подалась вперёд и вновь потянулась к моим губам, с голодом и азартом, в котором не было ни капли сомнений. Я сжал её бёдра, крепко, болезненно, и всё равно этого было мало. Я пытался погасить мысли, стереть то мерзкое «что-то», что уже начинало скребсти под рёбрами. Хотел забыться в ней. Заставить. В конце концов, она красивая, сексуальная, чёрт возьми, идеальная. «Ты же хочешь её, да? Ты же должен хотеть. Она вся твоя…» — шептало внутри.  Я наклонился, прижался лбом к её шее. Кожа пахла дурманяще, так что в висках застучало. Марисса втянула воздух, и её грудь прижалась ко мне, твёрдая, упругая, сердце билось прямо под моими губами. Ноги Мариссы сильнее сомкнулись у меня за спиной. Она была горячей, гибкой, податливой, как пламя, как спешка, как наваждение. Её рука скользнула между нами, пальцы ловко расстегнули мой пояс, дальше молнию. Всё это произошло так быстро, что я едва успел осознать. Холодный воздух ворвался под ткань, но тут же её ладонь закрыла пространство, обхватив меня целиком. И всё же… ничего. Ни мурашек, ни толчка, ни искры. Только напряжение, но не того рода, не то, чего я ждал. Я сжал челюсть сильнее. Должен был быть жар, трепет, голод. А я чувствовал… отвращение. Что за хрень, блядь? Я снова схватил её за бёдра и притянул ближе, хотел впечатать Мариссу в себя всем телом. Правой рукой обхватил её лицо и вцепился в губы новым порывом. Наши языки сплелись воедино, и из рта девушки вырвался тихий стон. Её правая рука с силой вплелась в мои волосы, затем скользнула по лицу, шее, опускаясь на плечи. Она двигалась с умелой уверенностью, показывая, что знает мое тело лучше, чем я сам. Пальцы Мариссы сжали мой член у основания, большим она провёл вдоль всей длины, собрав кожу в складку у головки, затем резко отпустила. Вверх-вниз. Снова и снова. Её запястье работало с механической точностью, каждый раз меняя угол, то усиливая давление, то ослабляя, то добавляя лёгкие круговые движения кончиками пальцев.  Я чувствовал всё: шершавость кожи, лёгкую влажность ладони, прохладу колец, которыми она так искусно касалась самых чувствительных мест. Но это было как наблюдать за чужим телом. Моя плоть отвечала на прикосновения, но где-то глубоко, словно сквозь сонную пелену. Тело не реагировало, я не ощущал даже ничтожной капли возбуждения. Была только тошнота, дикая и противная. Марисса ускорила ритм, её длинные ногти впились в кожу, второй рукой она сжала мои яйца сильнее. И тут, когда от моих реакций не случилось фейерверка (как положено у здорового самца), она подалась ближе и прошептала у самого уха: — Тебе не нравится? — голос был хриплый, звучал с вызовом. Я не ответил, лишь прикусил щеку до крови. «Соберись! Просто соберись, идиот…» — мысленно я орал на себя.  Нет, я не мог… Внутренности предательски подрагивало, а в животе росла волна отвращения. И в этот момент что-то окончательно оборвалось. Словно внутри вбили кол, резко, больно, в самое нутро. Меня передёрнуло почти физически. — Стоп, — выдохнул я глухо и без церемоний опустил Мариссу. Она пошатнулась на каблуках, но быстро выровнялась. Видимо, не уловила моего тона. Или не захотела. Возбуждение плотно заволокло ей глаза и девушка снова потянулась к поясу моих брюк. Но не успела, в этот момент я перехватил её запястье. Сильнее, чем нужно. — Что-то не так? — недоумевала Марисса, растерянно хлопая ресницами. Всё не так. Абсолютно всё. Но главное я. Я не так. — Уходи. — Чего? — выдохнула она, качнув головой. — Ты серьёзно? Я уже слышал этот тон. Полный непонимания, обиды и злости. Только раньше мне было плевать, а сейчас раздражение лезло под кожу. — Что именно тебе не понятно? — процедил я, взглянув на неё так, будто Марисса была не красивой девушкой, а отвратительным пятном на стене. Она застыла. В её взгляде было всё: и возмущение, и жалость, и презрение. Наверное, Марисса хотела что-то сказать, возможно уговорить или возмутиться, но я не дал. — Я не понимаю… почему?.. — всё же попыталась она. — Говорю, проваливай! — рявкнул я, на этот раз резко дёрнув её за руку. Не до синяка, но достаточно, чтобы Марисса вздрогнула. Глаза расширились. Наконец, дошло. Она отпрянула, едва не споткнувшись, и в спешке подправила платье, оттягивая ткань вниз. Ни слова больше. Только злобный всхлип и грохот захлопнутой двери. Думаю от силы удара даже зеркало могло дать трещину, а может, дала трещину моя черепная коробка, я уже не различал. На прощание из её губ вырвалось что-то похожее на «ёбаный урод». Примерно так всё и было. Думаю, всё же пощёчину мне вмазать Марисса имела полное право. Вполне заслуженно, правда? Конечно, правда. Но могло ли быть что-то хуже всего этого дерьма, которое наваливалось снежным комом всё больше и больше, проверяя, насколько я ещё выдержу? Удивительно, но могло. И, кажется, я уже на последней стадии терпения, прежде чем уничтожить всё вокруг. Или хотя бы себя. Всё началось в понедельник, два дня назад, когда новостные каналы синхронно затрубили об исчезновении двух молодых мужчин: директора по работе с ключевыми клиентами строительной компании «Равика» Эндрю Нильсона и Джастина Хамвела, сына бывшего окружного прокурора Чикаго. Ведущая с искусственным лицом и голосом, на тон граничащим с фальшивым сочувствием, рассказывала в прямом эфире: «ФБР официально подключилось к расследованию. Последний раз Эндрю Нильсона и Джастина Хамвела видели около двух недель назад. Родные заявляют: исчезновение не могло быть случайным...» Картинку дополняло интервью отца, Стефана Хамвела, всё ещё обладающего прокурорской челюстью и тонкой жилкой угрозы в голосе: «Мой сын мёртв. Я это знаю, даже если никто не хочет говорить об этом вслух. Но если кто-то решил, что это можно просто забыть, пусть готовится. Я пройду по их следам, шаг за шагом, и дойду до конца.» Они вывели кадры: оцепленное здание «Равики», вереница камер, крикливые журналисты, которые толкались у проходной, кидаясь в лица сотрудников, выходящих из стеклянных дверей. И это был тот момент, когда мой желудок сжался. Я выключил экран слишком поздно. Картинка уже въелась в память. И, как обычно, это случается каждый раз, стоит мне подумать, что хуже быть не может. Как только в голове мелькает: «ну всё, я на самом краю», жизнь, чёрт бы её побрал, отвечает: «подержи моё пиво». В двухстах метрах от моего долбаного дома, лежит тело сына бывшего окружного прокурора Чикаго. Это вообще как, мать его?! Уже в Рокфорде я натыкался на объявления, прилепленные на остановках, досках, столбах. Фотографии Эндрю и Джастина: подписи, возраст, описания внешности, особые приметы. Сверху крупные буквы: «Пропали без вести», снизу: «Полиция просит содействия. При наличии информации сообщите по телефону…» Руки у меня чесались порвать этот плакат на куски. Или хотя бы сорвать. Но я не посмел. Даже не из-за страха, а потому что, возможно, я и был тем самым «при наличии информации». Я знал больше, чем стоило, ведь был именно тем, кто застрелил обоих в подвале собственного дома, рыл им могилу всю ночь, а потом ещё и наблюдал, как их тела тлели, подливая бензин. И вот теперь всё вокруг, каждый новостной заголовок, каждое шептание в новостях, каждая информация с соцсетей, напоминало: ты в дерьме, Хит. По самые гланды. Феликса тоже пришлось ввести в курс дела. Мы не собирались этого делать, по крайней мере, не сейчас. Но всё пошло к чертям в ту минуту, когда мы втроём стояли на выезде из Чикаго. Радио играло фоном, пока голос ведущего вдруг не прорезал салон, сообщая о произошедшем исчезновении. Я попытался убавить громкость, но было поздно, Виктор уже сорвался. Накипело. Он начал метаться, кричать, бросаться фразами, которые уже ничего не скрывали. И тогда всё стало очевидным, даже без прямых слов. Феликс всё понял. А дальше уже не было смысла делать вид, что мы не в деле. Мы особо не обсуждали это вслух с того дня, но Виктор, как и я, прекрасно понимал, что это может закончиться чертовски плохо. Не сегодня, так через месяц, не через месяц, так через год, но волна обязательно накроет. Да, всё было сделано по всем правилам: глубокая ночь, отсутствие камер, ни одного свидетеля, ни следа, который мог бы привести ФБР к нам. Всё чисто. Но один из них оказался сыном грёбаного окружного прокурора, а бывших прокуроров, как известно, не бывает. Это не просто должность. Это связи, доступ к закрытым делам, к людям, которые «непублично» знают больше, чем должны. Это как дёрнуть за верёвочку, и через неделю проснуться в четыре утра от того, как ФБР сносит дверь и орёт тебе в лицо.  