Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Домой мы вернулись только к пяти утра.  Отец и дедушка, не обменявшись ни единой фразой, свернули в левое крыло особняка, туда, где за тяжёлой дверью всегда гас свет и начинались разговоры, в которые нас не посвящали. Я молча поднялась по лестнице в свою комнату. За последние несколько часов платье, казалось, стало меньше на два размера, корсет впивался в рёбра, спиральные косточки неприятно саднили, а сетка вызывала раздражение. Я с трудом стянула его, переоделась в мягкую невесомую пижаму, смыла остатки макияжа, не глядя в зеркало, и с долгим выдохом опустилась на постель. Мысли не шли. Только усталое, тупое желание исчезнуть, раствориться в темноте, где не нужно говорить, двигаться и помнить. Я проснулась от духоты. День уже вырывался сквозь занавеси, белёсый свет ложился на пол, пробивался через окно. Хотелось открыть створку, впустить февральскую свежесть и снова провалиться в сон, но тело не слушалось, а подниматься было лень. Перевернувшись на живот, я скинула одеяло, снова закрыла глаза, и в этот момент по дому хлопнула дверь. Шум торопливых шагов, с эхом в тишине пронёсся мимо моей комнаты, а затем вниз, по лестнице. Вслед за этим обрывки голосов, звон стекла, новый хлопок, теперь уже входной двери, и снова шаги, отдаляющиеся, растворяющиеся где-то в глубине дома. Я встала, всё ещё не до конца проснувшись. Ноги запутались в простынях, и на секунду я пошатнулась, едва не потеряв равновесие, но удержалась, ухватившись за край кровати. Сделав вдох, медленно выпрямилась, провела ладонью по лицу, сглаживая остатки сна, и босыми, бесшумными шагами подошла к двери. Осторожно открыла её и вышла в коридор, где царила прохладная полутьма. Пройдя вперёд, я приблизилась к ограждению лестничного пролёта, к верхним перилам, откуда открывался вид на первый этаж. Осталась в тени, скрытая за одной из колонн. Холл второго этажа был открыт, как терраса, с резными перилами, охватывавшими пространство дугой. Он обрамлял первый этаж полукругом, соединяя гостиную и главный холл у входа. Четыре деревянных колонны, протянувшиеся от пола до потолка, связывали уровни дома, как позвоночник, поддерживая архитектуру. С высоты открывался вид на просторную гостиную: длинный диван кофейного оттенка, глубокие кресла, узкий журнальный столик из тёмного дерева, ковры с ручной вязкой, камин с кирпичным порталом, панорамные окна с распахнутыми занавесями. Вдоль стен картины в вычурных рамах, изящная лепнина, матовое золото на ручках, охра в штукатурке, мягкий полумрак, пропитанный солнечной пылью. Всё в этом доме дышало деревом, цитрусами и югом Италии. У камина в кресле сидел дедушка, напротив дядя Калум. Бабушка с Николь расположились на диване. Аарон, как обычно, держался чуть дальше, стоял в стороне, облокотившись о деревянную колонну, с напряжённым взглядом в пол. Отец стоял ближе к окну, с руками в карманах, что-то разглядывал во дворе. Лица я не видела, но почему-то была уверена: он напряжён, до той внутренней жёсткости, которую не спутаешь ни с чем. — Нужно больше охраны, — сказала бабушка, не отрываясь от огня в камине. — Будет, Эсме, — ответил Калум, сделав глоток виски. — Людей, которым можно доверять, не так уж и много. Придётся подождать несколько дней. — У нас и так пятеро дежурят на территории, плюс двое на въезде, — заметил дедушка, стряхивая пепел с сигареты в каминную чашу. — От количества ничего не изменится, Эсме. Если бы этот кто-то действительно хотел ударить, он бы давно это сделал. Мы почти не бываем дома. Тут только вы вдвоем, — Атила кивнул на бабушку и Николь, — и дети. Они хотят кого-то из нас. — А как же Сарада? — вдруг произнёс Аарон. Голова бабушки резко дёрнулась, взгляд расширился. — Что ты имеешь ввиду?  — Аарон, — тихо, но строго остановил его Калум. — Я жду ответ, — настаивала Эсме, игнорируя предупреждение брата. — Почему ты так сказал? Что значит: «а как же Сарада?», о чём это ты, Аарон? — В день похорон Кросмана, — не спешно заговорил отец, не оборачиваясь, — на неё и Роберта было совершено покушение. Их хотели убрать. Роберта убить, Сараду забрать. Всё пошло не по плану. Но… — он на мгновение замолчал, словно прокручивая в голове другой исход, — Роб справился. — Как вы могли скрыть это от меня? — голос бабушки сорвался. — Вы просто молчали? После всего? Отец повернулся. Даже отсюда было видно, как ввалились его глаза, как синие круги легли под веками. Он не спал. — А что бы это изменило? — Майкл пожал плечами. — Она жива. Это главное. Повисло молчание.  — И ты всё равно позволил ей продолжать работать? — раздался голос Николь, и я вздрогнула, её до этого не было слышно. Она сидела прямо, как струна, пальцы сцеплены на коленях. — Отличный вопрос, Николь, — подключился дядя Калум. — Ты ведь собирался отправить её в Германию. Но как только возникла версия о причастности Шварца, переезд отменился. Допустим, других стран у нас нет. Но в итоге ты просто оставил всё как есть. Атила приставил к ней двоих, но больше ничего. Сарада осталась в Чикаго, продолжила ходить на работу, принимать своих клиентов. Я уже поднимал этот вопрос с твоим отцом, — он взглянул на дедушку, — но ты вообще задумывался, Майк, что однажды к ней может прийти какой-то идиот с фальшивой историей, с поддельной болью и с пушкой в кармане? — Калум, не говори так, — остановила его бабушка, в голосе была мольба. — Может, моя сестра и Николь всё ещё живы лишь потому, что живут в этом доме, — продолжил он, уже тише, но с тем же напряжением. — А Сарада… она оказалась лёгкой мишенью. Никакой охраны, ни одной камеры на трассе, одинокая машина… Кто-то просто посчитал это удобным. В гостиной воцарилась тишина. — Хорошо, что всё обошлось, брат. — Пока, — отозвался дядя и едва заметно кивнул. — Но это ненадолго. — Он прав, — заговорил дедушка, потушив сигарету. — На ней сорвалось, на мне тоже. Значит, они будут злее. Вопрос уже не в том, ударят ли, а когда именно. — И кто будет следующим, — добавил Аарон. — А что с тем человеком, отец? — осторожно спросила Николь. — Тем, кто попал под пулю… Вы его знаете? — Нет, — спокойно ответил дедушка. — Не совсем. — Тогда с чего ты решил, что он тебя спас? — с холодком в голосе вмешалась бабушка. — Возможно, он вовсе не собирался. Может, это