И вот она, самая сраная часть. Даже если мы стёрли всё, что можно, даже если доказательства растворились в темноте вместе с телом, интуиция меня не обманывает. Стефан Хамвел не отпустит это. И я чувствовал: что-то обязательно вылезет наружу, как рана, которую не зашили, она снова начинает кровоточить. Я был уверен, мы ещё поплатимся. Во всей этой куче дерьма меня даже не радовала новая сделка с Арканзасом. Вчера прошла первая поставка, четыреста пятьдесят тысяч тысяч долларов наличными. По договору, со следующего месяца сумма поднимается ещё на пятьдесят. За это время они хотят протестировать маршрут, понять, как быстро уходит товар, и, возможно, расширить ассортимент. Пока брали только метамфетамин, но их человек намекнул, что у них высокий спрос и на оксикодон, немного героина и даже псилоцибиновые капсулы. У южных районов свои слабости. Для нас это не проблема: логистику наладили, людей нашли, производство работает без сбоев. По крайней мере, пока. По сути, я согласился на эту сделку, полагая, что Юта окончательно сольётся. Феликс говорил, что они недовольны сроками, и в последний раз, благодаря мудаку Слейду, часть товара до них так и не доехала. И, откровенно говоря, я их понимаю. Они были правы. Всё шло к тому, что нас просто вычеркнут. Однако нет, Юта осталась, а теперь ещё и Арканзас прибавился. Старые маршруты тоже держатся. И это должно было радовать. Мы работаем по четырём крупным направлениям, тонна товара в месяц, грузовики, склады, бригады, и всё это работает. Деньги текут рекой. Мы гребём их бульдозером, не лопатой, это точно. Всё под контролем, всё просчитано… в теории. На практике мы просто тонем. И вот тут начинается самое смешное, настолько ироничное, что хочется выть. Мы не успеваем отмывать деньги. Реально. Их столько, что наши забегаловки, автомойки, заправки и даже три объекта, оформленные через подставные фирмы Феликса, не справляются и с половиной того, что мы зарабатываем за месяц. Есть также большие суммы, ждущие своего часа легализации, спрятанные где только можно. И да, большая часть по-настоящему зарыта в землю. Когда-то это казалось надёжным. А теперь они просто гниют где-то в сырой почве, рядом с корнями деревьев и мышиными норами. При всём этом «новые» деньги поступают каждую неделю. Обороты выросли резко. За последний месяц мы удвоились. Контракты расширяются, спрос растёт. Стопками зелёных можно было бы обложить полгорода, вымостить дорогу от Рокфорда до хрена знает куда. Только вот всё это воздух. Бесполезные пачки, пока они нелегальны и пахнут не бухгалтерской бумагой, а кровью. Я, шестой год в этом бизнесе, знаю каждую дыру в негласном законе, который Феликс называет «Кратким курсом по теневой экономике». У нас целая структура: подставные фирмы, фальшивые директора, фиктивные агентства, мёртвые счета, покупки через «серых» инвесторов, всё строго по канонам «Крёстного отца». Мы обкладываем доходы со всех сторон, чтобы сделать их чистыми. Но даже с этим не справляемся, мы просто захлёбываемся баблом, которым даже толком не можем воспользоваться. И вот в этой идиотской реальности мы тонем уже час, в надежде найти на дне хоть одну идею получше. Потому что мыслей в голове больше, чем слов. А решений нихрена. — У нас под землёй гниют миллионы, и это действительно никого из вас не волнует? — я закурил, сидя на переднем пассажирском сиденье, и приоткрыл окно, впуская в салон застоявшийся воздух пробки. — Да, — отозвался Виктор, сжав руль так, что побелели костяшки пальцев. — Меня, вот, например, волнуют два трупа, лежащих на заднем дворе нашего прекрасного домика, которые, между прочим, объявлены в долбаный розыск. Вряд ли за решёткой мне понадобятся миллионы. Я откинулся на спинку кожаного сиденья, стряхнул пепел в сторону и лениво посмотрел в сторону друга. — Ты ошибаешься, если думаешь, что вывезешь местных тюремных громил, не используя при этом денег. Ну, или… есть ещё один вариант, — я пожал плечами. — Прибиться к какому-нибудь главарю, нуждающемуся в ночном минете. Когда-нибудь пихал член в рот? — Что, блядь?! — процедил Виктор, резко обернувшись ко мне. Его лицо исказилось. — Я тебе сейчас врежу, Хит, так что лучше заткнись на хрен! — Феликс, ты слышал? — я посмотрел в зеркало, мельком взглянув на него. — Не беспокойся, я о тебе позабочусь, пока этот кусок упёртого дерьма будет писать нам письма из колонии. Феликс на заднем сиденье стиснул челюсти и натянуто усмехнулся, но быстро стёр это выражение с лица. — Да что с тобой, блядь, не так?! — взорвался Виктор.  — Со мной не так? — я чуть развернулся в кресле, с сигаретой в пальцах. — Я тебе говорю, нам надо искать, сука, новые схемы. Лить бабки туда, где они отмываются, а не тонут. Расширяться, шевелиться, пока всё не посыпалось к херам. Так доходит, нет? Или тебе, блядь, по слогам продиктовать? — Мистер Азра прав, — вмешался Феликс, поправляя очки и глядя строго вперёд. — Мы больше не играем в уличную экономику. Сейчас вы держите малый наркокартель, хотите того или нет. И налоги, и федералы это почувствуют… — Закрой ебало, Феликс! — крикнул Виктор и хлопнул по рулю так, что внутри машины всё звякнуло. — Не затыкай его! — рявкнул я, уже не сдерживаясь. — Он говорит по делу. Мы в дерьме, и если ты до сих пор не догнал, у нас не ебучий ларёк на районе, мать твою. Время на рассуждения кончилось. Решать надо здесь и сейчас. Успокойся и послушай тех, кто хотя бы не делает из себя ёбаного начальника, не понимая при этом ни черта! — Раскрой, блядь, глаза, Хит! — взвился Виктор, повернувшись ко мне всем корпусом. — Ты не в грёбаном фильме, это реальная жизнь! Какие, на хрен, деньги, когда за нами дышат федералы, и ведёт их, между прочим, бывший окружной прокурор?! Да, меня абсолютно не ебут твои бумажки в данный момент! Мы на крючке! — Ты сейчас смеёшься надо мной? — я вскинул брови. — Никто за нами не гонится. Если бы хоть что-то было, ты правда думаешь, нам бы вчера дали спокойно закрыть сделку на полмиллиона? Ни одного намёка, ни одной зацепки, ни единого следа. Всё чисто. Так что соберись, приведи себя в порядок и хватит ныть, как последняя сучка. — Почему ты так уверен в этом? — его голос стал тише, но настойчивее. — Возможно, они вышли на нас уже давно. Вдруг они здесь, в Рокфорде… Стоят где-то в пробке, следят за каждым нашим шагом. И даже вчера… кто знает… Может, они были там. Сидели в засаде… — И ничего не сделали? — перебил я. — Просто остались сидеть в кустах, когда у них на руках были две преступные группировки, сумка нелегальных денег и сорок кило наркоты? Ты меня психом называешь, Вик? Да ты сам, блядь, ебанулся на всю голову. Он не ответил. Лишь тяжело вздохнул, отвернулся к боковому окну и сжал переносицу, опершись локтем на дверь. В салоне повисла тяжёлая тишина. Только снаружи гудели сигналы машин и двигатель соседнего фургона, подчеркивая, что жизнь идёт, и, похоже, не в нашу пользу. Конечно, я тоже боялся. Страх не покидал меня ни на секунду, просто я научился прятать его под кожей, заталкивать куда-то поглубже, туда, где он не мешал дышать. Мне было страшно, не за тело, не за жизнь, а за то, что вся эта конструкция, которую я так отчаянно строил, может рухнуть в любой момент. Я чувствовал себя как человек, стоящий на шатком мосту над пропастью, чей каждый новый шаг отдавался хрустом под ногами.  Да, в моей голове сейчас клубились такие вихри, что ФБР и их расследование занимали разве что четвёртую, возможно, пятую строчку в личном рейтинге катастроф. Но они были там. Они дышали в затылок. Их тень росла, пока я пытался разобраться с остальным. С Де’Лоренте, с матерью, с деньгами, с проклятыми Рокфордом, который катился в пропасть вместе со мной. Я успокаивал себя тем, что если бы у них действительно было хоть что-то, за нами уже бы давно пришли. Без предупреждения, без второго шанса. Но даже эта мысль уже не работала. Всё во мне гудело, как перед срывом. Я держался, потому что если сейчас позволить себе сломаться, всё рухнет окончательно. А я не имел права на это. Ни на панику, ни на слабость, ни на страх. — На чём мы там остановились, Феликс? — спросил я после долгой затяжки, стряхивая пепел за окно.  — Да, — Феликс прочистил горло, отвёл глаза и вернул их обратно, чуть приподняв брови. — На самом деле, прежде чем мы начнём, я должен объяснить… ну, для начала… Саму суть механизма. Потому что, если не понимать базовые вещи, можно неправильно… — Феликс, без предисловий, — резко бросил я, не сводя взгляда.  — Конечно… — начал он, уже собранно, чуть приглушённым, но твёрдым голосом. — То, что мы делали сегодняшнего дня, это максимум при текущем уровне риска. Подставные фирмы, третьи лица, покупки через «юридические прокладки», всё это держится на ногах до тех пор, пока суммы не превышают примерно семи миллионов в год. — Ты охринел что ли?! — Виктор аж задохнулся от негодования. — Мы с тобой не первый год в этом дерьме, и ты вдруг решил, что нам нужно объяснять, что такое «юридическая прокладка»?  Он резко метнулся вперёд, собираясь вцепиться Феликсу в глотку. Ремень безопасности зафиксировал его, не дав броситься через салон. Виктор посмотрел так, что даже я почувствовал пальцы на своём горле. В темноте глаза друга опасно сверкнули, и я знал: будь его воля, он бы уже вцепился в воротник Феликса и душил до последнего вздоха. — Всё, оставь, — я протянул руку и крепко потянул его за плечо. — Успокойся, Вик. — Тогда пусть не говорит с нами, как с херовыми идиотами, — процедил он, глядя прямо в лобовое стекло. — Меня это чертовски раздражает! Виктор с силой ударил по рулю. Машина дёрнулась вперёд, и только пробка спасла чей-то бампер от дорогостоящей встречи с передом нового Porsche Cayenne.  Мы не двигались уже полчаса. За стеклом, в мутном отблеске уличных фонарей, вытянулась змейка машин. Кто-то сигналил вдалеке, где-то за нами. Свет неоновой вывески «Кофе с собой» дрожал в снежных лужах, отражался на капотах. Люди за стеклом соседних автомобилей казались такими же застывшими, как и мы: курили, ругались, тыкали в телефоны, спали с откинутыми головами. Ночной Рокфорд дышал перегаром, бензином и ощущением, будто весь город застрял между верой и безнадёжностью. Я швырнул окурок в окно и развернулся к Виктору. Он был на взводе. Напряжение в его плечах не спадало, челюсть ходила ходуном. — Мы платим ему огромные деньги не за трёп! — продолжил он. — Пусть не умничает и делает свою работу, если не хочет, чтобы я размазал его рожу прямо здесь, к чёртовой матери! — Ты закончил? — спросил я спокойно. В ответ молчание. — Прекрасно. На чём мы там остановились, Феликс? Тот кивнул, подправив очки. Лицо оставалось собранным, но в глазах я заметил лёгкое беспокойство. — Если вы хотите вылезти из уличной грязи Рокфорда, вам нужны инструменты, которыми пользуются старики с Уолл-стрит. Я знаю, как это сделать. И предлагаю следующий шаг. Траст, — быстро произнёс он. Я откинулся назад, пальцами постукивая по подлокотнику. — Давай Феликс, просвети нас. — Траст, это как сейф, только юридический. В него можно положить активы: недвижимость, доли в бизнесе, деньги, любые ценные бумаги. Формально всё это перестаёт принадлежать вам, но собственником становится сам траст. Управляет им доверенное лицо, например, я. Это называется «трастовый управляющий» или попечитель. А вы бенефициар, получатель выгоды. Все капающие деньги идут на вас, а к самому имуществу не подкопаешься. — Но не владелец? — уточнил я. — На бумагах нет, на деле полностью. Вы решаете, кто что получает, когда и зачем. Прибыль поступает к вам как к получателю выгоды, и ваше имя не светится ни в одном реестре. Я прищурился. — А если я захочу это продать? — Тогда я, как доверительный управляющий, продаю объект. Деньги поступают в траст. Вы получаете их как легальную выплату, допустим, за консультационные услуги. Всё чисто, с налогами, но уже в системе. — И много налогов? — вмешался Виктор. — Меньше, чем вы теряете сейчас, сидя на мешках с деньгами, который нельзя потратить. Главное, это легально. Вы сможете купить всё, что угодно, от яхты до инвестиционного фонда. И никто не спросит, откуда деньги. Я покачал головой, прикидывая, насколько глубоко мы увязли в этом болоте. — Почему ты не предложил нам этого раньше? — Потому что раньше вы не тонули в деньгах, — тихо произнёс Феликс. — Сейчас всё изменилось. Первый этаж у вас уже сыпется. Нам нужен второй. Он был прав. — С чего начнём? — У меня два варианта. Первый кафе. Небольшое, на перекрёстке трёх жилых кварталов. Мы делаем его «успешным», вливаем триста тысяч. Деньги крутятся. Налоговая не задаёт вопросов. — Кафе? Мы и так держим три забегаловки. Едва половину отмываем. — Разница в том, что те старые точки куплены под вывеску. Они не адаптированы под обороты. Новая будет оформлена с нуля: правильный учредитель, нужные показатели, касса, сотрудники. Мы сами прописываем, сколько она «зарабатывает», и вливаем под это всё триста штук. По бумагам это будет выглядеть как инвестиция от нашей подставной фирмы из Делавэра. — Через траст? — Да. Корпоративный траст владеет фирмой, фирма кафе. — Второй? — резко спросил Виктор. — Маленький бизнес-центр при въезде в Рокфорд. «Джо и Кэнди», мы всегда его проезжаем. Не так давно я слышал, что здание продают. Отличный вариант, уже с арендаторами: страховая, парикмахерская, супермаркет, несколько аптек, даже развлекательный центр для детей. Все платят аренду. Мы выкупаем его через подставную фирму и так же помещаем в корпоративный траст. — Цена? — Думаю, около семисот, но там стабильная отдача. Ежемесячная аренда по безналу. Можно крутить миллионы легально. — То есть одно, это быстрый отток грязных денег, а второе стабильная машина по превращению их в чистые, — подытожил я. — Именно. И если мы запустим оба, то через полгода у нас будет платформа под любую