вообще случайность… Просто везение, Атила. Ты не думал об этом? — Даже если так, именно это везение позволило мне сейчас сидеть здесь, в кругу своей семьи, и всё ещё иметь возможность дышать. — А если он заговорит? Что тогда? — Он не заговорит. — С чего такая уверенность? Этот мужчина чужак… Пришёл из ниоткуда и оказался рядом с тобой именно в тот момент, когда прозвучал выстрел. Вы хоть раз задумались, — бабушка посмотрела сначала на отца, затем перевела взгляд на брата, — что всё это может быть неслучайно? — Что ты имеешь в виду? — дядя Калум приподнял брови. — Вдруг это он? Убийца моего сына, человек, организовавший нападение на Сараду. И теперь он же дошёл и до тебя, Атила… Он и есть то зло, которое вы ищете. Такие совпадения не случайны, я в этом уверена. — Чушь, — отрезал дедушка, отмахнувшись. — Ты не можешь… — Достаточно, — резко прервал он, поднявшись. Я видела, как все взгляды были прикованы к нему, внимательно, с той настороженностью, которая появляется, когда человек внезапно выходит из себя. Атила ушёл, не обернувшись. В комнате никто не шелохнулся. Ни один из них не проронил и слова, только тишина проводила его до самого конца коридора. Не медля ни секунды, я направилась в противоположную сторону от главной лестницы. Обычно она вела прямо в просторную гостиную, но был и другой вход. Узкий проход, предназначенный для персонала. Там находилась вторая лестница, которая спускалась ближе к западному крылу дома, туда, где стеклянные двери вели на задний двор. Здесь всегда стояла лёгкая прохлада, и в запахах смешивались моющее средство, зелень и старые газеты. Лестница скрипела под ногами, ступени были чуть уже, чем в парадной части. Перила тёмные, гладкие, местами с вытертой временем древесиной, под пальцами ощущалась мягкая фактура. Оказавшись на первом этаже, я прошла через боковой коридор: вдоль стены несколько массивных дверей, ведущих в хозяйственные комнаты, кладовку, гостевой санузел и технический узел, чуть дальше ещё один поворот, за которым пряталась каменная лестница в цокольный этаж. Она вела к старым винным подвалам, где хранились ящики с винтажом, старые архивы и, как поговаривал в детстве Роберт, пара лишних сейфов. Коридор был выложен серым камнем, с вкраплениями красноватого мрамора, свет приглушался полусферическими бра, в которых мерцали лампы тёплого жёлтого цвета. Я остановилась у деревянной двери с тёмной патиной и латунной ручкой. Постучала не слишком громко, стараясь не нарушать эту тишину. — Я сейчас не хочу никого видеть, Эсме, — послышался изнутри хрипловатый голос Атилы. — Дедушка, это я. Осторожно приоткрыв дверь, я просунула голову в щель, встретившись с ним глазами. — Сарада… проходи, — он кивнул и слабо улыбнулся. — Ты чего так рано встала? Я вошла и, прикрыв за собой дверь, прошептала: — А сколько сейчас? — Половина девятого, — ответил он, взглянув на наручные часы. Кабинет дедушки всегда производил впечатление пространства, где всё стоит на своих местах. По двум сторонам высокие книжные шкафы из орехового дерева поднимались до самого потолка, и каждая полка была забита книгами в тиснёных переплётах, папками, кожаными папками с документами. В центре письменный стол с резьбой по бокам, на котором аккуратно лежали несколько стопок бумаг, толстая папка, перьевая ручка, старый чернильный пресс, пепельница и два телефона. По бокам располагались два глубоких кожаных кресла. У дальней стены, напротив камина, стояла барная тележка на тонких золотистых колёсах, с зеркальным дном, двумя полками, на которых в ряд выстроились бутылки виски, коньяка и бурбона, графин с круглой пробкой и пара бокалов из матового стекла. Дедушка поднялся из-за стола, подошёл к тележке, молча взял один из бокалов и, повернувшись спиной, налил себе немного. Я не видела, что именно, но, судя по характерному янтарному цвету, это был виски. Вернувшись, он опустился в кресло и откинулся, уставившись в одну точку. — Милая пижама, — сказал Атила, сделав глоток. Я хмыкнула и невольно усмехнулась: — Да, этот розовый цвет выглядит нелепо на фоне всего, что творится. Он улыбнулся уголком губ и снова отпил. — Ну, рассказывай. — Что? — Я села напротив.  Дедушка вскинул брови, и я сразу поняла: он имеет в виду нечто большее. Просто не говорил этого вслух. — Я слышала ваш разговор… — выдохнула я, признавшись, — и не знаю… Просто решила пойти за тобой… Сама не понимаю зачем. Наверное, хотела узнать, как ты… Я правда очень переживала за тебя. Особенно в больнице. Атила снова улыбнулся. Мягко, с тем оттенком, который бывает только у взрослых, давно привыкших к боли. — Именно поэтому ты моя любимая внучка. — Так это правда? — спросила я с полушуткой, но в голосе было больше тепла, чем иронии. — Только никому, — прошептал он и подмигнул. Я рассмеялась уже искренне, чуть громче, чем стоило бы. Мы ненадолго замолчали. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё ещё дрожит беспокойство, но рядом с дедушкой оно приглушалось. — Это не он, — осторожно произнесла я, после недолгой паузы. Взгляд дедушки сразу стал внимательным. — Почему ты так думаешь? — Ты ведь тоже в этом сомневаешься. — Да, — Атила кивнул, — но я спрашиваю тебя, Сарада. Почему ты так думаешь? Я не знала, что ответить. Внутри не было логики, только стойкое ощущение уверенности, что Виктор здесь ни при чём. Это было чем-то сродни интуиции. Не страх, не жалость, а какое-то внутреннее знание, не нуждавшееся в объяснении. — Просто поверь мне, — тихо сказала я, касаясь его руки.  — Я чувствую это… Мистер Клей здесь ни при чём, дедушка. Он прищурился, и в его взгляде промелькнуло что-то внимательное, едва заметное. — Мистер… Клей? Это произношение сбило меня. Я вдруг вспомнила, как в ту ночь, в больнице, когда шла операция, отец обронил что-то о крови, и назвал Виктора другим именем. Сейчас я уже не могла восстановить точные слова, всё слилось в один туман: гул аппаратуры, голоса, запах бинтов, напряжение между нами. Но я уверена, он сказал не «Виктор». Тогда мне это показалось оговоркой. Может, я не так расслышала, или мозг, измученный страхом, начал подменять звуки. Возможно, я просто не захотела вникать. Но сейчас, когда я впервые вслух произнесла имя Клея, дедушка отреагировал так, словно слышал его впервые. Не узнал, не связал. И в этот момент память снова подтянула детали той ночи. Когда операция ещё продолжалась, человек отца, один из наших людей, привёз к клинике машину Виктора. Я помню, как отец переглянулся с дедушкой, и они оба сразу вышли, оставив меня в холле с Андре, велев никуда не уходить. Вернулись только минут через тридцать, может, больше. Я тогда не спросила, где они были и почему уходили. Да и зачем? Всё равно не ответят, к тому же снова злить Майкла было последним, чего мне хотелось.  