сумму. Хоть два миллиона в месяц, хоть десять. — А в случае чего, мы всё это можем забрать? — Конечно. По бумагам всё записано на доверенное лицо, но юридически вы конечный бенефициар. Если потребуется, я в любой момент подготовлю документы на переоформление, и все активы переходят вам. Хотите в офшор, хотите наличными. В общем, как угодно. Траст, подставная фирма, касса, бенефициар. Всё легально. Или, по крайней мере, выглядит так. На бумаге стерильно чисто, даже блестит. В системе, будто мы здесь с рождения, не улицей пахнем, а деловой хваткой. И мне это нужно. Не просто хочется, а необходимо. Я шёл в эту игру не для того, чтобы всю жизнь бегать с наличкой по подвалам. Рано или поздно механизм даст сбой, и те, кто не успел соскочить, останутся внутри под завалами всех этих руин. А я собирался выжить. Мне не нужны были фантазии. Этот траст ещё один инструмент, как паяльник, только без дыма и криков, чтобы крутить бизнес в белую и не терять контроль. Я кивнул медленно, больше сам себе: понял, принял, разложил по полкам. Дальше только действовать, двигаться вперёд, пока не поздно. Пока всё не сгорело к чертям собачьим. — Делай оба. Расширяем территорию. Вик не ответил. Только достал сигарету, щёлкнул зажигалкой и медленно затянулся, глядя куда-то сквозь стекло, на мерцающие фары, размазанные дождливым снегом. Он молчал, но я знал, что в его голове бушевал хаос. Виктор так делал всегда, когда начинал ненавидеть. А я… я сидел, и внутренне сжимался, ощущая, как что-то под кожей неумолимо тлело. Хотелось провалиться, раствориться, исчезнуть, уйти в небытие хотя бы на сутки. Или на пару часов. Спасти меня мог только виски, я три дня не прикасался к алкоголю, редкость, достойная медали. Но тут было не до выпивки. На складе висела заваленная поставка, партия мета для восточного направления. Всё должно было пройти чётко: приём, контроль, дозировка, вакуум, маркировка. А вместо этого бардак. Упаковка тормозит, график сбивается, лаборатория скидывает сырьё позже, чем обещали. Пришлось самому разруливать: вызывать грузчиков, трясти сменного, перепроверять тару, выбрасывать испорченное. Партия шла под пометкой «приоритетная», и ни одной ошибки допустить было нельзя. Добавились и новички. Взяли пятерых. Двое явно с улицы, трое по рекомендации Виктора. Сырые. Один запорол половину мешков, другой вообще перепутал коробки, отправив их не в тот блок. Хорошо, что успели перехватить. Я уже начал думать, что вся эта затея с расширением себя не оправдает, но к вечеру вроде стало вырисовываться что-то сносное. Смены стали попадать в темп, новички начали ориентироваться. Плюс вчерашняя встреча с покупателями из Арканзаса. Новый рынок. Первая отгрузка тестовая, но важная. Им нужно регулярно, большими объёмами, и без косяков. Там нельзя было быть ни на каплю расхлябанным, никакого перегара, никаких заплывших глаз. Я знал, что малейший сбой, и всё полетит в задницу, и именно поэтому в последние дни ни капли. Ни одного глотка. Маленькая победа, как ни крути. Но сейчас минус две проблемы. Поставку вытянули, деньги есть, идея с трастом одобрена. Можно выдохнуть, хоть немного. А значит, позволить себе глоток виски. Или бутылку. Отличное завершение дня, чёрт возьми. Хоть в чём-то жизнь должна приносить удовольствие. Из этой трясины меня выдернул рингтон. Громкий, неуместный. Резанул по ушам. — Извините… — прошептал Феликс и ответил на звонок. — Алло… Да, с кем я говорю?.. Конечно… О, правда?.. Я повернулся и встретился с ним взглядом. — Безусловно, мистер Корнелл, — Феликс коротко улыбнулся. — Я ему передам… И вам всего доброго… Спасибо. Он медленно убрал телефон, снял очки и поднял на меня голубые глаза. В них отражались лёгкая растерянность и неожиданная… радость? — Ну? — не вытерпел я. — Вас пригласили в пятницу на открытие отеля Де’Лоренте. — Что?.. — я покачал головой, решив, что ослышался. Боковым зрением уловил, как Виктор повернулся ко мне. — Звонил человек Фьюри, — выговорил Феликс. — Рокко Корнелл. Сказал, что мистер Бандера хотел бы видеть вас на праздничном вечере. Вы приглашены, мистер Азра.

***

Я до сих пор не понимаю, как так вышло. Как вообще это случилось. Если бы кто-то три дня назад сказал мне, что я окажусь в списке гостей на открытии нового отеля Де’Лоренте, лично приглашённый Фьюри Бандерой, я бы рассмеялся. Или, скорее, просто посмотрел бы долго и молча. А потом послал. Потому что это было невозможно. Наша последняя встреча с ним, где были я, он, Феликс и Бенджамин Уайт, прошла на грани. Я приехал туда с искусной целью купить долю Майкла, хотя на самом деле, конечно, желал куда больше. Хотел приблизиться, вмешаться, получить хоть что-то, что связало бы меня с этой семьёй, с этой их выстроенной империей, где каждый кирпич пах ложью и роскошью. Но он меня отшил. Я уехал тогда в бешенстве. Оскорблённый, неуверенный даже в том, нужно ли продолжать. И уж точно знал одно: Фьюри Бандера больше не хочет иметь со мной дела, и я даже не понимал, почему. И именно поэтому, когда в среду Феликсу позвонил человек Фьюри и передал приглашение для меня, в первый момент я просто не поверил. Я всерьёз решил, что это ошибка. Или розыгрыш. Или какая-то чересчур изощрённая ловушка, чересчур сладкая, чтобы быть реальностью. Я даже не сразу ответил, просто замер, утопая в кожаном сиденье, проваливался сквозь него, глядя в лобовое стекло, за которым медленно расползались машины, и ловил себя на том, что забыл, как дышать. Все эти два дня я пытался убедить себя, что это не может быть правдой. Что это кто-то решил посмеяться. Что меня вежливо не пустят в день открытия, как только я подойду к дверям, назвав фамилию. Как меня забудут внести в список, как охрана вежливо улыбнётся, но не даст пройти. Я почти что смирился с тем, что не поеду вообще. Подумал: ну и к чёрту, пусть играют свои игры без меня. Пусть держат свои маскарады за закрытыми дверьми. Я слишком хорошо знал, каково это, оставаться снаружи. Но, видимо, что-то в этот раз перевесило. Возможно, усталость. Или голод, тот, что сидел внутри, никуда не девался, только прятался. А может, просто потому, что я не мог простить себе упущенный шанс. Как бы я потом жил, зная, что не пошёл? Это приглашение было точным, неожиданным, личным. Это был сигнал. И даже если ловушка, я обязан был в неё войти. И вот я всё-таки поехал. Опоздал на два часа. Долго сидел за рулём, курил одну за другой, слушал радио, пытаясь настроить себя на предстоящий вечер. Я доехал до центра Чикаго, кроссвордом проскользнул по улицам, въехал в квартал, где огни становились ярче, фасады чище, а воздух дороже. Роскошный отель вынырнул из сумерек, будто его нарисовали за секунду до моего появления. Высокое стеклянное здание глянцевое, натянутое зеркалом, подсвеченное по краям мягким золотом и ледяным белым. Свет не бил в глаза, не слепил, он струился, как дорогой парфюм, оставляя послевкусие богатства и контроля. Отель был этажей сорок, может, чуть больше. Не самый высокий по меркам Чикаго, здесь есть башни в два, а то и в три раза выше, небоскрёбы, касающиеся неба и играющие со звёздами. Но дело было не в высоте. Что-то в этом здании заставляло притормозить и посмотреть вверх. Оно притягивало не масштабом, а присутствием, как человек, который вошёл в комнату молча, но все повернулись. Над самой вершиной здания гигантский светящийся логотип: The La Vetta Hotel — название, играющее с фамилией Де’Лоренте, выведено гладкими, массивными буквами в хромированном ободе. Его было видно ещё с поворота к району, оно не кричала, но давила уверенностью, статусом и чистотой границ. Этот логотип, как и всё здание, не нуждался в громких заявлениях, достаточно было одного взгляда, чтобы понять, сколько здесь стоит каждый сантиметр мрамора и стекла. Чёрное на золоте. Ни лишних линий, ни пафоса, только выверенная геометрия, напоминающая печать или монету. Символ, похожий на клеймо: ты либо часть этого мира, либо в нём не существуешь. Чуть выше входной зоны, на второго этажа, медленно вращалась массивная эмблема. Теперь, похоже, официальный знак отеля. Четыре гладкие буквы, выведенные в хроме: LVH. Коротко и чётко. Сквозь витрины первого этажа проступали тонкие силуэты: белые скатерти, бокалы на высоких ножках, плавно двигающиеся фигуры в дорогих костюмах. У самого входа стоял безупречно одетый швейцар, скорее похожий на охранника частного клуба, чем на сотрудника отеля. Всё от плитки на тротуаре до запаха воздуха намекало: дальше территория тех, у кого всё схвачено. У порт-кошера не было ни суеты, ни толпы. Все уже давно внутри. Я заметил пару машин, припаркованных под присмотром, но основной поток давно миновал. И всё это создавало ещё более странное ощущение, что я пришёл позже финального акта, когда сцена уже разгорячена, актёры вошли в раж, а я незнакомец, запоздавший, но всё же вписанный в сценарий. Ладони вспотели, когда я дотянулся до дверцы. Пиджак немного тянул на плечах. Двубортный, чёрный чуть свободного кроя, футболка под ним такого же цвета, плотно облегала тело. Я знал, как выгляжу. Знал, как должен выглядеть. Всё в этом вечере требовало точности. И я выверял каждый шаг. Открыв дверь, я вышел. Холодный воздух коснулся лица. К машине тут же подошёл парковщик, молодой, гладко причёсанный, в безупречно выглаженной униформе. Он вежливо кивнул, и я передал ему ключи, не сказав ни слова. Касание металла к его ладони было коротким. Сразу после этого, он передал мне парковочный талон, и сев за руль, мягко укатил в сторону, за угол, к служебному заезду.  Я не спеша подошёл ко входу. Один из сотрудников отеля, в строгом чёрном костюме, с планшетом в руках, шагнул мне навстречу. У него было спокойное, расслабленное лицо, с неуловимой полуулыбкой, говорящее о том, что всё происходящее было для мужчины старой, бесконечной рутиной. — Добрый вечер, сэр! Фамилию, пожалуйста? Я назвал. Впервые за весь день, вслух, уверенно. Он даже не взглянул на меня внимательно, только провёл пальцем по строкам. — Есть... Добро пожаловать, мистер Азра, — хмыкнул мужчина. — Желаем вам приятного вечера! Ничего не ответив, я лишь еле кивнул и прошёл внутрь. Там пахло свежими орхидеями и каким-то пряным мускусом. Всё светилось. Пол, стены, даже потолок, каждая деталь создавалось только для того, чтобы убедить: здесь не может быть грязи, не может быть прошлого, не может быть боли. Только роскошь, только власть, только Де’Лоренте. Первое, что бросалось в глаза, это простор. Огромный, вытянутый вверх холл сиял мрамором и стеклом, отражаясь в глянцевом полу. С центра холла свисала огромная люстра: многослойная, каскадная, похожая на перевёрнутый водопад из стеклянных капель. Она медленно вращалась вокруг своей оси, улавливая каждый луч, и на секунду мне показалось, что всё вокруг действительно способно растворить в себе любое несовершенство. Справа от входа располагалась зона ожидания с широкими креслами и диванами, обитыми тёмным бархатом и расставленными с идеально выверенной геометрией. На низких столиках графины с водой, тонкие бокалы, свежие цветы. В глубине, ближе к стене, длинная стойка ресепшена: стекло, латунь, подсветка изнутри, и сотрудники, безупречно одетые, с идеальными улыбками, точно вырезанные из одного мраморного блока вместе с отелем. Но я никуда не сворачивал, не садился, не останавливался. Только шагал вперёд, не веря, что это происходит на самом деле. Всё казалось частью чужой, выдуманной жизни, оформленной как декорации, но никак не моей. Каждый мой шаг отдавался в груди тяжёлым эхом. — Сэр? — голос раздался мягко, с небольшой задержкой, с интонацией точного распознавания. Я обернулся. Ко мне подошёл ещё один молодой парень. Высокий, с идеальной осанкой и каким-то чересчур вежливым взглядом. — Добро пожаловать, — произнёс он, приближаясь. На его бейджике значилось: «Уильям». — Все приглашённые на торжественный вечер поднимаются на сороковой этаж. Прошу, сэр… Уильям жестом указал в сторону прозрачных лифтов, чуть в глубине холла, встроенных в стеклянную стену. Они двигались бесшумно, один за другим, с белой подсветкой и зеркальными дверцами, поднимая гостей не просто выше, а куда-то туда, где начинается власть. Я снова ничего не ответил. Как будто проглотил язык, а может, просто не доверял голосу, он наверняка прозвучал бы фальшиво. Пальцы снова вспотели, чуть заныли в суставах, пока я сжимал их в кулак и разжал, пытаясь хоть немного вернуть себе контроль. Ничего не помогло. Я прошёл дальше, чувствуя, как каждый сантиметр мрамора врастал в подошвы и тянул назад. Дошёл до лифта, нажал кнопку. Подушечка пальца дрогнула, когда холодный металл отозвался вибрацией. Раздался тонкий сигнал. Двери раскрылись плавно, почти без звука. Внутри всё было безукоризненно: светлые стены, приглушённое освещение, аромат эвкалипта и дерева. Ни одного отпечатка, ни пылинки. Я вошёл, повернулся лицом к двери, один на один со стуком собственного сердца, готового вырваться наружу. Двери захлопнулись, началось движение верх. Я поднял глаза на табло. Цифры сменялись не спеша, нарочно растягиваясь, отмеряя каждый этаж лениво и неторопливо, зная, что подниматься мне совсем не хотелось, но пути назад уже не существовало. Три… пять… девять… Я отсчитывал их, как человек, приговорённый не к смерти, а к воспоминаниям. Или к чему-то, чего не назовёшь словами. Не просто этажи: удары, шаги, вдохи, каждый из которых давался сложнее, чем предыдущий. Я не ехал вверх, а растворялся в том, чего избегал все эти годы: в себе, в них, в этой фамилии, которая светилась с фасада, как проклятие. Пятнадцать… восемнадцать… двадцать два… Сердце стучало неравномерно, с каким-то еле слышным отголоском. Тридцать один… тридцать четыре… тридцать шесть… Этажи сменялись, отдаваясь ударом молота по нервам. С каждым щелчком прибавлялось давление, усиливался стыд, поднималось всё то, что я так долго пытался спрятать внутри. Всё тело было натянуто, ладони липкие, колени подрагивали, но я стоял. Я должен был стоять, потому что шаг назад был бы поражением, хотя где-то в голове что-то мелкое и злое шептало с нарастающей яростью: не заходи, развернись, исчезни. Во мне копился гнев. Едкий, безымянный. Неясно, на кого. На них? На себя? Я не знал. Просто чувствовал, что вот оно, эта точка, и я к ней подхожу. И от этого было страшно. Но из-за чего? Чёрт, почему я вообще испытываю это поганое чувство? Мне должно быть плевать, Это просто вечер, просто лифт, просто здание, просто фамилия, которую я слышал десятки раз. И всё же, не плевать. Сейчас нет. Что-то в этом было неправильное, искривлённое. Как будто реальность чуть сместилась, и я оказался в чужом сне, в котором всё наигранно. На табло вспыхнула сороковая цифра. Белая, идеально ровная, конечная. Двери разошлись в стороны, назад не повернуть, просто некуда. Разве что вниз, но уже слишком поздно, и я заставил себя сделать шаг вперёд. Первое, что я почувствовал, это не