Но теперь всё это начинало выглядеть странным. Что они делали всё это время? Что обсуждали? Это явно касалось Виктора. Возможно, они проверяли машину? Искали документы? Пробили его имя? Ставили прослушку? Уверенности не было, но подозрения множились. В голове крутилось слишком много версий, и ни одна из них не казалась безобидной. — Ох, — выдохнула я, машинально коснувшись головы. — Я ведь проснулась от звонка Тейлор… моей помощницы. Один из моих постоянных клиентов мистер Клей… Уже больше полугода ходит ко мне на сеансы… — я запнулась, чувствуя, как начинаю путаться. — И… он переезжает. — Переезжает? — переспросил дедушка. — Да, — кивнула я, почесав лоб. — Мы с ним давно работаем, у нас… Ну… крепкий терапевтический контакт, связь, доверие... Я просто… расстроилась, когда узнала, что он уезжает. И, видимо, так зациклилась на этом, что даже сейчас назвала его имя, сама не поняв. Просто выскочило… Всё утро думала об этом.  Вжавшись в кресло, я смотрела на дедушку, сама не придавая значения словам, но внутри что-то сжалось. Атила молчал, и в этой тишине всё зависло между тем, что сказала я, и тем, что он мог сейчас ответить. — Понимаю, — кивнул он медленно, не сводя с меня взгляда. — Переезд, это всегда немного больно. Даже если он не касается лично тебя. — И… — я замялась, не зная, что ответить, — что теперь? — Смотря кого ты имеешь в виду. Меня? Себя? — дедушка сделал неспешный глоток, глядя прямо перед собой. — Или, может быть, Хита? Хит. Слово ударило по сознанию как-то неожиданно резко. Не просто прозвучало, а вонзилось. Я услышала его слишком отчётливо. Имя, которого я прежде не знала. Настоящее. Всё, что раньше казалось странным, нестыковочным и обрывочным, слилось в общую картину. Я снова вспомнила, как отец произнёс это в больнице. Заметила, как дедушка сейчас едва заметно сделал паузу перед тем, как произнести его имя, проверяя мою реакцию. Теперь всё окончательно встало на место. Он не Виктор Клей и никогда им не был. Я почувствовала, как напряглись пальцы, хоть снаружи старалась не подать ни единого признака. Только взгляд остался прежним, спокойным. Но внутри всё стало другим, чуть шатким, мир качнулся в сторону, а я осталась стоять. Я не должна показывать, что это имя для меня новое, не должна выдать ни тени удивления, ни дрожь в голосе. Еле кивнув, как в подтверждение чего-то давно понятного, я отвела взгляд, делая вид, что задумалась. Хотя на самом деле теперь думать стала только об одном. — В целом. — В целом всё останется как прежде, но… Дедушка поднялся, не спеша подошёл к барной тележке, склонился над бутылками, выбрал одну и, наклонив, плеснул себе ещё немного виски. Горлышко бутылки легко задело край бокала, и вслед за этим прозвучал мягкий плеск жидкости, наполнившей стакан. Это короткое движение оказалось особенно слышным, и на миг комната застыла, прислушиваясь вместе со мной. — Некоторые изменения всё же коснутся отдельных членов семьи, — закончил он, не оборачиваясь. — Это касается меня? — спросила я тихо, и хотя старалась говорить ровно, голос невольно дрогнул. Дедушка медленно обернулся и, глядя прямо на меня, кивнул. В его взгляде не было угрозы, но и мягкости я там не увидела. — И что же это значит? — выдавила я, не узнавая свой собственный голос. — Ты знаешь, — сказал Атила без лишних слов. Всё, что следовало объяснить, уже и так было сказано где-то между строк. Сердце сжалось, забилось глухо и быстро, напоминая мне, что внутри уже давно зрела догадка. Я действительно знала, что дедушка имел в виду, но, услышав это от него, больше не могла продолжать делать вид, что не понимаю. В груди медленно свернулся тугой ком, подступивший к горлу. Глаза предательски заслезились, и его силуэт расплылся передо мной, как сквозь матовое стекло. — Нет… — прошептала я, не в силах оторвать взгляд. — Это вынужденная мера, Сарада, — произнёс он, возвращаясь в своё кресло. — Я и твой отец осознавали, насколько для тебя это важно. Именно поэтому мы позволяли тебе продолжать работать, вести приёмы, держать расписание, как ты хочешь. Потому и не вмешивались раньше. Ты это знаешь. Дедушка замолчал на миг, давая мне время, чтобы я сама дошла до главного. — Если ты слышала, что говорил Калум, то, возможно, поняла, насколько это всё было безрассудно. Мы дали тебе свободу, и, наверное… это была ошибка. Тогда ставка была другая. Но теперь всё изменилось. Сейчас речь идёт о безопасности… Не только твоей, — он взглянул в сторону, пытаясь найти в себе силы продолжить, — а нашей общей. Мы уже потеряли Кросмана, и… Атила не смог закончить. Голос дал слабину на имени дяди. В пальцах, сжимающих стакан, заиграла слабая дрожь. Взгляд застыл где-то вдалеке, в том самом месте, где уже давно лежала скорбь по сыну. — Отец ещё поднимет с тобой эту тему, — продолжил Атила после короткой паузы. — Но, зная, насколько он может быть резким, я решил, что лучше скажу тебе об этом первым. — Как любезно. Это не было благодарностью. Не было и настоящим упрёком. Только беззвучный сарказм, натянутый поверх боли, которая уже не уместилась внутри. И пока я всё ещё сидела, борясь с тем, чтобы не расплакаться, одна-единственная слеза всё же скатилась по щеке, оставив прохладную влажную дорожку на коже. — Сарада… — сказал дедушка и потянулся к моей руке, осторожно, нерешительно, желая хоть как-то сгладить то, что только что было сказано. Но я не позволила. Даже не посмотрела на него. Быстро поднявшись, отстранилась прежде, чем его пальцы успели дотронуться до моей ладони. Между нами в этот момент пролегла грань, которую он уже не мог переступить. Ничего не сказав, я направилась к двери. Не обернулась, не произнесла ни слова, даже не вздохнула, просто вышла, глядя перед собой, как в бездну. Всё было ясно. Не нужно было ни объяснений, ни оправданий. Я поняла, это конец.