воздух, а масштаб. Тот самый, от которого у человека невольно портится осанка, а спина инстинктивно хочет согнуться, чтобы не отсвечивать. Пространство передо мной было не просто большим, оно было другим. С самоуверенностью, с прошлым, которое пахло золотом, с амбициями, связями и деньгами, которые не прячут, а выставляют напоказ. Огромный зал, сразу за порогом лифта. Он был как сцена в театре, открывался вниз: не резко, а с расстановкой, с паузой, давая время на осмотр. От лифта вёл короткий, выложенный мраморный проход. Метров десять, может, чуть больше. Он блестел так, будто его полировали не тряпкой, а рабской кровью, и высоким потолком, куда взгляд не сразу дотягивался. По обе стороны гладкие перила, как у внутреннего балкона, они обрамляли небольшую террасу, такую, где обычно люди задерживаются ненадолго: оглядеться, поправить манжет, сделать снимок с видом на зал. Во всём этом было что-то от площадки перед падением занавеса. И оттуда, строго по центру, начиналась лестница: широкая, пологая, с мягким изгибом и равномерными ступенями, выкроенными из одного большого блока светлого камня. Казалось, лестница была создана не столько для того, чтобы по ней спускались, сколько для того, чтобы на неё смотрели. Её линия изогнутая, почти театральная, опускалась в центр зала, выводя тебя прямиком в гущу всего происходящего. Снизу, как с другого уровня жизни, поднимался гул: смех, шум голосов, стук бокалов, переливы музыки, скрипка и саксофон, тихий клавишный ритм. Там раскинулся настоящий зал торжества. Банкетный, нарядный, старомодный, но с той самой дорогой, безвкусно-элегантной современностью, за которую платят миллионы, чтобы она выглядела «дорого, но не вычурно».  Вокруг множество людей: мужчины в костюмах, гладких, с иголочки, вырезанных из модных журналов, и женщин в платьях, блестящих, шелковых, длинных, с тонкими ключицами и безупречными прическами. Они двигались, разговорили, смеялись, некоторые танцевали, кто-то стоял у стойки, другие прислонялись к колонне с бокалом в руке. Там не было строгости рассадки, только ритм, естественный, лёгкий, заигрывающий. По краям зала стояли круглые столики, накрытые молочными скатертями и украшенные цветочными композициями, с влажными лепестками и ароматом, который чувствовался даже отсюда, с лестницы. Между столами официанты, одетые строго, но просто: белые фартуки, рубашки, уверенные движения. Они несли шампанское, тарелки с канапе, коктейли в высоких бокалах. Где-то рядом проходили фотографы, журналисты, репортёры с бейджами, камеры на штативах, свет от сафитов, он был золотистый, рассеивающий. Каждая поверхность сияла, отполированная роскошью до зеркального блеска. Колонны уходили вверх, в арки, подсвеченные снизу, а по бокам распахивались огромные, панорамные окна, от пола до потолка, в которых отражался вечерний город. .  А напротив меня, в самом конце зала, на возвышении, сцена. Несколько музыкантов, живой ансамбль, в жилетах, в белых костюмах, с классическими инструментами. И всё это был не ораторский вечер, и даже не банкет. Это была презентация. Демонстрация себя, своей силы и возможностей. Никто не стеснялся: здесь праздновали, ели, танцевали, улыбались. Здесь был достаток. Жирный, безусловный, вбитый в плитку, вылитый в стекло, вставленный в светильники, в костюмы, в цветы, в смех. Моё тело здесь, а разум застрял где-то между этажами, когда сердце сбилось и я подумал, что могу развернуться. Сейчас я смотрел на эту глянцевую, яркую картинку под названием «открытие», и всё равно не мог отделаться от ощущения, что мне здесь не место, даже с приглашением в кармане. Я стоял слишком долго и неподвижно, чтобы это ещё можно было назвать просто наблюдением или чем-то рациональным. Люди двигались внизу, как живой организм: сложный, глянцевый, красивый. Он дышал, смеялся, пил… А я пока только считывал. И тут, краем зрения, уловил рядом быстрое движение. Молодой официант в чёрной рубашке, худощавый и вежливо-отстранённый, двинулся мимо. На нём были перчатки, тканевые, гладкие, белого цвета. В руках серебристый поднос, а на нём ряд бокалов: шампанское, пара коктейлей и янтарный виски безо льда, в тяжёлым стекле, как я люблю. Не думая, я протянул руку и взял стакан, опустошив его одним глотком.  Официант было уже сделал шаг в сторону, но я поднял глаза, и он остановился. Я взял второй. Губы обожгло, язык чуть онемел, но горло пропустило всё внутрь, в ту пустоту, где я чувствовал себя скорее сосудом с пробоиной, чем живым человеком. Второй бокал ушёл быстрее первого. Он вновь хотел двинуться, но я не дал, взяв третий стакан, однако в этот раз уже не пил, только держал, сжав пальцами край гладкого стекло. Мне нужен был не алкоголь, а что-то, что даёт ощущение веса и осязаемой реальности. Пусть это просто стакан, но он мой. Единственное, что сейчас не ускользнёт. Я спустился по ступеням вниз со стаканом в руке и чем-то между зубами, что хотелось выкурить, но нельзя. Пространство распахивалось всё шире с каждым шагом, звуки усиливались, лица становились различимыми. В идеале, я не должен был больше пить сегодня. Я знал, что этот вечер требует ясной головы, сухих решений и твёрдой опоры. Слишком важный вечер, чтобы позволить себе роскошь пьяного движения. Но что-то дёрнуло. Не в теле, а в голове. Пульс коротко сорвался, и я вдруг понял, что не отпущу этот стакан, пока он не станет пустым. Сделал я это не сразу. С паузой, с выдохом, как человек, решающийся на нечто большее, чем просто глоток. Но всё равно до дна, до последней капли. По-другому было невозможно. В этот миг он становился моим входным билетом, и теперь я имел на него право, хотел я этого или нет. Пустой стакан остался в руке всего на секунду, прежде чем я поставил его на ближайший высокий столик у колонны. И только собрался пройти вдоль лестницы, как услышал коротко, чётко, почти весело: — Хит? Я обернулся. Фьюри Бандера стоял у высокой колонны, метрах в трёх от меня. Всё такой же: неподвижный, собранный, с безукоризненно выглаженным чёрным пиджаком и внимательным взглядом голубых глаз. Он смотрел на меня как на книгу, знакомую до последней строчки, но всё равно непостижимую. — Мистер Бандера, — сказал я ровно, приглушая удивление, и сделал пару шагов навстречу. Он протянул руку. Уверенно, открыто, без нажима. Я ответил на рукопожатие, и в ту же секунду его вторая рука легла мне на плечо. По-свойски, непринуждённо, но достаточно ощутимо. — Рад видеть тебя здесь, парень, — губы Фьюри тронула улыбка. Я, может быть, даже мог бы поверить в её искренность, если бы он не был человеком Де’Лоренте. — Благодарю за приглашение, — я опустил руки в карманы, пытаясь спрятать дрожь в пальцах, которая, впрочем, скорее была от переизбытка мыслей, чем от страха. — Не стану лгать, это было неожиданно. Я польщён. — Ну что ты, — Бандера качнул головой. — На самом деле, я даже припозднился. Вспомнил о тебе лишь в среду, и сразу сказал ребятам связаться. Хорошо, что у Бенджи остался номер… — он прищурился, подбирая имя, — как же его?.. — Феликс. Феликс Билл. — Точно. Этот Феликс, парень деловой, — усмехнулся он, выхватывая с подноса у проходящего официанта стакан с виски.  Одним движением Фьюри взял и второй, протянув его мне без слов. Я молча кивнул и принял стакан, подумав, что этот, четвёртый, определённо должен был быть последним. Или хотя бы предпоследним. — Так ты один? — продолжил Бандера.  — Не знал, что ваше приглашение предполагало плюс одного, — я чуть склонил голову. — Если бы знал, может, и прихватил кого-нибудь с улицы. Для антуража. Фьюри усмехнулся. — Вот это было бы эффектно. Если брать с улицы, то кого-нибудь колоритного: бродягу, музыканта или женщину с характером. Лучше всё сразу. — А я бы выбрал собаку, — сказал я, делая глоток. — Надёжно, молчит, никого не осудит. Только хвостом машет. — Ты бы удивился, — заметил он, — некоторые собаки куда проницательнее людей. А хвост, это вообще вопрос политический. — То есть всё-таки собака не лучший спутник?  — Лучше, чем большинство. Особенно в этом городе, — Фьюри улыбнулся, глядя куда-то в сторону, но явно продолжая наблюдать за мной. — Но, честно, парень… Я почему-то думал, ты не придёшь. — Я тоже, — признался, как есть. — Но потом подумал: а вдруг будет виски. — Я поднял стакан. — Судя по всему, не ошибся. Фьюри рассмеялся. Тихо, с хрипотцой, звук царапнул грудную клетку прежде, чем прорваться наружу. — Ты мне кого-то напоминаешь, — сказал он мимолётно, вроде бы в шутку, но взгляд был слишком внимательным. — Не по лицу, по нутру. Знаешь, бывает такое? — Обычно наоборот, — ответил я, пожав плечами. — Вид знакомый, а внутри чужой. — Да, бывает и так. Но не с тобой. У тебя нутро знакомое. Я не знал, что ответить, просто сделал глоток. Пауза затянулась, она была слишком длинной, чтобы считать её случайной, но и слишком мягкой, чтобы почувствовать в ней угрозу. В этом человеке было что-то… не то чтобы знакомое, скорее, необъяснимо близкое. Не знаю… Всё это казалось странным. Странным настолько, что уже точно не походило на игру. И в этот момент кто-то позвал: — Отец? Мы оба повернулись. К нам шёл молодой парень лет двадцати пяти. Высокий, плотный, с прямой спиной, уверенной походкой и ясными голубыми глазами, в которых было всё то же: сталь, спокойствие и крошечная усмешка в уголке губ. Волосы светлее, лицо моложе, но черты узнаваемые. Особенно взгляд. — Роберт, — сказал Фьюри с удовлетворённой ноткой в голосе. — Вот кого действительно стоило бы взять с улицы, — мужчина слабо усмехнулся. — Хит, знакомься, мой сын. Я коротко кивнул. Внутри что-то сжалось, как всегда, когда сталкиваешься с чужими семейными историями, в которых тебе нет и не будет места. — Приятно познакомиться, — произнёс парень. Он остановился слева от отца и протянул руку. Я ответил, и Роберт пожал мою ладонь крепко, с намерением проверить, не хрустнет ли что-нибудь внутри. Сукин сын. — Вижу, гены сработали отлично. Роберт едва усмехнулся, без веселья, скорее по инерции, но глаза так и остались неподвижными. А вот Фьюри моя реплика искренне развеселила. Мужчина рассмеялся негромко, с каким-то тёплым одобрением, как отец, которого в школе между делом похвалили за успеваемость сына. Ни гордости, ни тщеславия, просто приятное человеческое чувство. — Значит… Хит? — уточнил Роберт быстро, ставя галочку в уме. — Отец редко кого представляет, если это не связано с работой или семьёй. Вы, видимо, не из этих двух кругов? — он прищурился. — Я вас раньше не видел. — Возможно, мистер Бандера пока не определился, в какой из этих кругов меня записать. Фьюри снова рассмеялся, но теперь более хищно, с тем удовольствием, которое появляется, когда собеседник оказывается умнее, чем ты ожидал. И снова хлопнул меня по плечу, привычным, тяжёлым движением, подтверждая: «ты мне нравишься». — Слушай, Роб, парень умеет держать удар, — сказал он, сделав очередной глоток. Роберт не рассмеялся. Он лишь чуть поджал губы, а взгляд его стал жёстче. Не по-настоящему враждебно, но ясно: он не был рад реакции отца. Особенно тому, как легко я её вызвал. Я ничего не сказал, только сдержал ухмылку и стоял молча, с тем застывшим холодом, что давно обосновался внутри. В этот момент между нами установилось что-то без слов. Роберт меня теперь точно запомнил. И, по ощущениям, не с лучшей стороны. Фьюри снова взглянул на меня, но уже чуть более отстранённо, переключаясь куда-то мысленно. Его рука скользнула по лацкану пиджака, поправляя несуществующую складку, привычка старого волка, заполняющего паузу. — Хорошо, что ты пришёл, Хит, — произнёс Бандера, понизив голос, почти по-дружески. — Ну, в любом случае, — продолжил он, — раз уж ты здесь, не теряйся. Мы с тобой ещё поболтаем. Он сделал полшага назад, а затем положил ладонь мне на локоть. Без нажима, просто жест, в котором была и сила, и, как ни странно, тень заботы. — Я бы хотел тебя с кое-кем познакомить. Не сейчас, а чуть позже. Ты не пропадай, ладно? Кивнув, я слабо улыбнулся. — Постараюсь не сбежать раньше времени, сэр. Хотя если виски закончится, шансов мало. Уголки его губ дёрнулись, Фьюри сдержал ещё одну улыбку. Роберт стоял чуть позади, молча, руки в карманах, взгляд сухой, как гравий. Мужчина повернулся к нему, что-то сказав, и они пошли вдоль зала, сливаясь с движением. Два силуэта, тень и её проекция, разница между которыми была не столько в возрасте, сколько в степени внутреннего ожога. Я остался на месте. В пальцах ещё тёплый стакан, стекло которого согрелось от руки и теперь сливалось с кожей. На дне отражалась ровно половина, и не торопясь, с ленивым равнодушием, допил до дна, чувствуя, как тёплая жидкость медленно проходит по горлу. Поставил стакан рядом с остальными, и именно в этот момент по телу прокатилась первая волна, не пьяного забытья, но лёгкого, ощутимого расслабления. Внутри что-то размоталось, расправилось, ушло с позиции «в бою» в «отбой». Я вдруг понял, что не просто допил, а выдохнул вместе с этим глотком, и тревога уже не была такой громкой. Всё, что прежде стягивало плечи, грудную клетку, пальцы, отпустило, оставив во мне странную, пусть и ненадолго, но всё же настоящую безмятежность. Место, где стоял столик, было в отдалении от основного потока. У колонн, чуть в стороне от лестницы, рядом с высоким пролётом арок, за которыми начиналось огромное панорамное стекло сорокового этажа, обрамлённое архитектурной бравадой: полусводы, мраморные стойки, изломанные линии света на полу, отражённые снаружи городскими огнями. Всё уже немного плыло, не всерьёз, а как бывает, когда усталость совпадает с теплом в крови и ты вдруг перестаёшь быть в обороне. И во всём этом затухающем внутреннем шуме, резко, с какой-то голодной остротой, накрыло желание закурить. Хотелось тянуть в себя острый, чуть горький табак, чувствовать, как он сдирает остатки напряжения с лёгких, обжигая на вдохе, и за секунду стирает всё лишнее. Мысли, оценку, разговоры, даже собственное имя. Чуть повернув голову, я бросил взгляд на лестницу, и, не дожидаясь новых приглашений, обогнул столик, прошёл мимо колонны, где недавно стоял Фьюри, и, немного пригнув голову, двинулся к ряду арок, выстроившихся вдоль стены, где линии и пропорции не допускали ни малейшей ошибки. Их было много, за каждой скрывался выход в ночное пространство. Я выбрал первую, что попалась ближе всего, и шагнул сквозь неё. Снаружи дышалось иначе. Чикаго распластался внизу огромной светящейся шахматной доской, с движущимися линиями машин, с дальними пятнами мостов и темнеющими провалами парков. Ветер с высоты был не сильным, но хватким. Небо висело низко, чистое и густое, усыпанное мелкими звёздами, а над городом зависла бледная луна. Я засовываю руку в карман брюк, пальцы нащупывают смятую пачку, один раз, второй, и вытаскиваю сигарету. Не спеша достаю зажигалку, делаю глубокий вдох и прикрываю глаза, позволяя дыму медленно заполнить грудную