***

Я не знала, сколько пролежала в кровати, но, когда поднос с завтраком, оставленный утром Мэри, сменился на второй, уже обеденный, я поняла, что время приблизилось к двум часам дня. Вернувшись из дедушкиного кабинета, я просто опустилась на кровать и лежала, уставившись в потолок, позволяя слезам стекать по щекам, увлажнять волосы, просачиваться в наволочку, и просто думала. Мысли всплывали одна за другой, заполняя голову, начиная с детских воспоминаний, коротких обрывков тех беззаботных лет, которые ещё оставались в памяти. Когда всё изменилось? В тот день, когда я отказалась от продолжения учёбы в Нью-Йорке и вернулась в Чикаго? А может, когда убили дядю Кросмана? Или ещё раньше, когда умерла моя мать? Женщина, которую я никогда не знала, но почему-то именно сейчас впервые задумалась о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы Скарлет была жива. Была бы я хорошей дочерью? Была бы она той, кто мог бы понять? Какие отношения связывали бы нас, и что бы она сказала сейчас, узнав, как всё рушится у меня на глазах? И вот сейчас, среди всех этих «если бы» и «а вдруг», переезд в другую страну, ещё недавно выглядевший нереальным, вдруг стал спасением. Там я могла бы начать заново: снова снимать кабинет, вести приём, помогать людям, учиться, развиваться, идти дальше в профессии, как всегда мечтала. Но теперь всё это оказалось окончательно отрезано от меня, бесповоротно и жёстко. Я знала это. Ни убеждения, ни просьбы, ни эмоции не изменят решения. И всё же где-то глубоко внутри оставалась странная  уверенность: пусть я почти ничего не знала о матери, именно она смогла бы найти способ помочь. Не так, как принято у Де’Лоренте, а по-настоящему. В комнату постучали. Ответить было трудно. Губы не сомкнулись, горло пересохло, и я просто осталась молчать, повернувшись на бок к окну. Я услышала, как медленно повернулась ручка двери, потом тихий щелчок замка, и тишина снова поглотила всё. — Сарада… Отец. — Ты не спишь, я знаю, — сказал он спокойно, делая несколько шагов внутрь. — Уже третий час, а ты так и не спустилась. Совсем не голодна? Я слышала, как он подошёл к столику, где стоял поднос, взял его и приблизился к кровати. Я не успела закрыть глаза, и поняла, что он заметил это. Одна его рука осталась в кармане, другой Майкл держал поднос. Мы встретились взглядам. Несколько секунд тянулись медленно, а потом я, не сказав ни слова, отвернулась и укрылась с головой одеялом, в надежде, что оно сможет хоть немного отгородить меня от всего мира. Отец вернул поднос обратно на стол, слишком резко, с глухим лязгом посуды, от которого всё внутри сжалось. И следующее движение было настолько неожиданным, что я даже не сразу осознала, что именно произошло. Он подошёл ближе и, не раздумывая, рывком стянул с меня одеяло, бросив его на пол. Холод от воздуха обдал плечи, и в теле вспыхнула волна бессильной ярости. — Когда я разговариваю с тобой, будь добра отвечать на мои вопросы! — Ты с ума сошёл?! — выкрикнула я. — Именно ты и сводишь меня с ума, Сарада! — Да что я такого сделала тебе? — Прекрати вести себя как маленький ребёнок. — Ребёнок? — я усмехнулась, вскочив с кровати. — Ты называешь меня ребёнком только потому, что я отказываюсь соглашаться с тем, что вы просто забрали мою жизнь и решили, что мне теперь можно только дышать под присмотром? Отец промолчал, но в выражении лица что-то дрогнуло. Я сделала шаг в сторону, не сводя с него взгляда. — Я шесть лет шла к этому, отец. Не потому что кто-то толкал меня вперёд или давил. Не потому что это было нужно кому-то ещё… Это был мой выбор! Я хотела быть не частью чужой системы, а кем-то, кто сам определяет своё место. Для меня было важно доказать, что я тоже чего-то стою… Ты ведь сам был тем, кто когда-то поспособствовал моему отъезду. Разве я просила многого? Только одно, чтобы мне не мешали идти тем путём, который я выбрала. Последние слова дались труднее. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, где-то под рёбрами. Страх, обида и злость сплелись в один тугой узел.  — А ты думаешь, я этого не видел? — заговорил Майкл, голос его стал ниже. — Каждый в этом доме прекрасно знает об этом. Но, Сарада, всё это ничего, если тебя не станет. Пойми уже наконец. Я отвела взгляд, потому что больно было смотреть в глаза тому, кто говорит тебе, что твоя мечта «ничего». — Значит, теперь это всё, да? — спросила я, уже тише. — Просто комната, охрана и вы, решающие, как мне жить. — Это временно.  — Где-то я уже это слышала… Отец сделал шаг ко мне, но остановился.  — Сейчас слишком многое выходит за пределы контроля, Сарада. Я делаю всё, чтобы сохранить хотя бы то, что ещё можно удержать. Этот дом является нашим последним щитом и тем местом, в котором я ещё могу быть уверен. И если тебя не станет, я… — Ты что? — вскинув подбородок, бросила я. — Упадёшь в кресло? Будешь пить? Станешь мстить? Ты и дедушка уже живёте этим. И если думаешь, что ставя меня под замок, ты делаешь мне одолжение, то ошибаешься. — Я делаю то, что должен, — отрезал Майкл. — А я делаю то, что чувствую, — голос мой стал твёрже. — Ты всегда был сильным…Таким, каким должен быть отец: тот, кто решает, защищает, не допускает слабости. Но ты никогда не был… мягким. В детстве я этого не чувствовала, всё казалось правильным... Но иногда, мне просто нужно, чтобы меня услышали. Чтобы кто-то, хотя