клетку. С каждым выдохом выдавливаю из себя усталость, накопленную за день. В голове ни мыслей, ни шума. Просто тишина, прорезаемая светом, табаком и равнодушной, но всё ещё живой высотой. Я стоял, прислонившись к камню, сигарета уже почти догорела до фильтра, пульс постепенно выравнивался, внутренние стены переставали дрожать, и в этот момент за спиной, приглушённо, но достаточно ясно, донёсся чей-то голос. Не один. Два. Оба мужских, и в их интонациях чувствовалась уверенность тех, кто не боится быть услышанными. Я не обернулся. Во-первых, слишком устал. Во-вторых, был почти уверен: они меня не видят, стою в тени колонны, курю в стороне, вне центра. И, возможно, они поэтому говорили чуть свободнее, чем следовало бы. — До сих пор не верю, что мы это провернули, — сказал один, сдержанным, деловым голосом, из тех, что не любят спешки. — Ещё неделя, и наш корабль пошёл бы ко дну. Короткий смешок второго, ниже по тембру: — Ты про «Равику»? Или всё-таки про сына прокурора? — Про всё, — ответил первый, и в тоне его прозвучала сухая уверенность. — ФБР уже копается в бумагах, а мы вовремя вышли. Акции проданы, подписи стоят, деньги чистые, инвесторы довольны… Если бы тянули до конца месяца, сегодня бы здесь не шампанское пили, а показания давали. Пауза. Стук обуви по камню. Где-то щёлкнула зажигалка. — Но ведь эти двое… их исчезновение, это же не дело рук Де’Лоренте? — Не его, — отозвался первый, не задумываясь. — Но ты ж знаешь, как это работает. Фамилия у босса громкая, слишком удобная для заголовков. Врагов хватает, слухов ещё больше. Даже если он тут ни при чём, всё равно рано или поздно привяжут. Люди любят, когда у плохих парней есть лицо. Повисло недолгое молчание, а потом: — Ты правда думаешь, что их убили? — А что ещё? — голос стал чуть тише, но без всякой скорби. — Исчезнуть вот так… двое сразу? Один — внутренняя кухня «Равики», второй — сын бывшего окружного прокурора… Нет, дружище, такие не теряются. Их либо прячут, либо хоронят. Причём не в родной земле. — Ну и смельчак же это сделал, — протянул второй. — Замахнуться на прокурорского сына, это ж не просто дерзость. Он либо идиот, либо чёртов гений. — Или самоубийца, — пробормотал первый, и оба на пару коротко усмехнулись. Где-то позади лязгнул лёд в бокале, кто-то шепнул девушке имя. Снова голос: — Кто точно идиот, так это тот, кто купил акции у Майкла. Бедняга, небось, только начал считать прибыль… а тут ФБР с обыском. Представляю его рожу. Снова смех, но уже тише. Тело моё уже не расслаблено. Виски перестал работать, сигарета горела быстрее, а в воздухе что-то изменилось. И сзади, в полумраке галереи, двое мужчин продолжали говорить вполголоса, всё так же буднично, спокойно, обсуждая исчезновения, миллионы и страх перед тем, что кто-то когда-то мог оказаться не в той комнате в не тот час. В их голосах не было ни удивления, ни ужаса, только лёгкое раздражение из-за того, что кому-то пришлось понервничать, а кому-то продать немного раньше, чем хотелось бы.  Я затушил сигарету в полированной пепельнице с кромкой под золото, стоявшей на высоком узком столике, ближе к стеклянной перегородке, и когда уже потянулся за второй, что-то внутри меня остановилось. Не сразу, но отчётливо, сознание наконец догнало всё, что скользнуло мимо уха, всё, на что я искал вопросы последнюю неделю. И вдруг вспомнил, как сидел за столиком в «Mancleur», прямо напротив Фьюри Бандеры. Он смотрел на меня слегка прищурившись, с тем самым взглядом, который можно принять за вежливый. Я вспомнил его последние слова перед тем как он ушёл. Медленно поднимаясь из-за стола, в своей неоднозначной манере, оставляя за собой не ответ, а предсказание: ты ещё скажешь мне спасибо. И теперь всё это началось складываться в пазл. Может быть не окончательно, но достаточно чётко, чтобы я ощутил, как кожа на шее становится чуть холоднее.  Потому что если это правда, если Фьюри тогда уже знал, уже понимал, что «Равика» рухнет, что эти Эндрю и Джастин не просто сбежали или исчезли, а стали чем-то большим, что тянет за собой длинную цепочку людей и компаний (на самом деле всего лишь меня одного, однако Бандера этого не знал), то это приводит к тому, что Фюри сознательно отвёл меня от этого дерьма. Мужчина мог отдать мне эти акции, он мог скинуть всё, что угрожало отелю, потому что я выглядел идеально. Я пришёл сам, через Феликса, через вежливое предложение, и всё выглядело по-настоящему. Я сидел с ним в ресторане, говорил нужные слова, даже делал вид, что готов заплатить, и он ведь действительно мог продать, никто бы не осудил, это было бы логично, выгодно, и всё сошлось бы идеально… Но Фьюри не сделал этого. Он не просто отказал мне, а фактически вытащил за шиворот, оттолкнул от края, не дав потонуть вместе с этим огромным кораблём под названием «Равика». И только теперь, спустя две недели, после четырёх виски, затянутой сигареты и обрывков чужого разговора, я начал понимать, что всё это время стоял в нескольких миллиметрах от чего-то слишком большого, срытого и тёмного. Ведь если бы Фьюри кивнул, согласился, если бы он действительно поверил, что я пришёл туда, чтобы купить акции, подписал бумаги и ушёл, то теперь я бы стоял не на террасе с видом на ночной Чикаго, а в каком-нибудь прокурорском списке подозреваемых, и неважно, хотел я этого или нет. А ведь я убил Эндрю. Именно я, собственными руками, из своей личной, вымученной правды и прошлого, которое гнило у меня под кожей слишком долго. Это было не про акции, не про отель. Я и представить не мог, что Джастин сын прокурора, а Майкла с ними связывают контракты. И уж тем более, что всё может закрутиться именно так. Всё, чего я хотел, это Эндрю, потому что он был последним, кто знал правду. Он был ниткой, ведущей к отчиму, а значит, к матери, к Сериз, к той сцене в «Голосе ночи», к прошлому, которое я не мог выбросить из головы даже спустя столько лет.  А Джастин… он просто оказался рядом. Не в то время, не в том месте, не с тем человеком. И я точно не хотел втягивать в это дело Де’Лоренте, я не знал, что они вообще в игре, не представлял, что у Майкла есть доля в этом проекте, что они хоть как-то связаны с «Равикой». Я делал это не из-за денег, не ради власти, и даже не из желания отомстить. Мне нужен был лишь ответ, чтобы наконец прекратить бесконечные догадки, перестать вглядываться в размытые лица и прокручивать в голове десятки версий. Но сейчас всё выглядит иначе. Теперь это выглядело ловушкой, как будто я подстроил всё специально, желая обрушить чужие контракты и сделки, словно всё было просчитано. А я даже не знал, в какую сеть лезу. Внутри всё сместилось. Одно единственное предположение разломало привычную картину, потому что если Фьюри правда спас меня, если он знал и не дал мне в это вляпаться, то… зачем?  Я ведь никто. Не его сын, не партнёр, не друг, и всё, что я делал, это играл в вежливую ложь, пытался выудить у него долю, которая мне была не по карману. Значит, я был ему нужен. Что-то подсказывало, что это происходило неслучайно, и от этого ощущение становилось ещё более странным. Я ещё некоторое время смотрел на город, прежде чем принять решение и развернуться. Шагнув обратно в галерею, я прошёл под сводами, мимо стеклянных стен и вернулся в зал. Мне нужно было увидеть Фьюри. Хотелось понять, что всё это значит, задать хоть один вопрос, пусть даже без слов. И, возможно, впервые за всё это время, я был готов произнести ему простое «спасибо».