бы один раз, не принимал решение за меня, а спросил, что я чувствую, чего хочу на самом деле. Мне не нужно, чтобы за меня всё решали, отец… Я хотела, чтобы ты просто сел рядом и выслушал. Не с позиции, где ты прав по определению, не потому что ты старше, сильнее, влиятельнее, а просто… как человек, которому я небезразлична. Но ты этого не умеешь. Ты рядом, только когда нужно что-то проконтролировать, отдать приказ, решить за всех. Привык считать, что знаешь, как будет лучше. И, может быть, ты правда думаешь, что так правильно… Но всё, что ты на самом деле делаешь, это пользуешься тем, что у меня просто не хватает сил стоять с тобой на равных. Что я уступаю не потому, что ты прав, а потому что не могу иначе. Я не умею, как ты… Майкл хотел что-то сказать, но остановился. — Я понимаю, что вы не можете рассказать мне всего. Многое держится в секрете, всё сложнее, чем кажется… И я не прошу откровений, отец. Но ты хотя бы мог попытаться поговорить со мной, а не просто ставить перед фактом? — Мы потеряли слишком много, Сарада, — выдохнул он. — Я не собираюсь терять ещё и тебя. От этих слов мне стало странно пусто внутри. Спорить дальше было бесполезным. Всё шло по привычному кругу, и я больше не видела в этом смысла. Я вдруг поняла: бессмысленно. Всё это просто разговор, в котором каждый раз звучит одно и то же, и конец у него всегда один. Потому что в этом доме всегда будет так, как говорят Атила и Майкл Де’Лоренте. Не потому, что кто-то из них плохой, а просто иначе они не умеют. И, может, уже никто не помнит, как бывает по-другому. Чувство бессилия наполнило меня до краёв. Я больше не злилась, не защищалась, просто смотрела на него, и впервые за время нашего разговора увидела в его глазах… усталость. Но и в этой усталости не было для меня места. Только отстранённость. Он снова стал чужим. И тогда, чувствуя, как остатки моих слов оседают где-то глубоко внутри, уже не нужные, я просто сказала: — Ты уже теряешь, отец. Просто ещё не понял.

***

За окном уже стелились сумерки. В комнате становилось темнее, но я не торопилась зажигать свет. Всё вокруг замирало, обволакивая мягкой тенью, и впервые за весь день я почувствовала голод. Он пришёл не резко, не острой тянущей болью, а скорее как напоминание о том, что тело ещё живёт, что оно не только чувствует обиду и злость, но и требует еды. Поднявшись с кровати, я подошла к столику, на котором всё ещё стоял поднос, оставленный Мэри. Судя по всему, ужин она приносить не стала, решив, что я вряд ли притронусь к еде. В тот момент, конечно, она была права. Но теперь, когда напряжение немного осело, и эмоции не кипели так беззвучно внутри, даже обед выглядел вполне приемлемо. На тарелке лежала тёплая куриная грудка с рисом, аккуратно посыпанная зеленью, рядом стояли тушёные овощи с лёгким пряным ароматом и хрустящий кусочек хлеба с хумусом. На маленьком блюдце был салат из рукколы, хрустящего баклажана и кусочков сыра. В бокале, прикрытом салфеткой, апельсиновый сок. Я взяла поднос обеими руками, собираясь сесть с ним на кровать, когда в коридоре за дверью раздались шаги. Приглушённые ковром, они прошли мимо моей комнаты, и уже через несколько секунд до меня донёсся голос дедушки. Он говорил негромко, не хотел, чтобы его услышали, но тишина в доме позволила уловить обрывки слов. Я замерла, поднос остался в руках, и взгляд невольно скользнул к двери, тело само реагировало быстрее, чем разум. Аппетит, появившийся так неожиданно, исчез так же быстро, уступив место какому-то лёгкому беспокойству. Накинув на плечи тонкий кардиган, я направилась к двери. Круглый дверной замок тихо щёлкнул, и прохладный воздух коридора коснулся кожи, напоминая, что за пределами моей комнаты жизнь не остановилась. Дом был погружён в слабый свет: в настенных бра, в лампах с абажурами, в потолочных люстрах светло-жёлтые лампы наполняли пространство уютом. Деревянные панели на стенах, резные детали, ковры. Всё оставалось на своих местах, было таким же, как всегда, и всё же в этой привычности чувствовалась странная отстранённость, как будто между мной и реальностью легла тонкая, прозрачная плёнка, отделяя сегодняшний день от того, что было прежде. Я шагнула на ковёр и взглянула в сторону лестницы, куда как раз направлялся дедушка. Его фигура выделялась на фоне света, исходящего из гостиной, делая контуры чуть размытыми. Атила шёл не спеша, с телефоном в руке, и в его движениях ощущалась утомление, скопившаяся за последние дни. Подойдя ближе к перилам, стараясь не делать лишнего шума, я всё же не удержалась. — Дедушка… — почти беззвучно вырвалось у меня, но в доме было достаточно тихо, чтобы он услышал. Атила не двинулся с места, только склонил голову, глядя в мою сторону. На секунду задержался в движении, отключил экран телефона и обернулся. Я медленно прошла вдоль лестничного ограждения, не торопясь, давая себе время подумать, зачем именно я вышла, что хочу сказать и чего жду. Но когда подошла ближе, сразу заметила, что на нём было пальто. — Ты уезжаешь? — спросила я, останавливаясь рядом. — Да, — отозвался он, коротко взглянув на часы. — Есть несколько дел.  Я кивнула. И, не дождавшись, пока он пойдёт дальше, спешно добавила: — А можно с тобой? Атила чуть приподнял брови, наверное, хотел переспросить, но не стал. Только посмотрел внимательнее, немного задержав взгляд на моём лице.  — Очень хочется просто… выйти, — объяснила я, пожав плечами, — хотя бы ненадолго. Он молчал пару секунд, что-то прикидывал про себя, потом опустил глаза и незаметно кивнул. — Хорошо. Но, возможно, придётся подождать дольше, чем ты рассчитываешь. — Я готова, — сказала я сразу, чувствуя, как что-то внутри уже расправляется, и впервые за день появилось ощущение движения. — Даже если мне просто придётся сидеть в машине... Правда. Только, пожалуйста, можно мне с тобой? Медлил он совсем недолго. Посмотрел на часы, потом снова на меня, и, наконец, кивнул. — Ладно. У тебя есть десять минут. Успеешь? — Могу пойти прямо так. В его взгляде мелькнуло то, чего я никак не ожидала. Лёгкая, ленивая усмешка. — Прямо так, думаю, не стоит. Вдруг нам по пути захочется где-нибудь остановиться, перекусить… Ты же не хочешь сидеть в кафе, завёрнутая в пальто? Я уже улыбнулась шире, чувствуя, как в груди оттаивает то, что весь день было в комке. — Тогда я быстро. Мы ехали уже больше часа, и когда Чикаго наконец показался между редкими ветками, силуэтами покатых крыш и потемневшим небом, я впервые за долгое время отвела взгляд от своих рук и посмотрела в окно. Город постепенно втягивал нас в себя, над дорогой зависли вывески, потянулись ряды фонарей, и знакомые очертания стали обретать глубину. Ночной Чикаго всегда выглядел иначе. Не слишком яркий, но живой, с мерцающим светом в окнах, с тенями, затаившимися в переулках, с бесконечными огнями машин, выстраивавшимися в медленные цепочки. Он казался и ближе, и дальше одновременно. Свет фар отскакивал от влажного асфальта, отражения текли по лобовому стеклу, и город открывался постепенно, с тем лицом, которое можно было разглядеть только ночью. Прошло ещё минут тридцать. Мы пересекли две широкие улицы, свернули на третью, и в какой-то момент я уловила странное ощущение. Не дежавю, а скорее… что-то очень узнаваемое. Слишком знакомый поворот. Я быстро выпрямилась, оторвав плечо от стекла, и посмотрела вперёд, сквозь лобовое стекло. И тогда заметила пятиэтажное здание из светлого бетона и тёмного стекла, с витражными окнами и резными балюстрадами, больше походившее на музей или элитную резиденцию. Это была частная больница Святого Мартина. Над стеклянным тамбуром входа возвышался сдержанный латунный крест, не вызывающе, но достаточно заметно, чтобы напомнить: здесь всё ещё верят в нечто большее, чем протокол. И я не о моральных ценностях. В Святом Мартине лечили не всех, а только тех, кто мог себе это позволить. Или тех, кого было невозможно не вылечить. Машина замедлилась и свернула к парадному въезду. Свет фар выхватил из сумерек фасад здания, затем погас. Я повернулась к дедушке, но он всё ещё смотрел вперёд, не говоря ни слова. Несколько секунд никто не двигался. Ни я, ни он. Только снаружи раздался щелчок двери. Андре вышел, обошёл капот, и через мгновение открыл заднюю дверь со стороны дедушки. Атила не спешил. Он сидел неподвижно, с одной рукой на подлокотнике, похоже, ещё что-то додумывал. Потом медленно повернулся ко мне и наши взгляды встретились. Между нами повисла пауза. Дедушка смотрел с тем выражением, в котором вопрос прятался где-то глубоко, за пределами произнесённого. — Можешь пойти со мной. Я не сразу поняла, о чём он. Или поняла слишком хорошо, что не могла поверить. — С… с тобой? — голос прозвучал обрывисто. Он кивнул. — Только если хочешь. И снова замолчал, не глядя больше в мою сторону, а затем вышел из машины. Дверь мягко закрылась, оставив меня внутри, в тепле, в этом воздухе, пропитанном растерянностью. Я не двигалась, руки лежали на коленях, пальцы сжались чуть крепче. Внутри нарастало ощущение, что я уже сделала выбор, просто ещё не признала его вслух. Я понимала, зачем дедушка здесь. И знала, кого он пришёл навестить. Но делать вид, что мне всё равно, было легче, чем признаться себе в обратном. Прошло ещё несколько секунд, прежде чем я глубоко вдохнула, потянулась к ручке и открыла дверь. Влажный воздух ударил в лицо. Ступив на снежный тротуар, я догнала его у ступеней и, не обмолвившись словом, мы вошли в здание вместе. В том же молчании мы пересекли просторное фойе, подошли к лифту, поднялись на пятый этаж и вышли в длинный, залитый светом коридор. Хирургическое отделение располагалось последнем этаже, как и положено самому тихому и дорогому месту в здании. Здесь никто не бегал, не шумел, не спрашивал в коридоре время наркоза. Внутри говорили вполголоса и носили белоснежные халаты, которые выглядели дороже, чем чьи-то костюмы в зале ожидания.  Андре шёл чуть впереди и свернул направо, туда, где располагалась большая стойка регистрации. За ней сидели две девушки в белых халатах. Одна из них поднялась с места. На её бейджике значилось имя: Кэтрин. — Добрый вечер. Я вас слушаю. — Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, как нам пройти в палату к мистеру Азра? Доктор Морган сообщил нам, что к этому времени уже можно будет подъехать. — Конечно. Могу я узнать полное имя пациента?  — Хит Азра. Кэтрин быстро кликнула мышкой, что-то ввела на клавиатуре, и, взглянув на экран, произнесла: — Да, палата номер одиннадцать. Я вас провожу. — Не стоит, — мягко ответил дедушка, впервые заговорив. Она кивнула. — Хорошо, сэр. Тогда вам нужно пройти прямо, затем повернуть налево. Третья дверь будет вашей. Андре поблагодарил её и направился по указанному маршруту. За ним шёл дедушка, а замыкала процессию я. Хотя скорее плелась, чем шла, всё ещё не решив, стоит ли заходить в палату или подождать снаружи. Сколько бы я ни пыталась растянуть этот момент, дверь, за которой находился Хит, возникла перед глазами почти сразу. Хит… Хит Азра. До сих пор странно было называть его так, даже мысленно. Не Виктор, а Хит. Сознание настойчиво возвращалось к тому вечеру, когда он ворвался в мой кабинет. Тогда я впервые заподозрила, что имя может быть ненастоящим. С тех пор в моей жизни произошло столько всего, что кажется, я уже и не вспомню половину. Но… — Сарада, ты меня слышишь? — голос дедушки вырвал меня из мыслей. — Да… — Что «да»? — он подошёл ближе. — Я спрашиваю, ты подождёшь здесь или пойдёшь со мной? — Ну… да… Атила чуть наклонил голову, сдвинув брови, точно спрашивал: и что это значит? Видимо, так и не поняв, он развернулся и направился к двери. — Я с тобой, — вырвалось у меня в тот момент, когда Андре уже распахнул её перед ним. Когда я вошла вслед за дедушкой, внутри уже царила та самая тишина, которая обычно появляется не в пустых, а в обжитых и дорогих пространствах. Сразу напротив, в самой глубине палаты, располагалось большое окно во всю стену. Оно впускало приглушённый свет вечернего города, от которого в комнате царила мягкая, спокойная полутень. Стены были выкрашены в ровный серо-бежевый тон, без резких акцентов, только ближе к потолку можно было заметить тонкий молдинг, незаметную деталь, придававшую помещению дополнительную геометрию. Мой взгляд скользнул направо, там, высоко над полом, висел широкий плазменный телевизор. Прямо под ним стоял светлый комод с матовой поверхностью, на котором в аккуратной стеклянной вазе стояли свежие цветы, их стебли расплывались в воде, а над поверхностью висела тонкая прохлада аромата. Чуть левее, ближе к выходу, находился встроенный шкаф с белыми фасадами, сливавшимися с остальной палитрой комнаты. Рядом с ним неприметная дверь, скорее всего ведущая в ванную. Несколько картин висели на стенах, они не перетягивали внимание, но придавали палате жилую завершённость. Теплые деревянные полы из светлого, тщательно отполированного паркета мягко отражали свет из окна и от ламп над изголовьем кровати. Она стояла по центру, у левой стены, ровно напротив телевизора. Белоснежное бельё, идеально натянутое по краям, светлый металлический каркас с мягкими изгибами и автоматической регулировкой, две аккуратные тумбочки по бокам. Всё выглядело не только стерильно, но и неожиданно стильно, напоминая интерьер дорогой гостиницы. На кровати лежал Хит. Он был бледнее обычного, лицо осунулось, но взгляд оставался цепким. Рядом стоял доктор Морган, высокий мужчина в белом халате с планшетом в руках. Он что-то негромко говорил, скорее всего, озвучивал состояние или анализы, судя по деловому выражению лица. Хит слушал его, чуть приподняв голову с подушки, и в этот момент нас никто из них сразу не заметил. Я осталась стоять на пороге в нерешительности. Воздух здесь был прохладнее, чем в коридоре, пахло чем-то свежим, слегка металлическим, и всё внутри  немного сжалось. Мне захотелось отстраниться, не входить дальше, не сталкиваться с его взглядом. Но было уже поздно. Хит посмотрел сначала на дедушку, я уловила этот быстрый, но чёткий поворот взгляда, когда его глаза на долю секунды метнулись куда-то за плечо доктора, проверяя, кто вошёл. А потом, чуть медленнее, взгляд скользнул ко мне, вынырнув из-под тяжести век. Он не удивился, не изменился в лице. Просто посмотрел. Спокойно. Незаинтересованно. — Мистер Де’Лоренте, — произнёс доктор Морган, обернувшись. — Я как раз собирался сообщить вам. Мистер Азра пришёл в себя. — Спасибо, Артур, — мягко сказал дедушка. Морган кивнул с лёгким наклоном головы. — Мы просто делаем свою работу, мистер Де’Лоренте. Но в данном случае… повезло, что всё удалось. Он сильный. И, как видите, уже почти в норме. Доктор снова перевёл взгляд на Хита, внимательно, но уже без слов, изучая его состояние. Через несколько секунд, кажется, убедившись, что всё под контролем, он добавил: — Я оставлю вас. Если что-то понадобится, медсестра будет за дверью. Когда доктор вышел, в палате повисла неловкая тишина. Воздух повис в неподвижном молчании, каждый из нас ждал, кто первым нарушит границу. Дедушка сделал несколько шагов вперёд, остановившись всего в паре метров от кровати. Я осталась у входа, не решаясь двинуться, а плечом облокотилась о гладкую поверхность стены. Обняв руками локти, сжала ткань пальто, чувствуя, как пальцы судорожно вцепились в манжеты. Это была неосознанная попытка удержать хоть какую-то опору, пока всё внутри дрожало. Хит лежал неподвижно, смотрел куда-то вперёд, как в никуда, в точку, которую видел только он. В этом взгляде было что-то настороженно сдержанное, отчуждённое. Думаю, он делал это намеренно. Не поднимать глаз, не ловить взглядов, не давать никому войти в ту внутреннюю крепость, которую он выстроил между собой и остальным миром. Бледная кожа, выцветшая от боли и медикаментов, тени под глазами, синева, глубоко затеняющая лицо. На правом плече послеоперационный дренаж, тонкие трубочки в носу, на указательном пальце пульсоксиметр с мигающим светом. И при этом всё его тело оставалось собранным, даже в таком состоянии он не позволял себе быть полностью уязвимым. Мне вдруг стало странно тяжело дышать. Наверное, потому что ничего из того, что я чувствовала, не укладывалось в одно определение. Всё смешалось: воспоминания, тревога, вина, злость. Но сильнее всего ощущалась дистанция, между тем, что я думала, и тем, что видела сейчас. И молчание только усиливало это ощущение. — Рад видеть, что ты пришёл в себя, — наконец произнёс дедушка. — Я не часто бываю в долгу, Хит. Но, видимо, теперь это именно тот случай. Он не спешил с ответом. — Врачи сказали, что всё обошлось. Рана серьёзная, но жить будешь. Хотя ты, похоже, сам это уже понял. Медленно, словно нарочно затягивая этот короткий момент, Хит повернул голову и посмотрел на дедушку. Его губы едва заметно дрогнули, собираясь в усмешку. Не язвительную, не горько-торжествующую и даже не озлобленную. Скорее наоборот, в этой полуулыбке на мгновение отразилась внутренняя боль, которую он сразу заглушил в себе. Голос прозвучал глухо, с той самой хрипотцой, в которой слышалось нечто большее, чем ирония: — Жить вопрос спорный… но, похоже, пока не помер. Атила коротко выдохнул. — Ты спас мне жизнь, Хит. И, хочешь ты этого или нет, я это не забуду. Мне показалось, что он вот-вот посмотрит на меня, и я, не раздумывая, отвела взгляд в пол, больше по инерции, даже не понимая, зачем. — А вы уверены, что это было спасение? — язвительно спросил Хит. — Или просто… неудачное совпадение? — А разве есть разница?  Я несмело подняла глаза и заметила, как Хит отвёл взгляд к окну, туда, где за стеклом тянулся ночной Чикаго, мерцающий огнями и казавшийся таким далёким. — Надеюсь, вы не ждёте, что я приму орден лично, — ответил он. — Или что скажу что-то трогательное. Извините, сегодня не тот день. — Никто ничего не ждёт, Хит. — Дедушка сделал ещё один шаг к кровати. — Просто рад, что ты жив. Но если честно, я думаю, ты знал, что делал. Даже если не осознавал в тот момент. — Да, бросьте, — они снова встретились глазами. — Я просто не вовремя обернулся. — И всё же… именно этого оказалось достаточно. — Интересно, — сказал Хит, усмехнувшись. — Вам не кажется, что вы слишком быстро определились с тем, кого считать спасителем? — Я ни на кого не вешаю ярлыки. Но ты был там, и сделал шаг вперёд. Он кивнул, чуть приподняв брови. — Не хватает только аплодисментов. — Доктор Морган сказал, что ещё несколько дней ты будешь под наблюдением, — продолжил дедушка, пропуская сарказм Хита мимо ушей. — Потом, если не возникнет никаких осложнений, тебя выпишут. Не переживай… хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что ты вообще умеешь переживать, но всё-таки будь спокоен… В этой клинике лучшие врачи в штате. Всё, что тебе может понадобиться, уже здесь, только скажи. Судя по их короткому, почти любезному обмену репликами, дедушка вряд ли рассчитывал на благодарность. Хит одарил его разве что едва заметным, ленивым кивком. Атила уже собирался выйти, уверенно развернувшись к двери, и, на мгновение задержавшись взглядом на мне, сделал шаг вперёд, как вдруг голос Хита, брошенный небрежно и с той самой характерной насмешкой, заставил его замереть. — Приятно осознавать, что я не в подвале, а в чём-то выше среднего класса. Ну всё, подумала я, затаив дыхание. Сейчас дедушка наверняка поставит его на место. Эти слова и правда прозвучали лишними, как вызов. Казалось, Хит нарочно проверял его, яростно желая за эти несколько минут нащупать предел терпения, спровоцировать на конфликт или, чего хуже, на эмоцию. Я уже внутренне приготовилась к резкому ответу, к его холодному тону или привычному твёрдому взгляду. Но когда на лице Атилы вдруг появилась едва уловимая улыбка, я поняла, что он и не собирался переходить ту черту. Даже после такого «плевка» дедушка не изменил интонации, не ответил колкостью. Это было действительно странно. Никогда и никто не позволял себе говорить с ним так. — Я загляну ещё, — буднично бросил он и направился к выходу. Я шагнула за дедушкой, почти позволила себе скрыться в коридоре, где холодный свет и ровный шаг были единственным возможным исходом этого странного вечера. Его силуэт растворялся за порогом, дверь уже начала закрываться за ним, и я потянулась следом, но вдруг остановилась. Что-то внутри не позволило уйти. Нечто важное ещё оставалось здесь, неотпущенное, невысказанное. Казалось, стоит мне сделать этот шаг, и будет поздно. Всё окончательно распадётся на части, и то, что уже не получилось удержать, потеряется навсегда. Я задержала дыхание, придерживая дверь пальцами, а затем закрыла её, позволяя тишине снова заполнить комнату, и только тогда повернулась. Хит всё так же лежал на кровати, не оборачиваясь, не поднимая глаз, присутствие здесь кого-то ещё было ему безразлично. Но я знала, что он чувствует. И, скорее всего, ему это не нравится. Это ощущалось в каждом напряжённом сантиметре пространства между нами, в том, как чуть иначе лежали его плечи, и как рука, лежащая на одеяле, немного сжалась. Я подошла не сразу. Постояла у двери, опуская взгляд и подбирая, что сказать, хотя знала, любые слова сейчас будут звучать неуместно. — Мне жаль, — прошептала я. Он резко обернулся, и по едва сдвинутым бровям, я поняла, что это движение принесло ему волну боли.  — Жаль что? — выплюнул Хит. — Что я спас твоего деда? Или что не сдох сам? — За то, что сказала вам тогда… во время танца, — ответила я, шагнув ближе. Хит усмехнулся. — У тебя с этим, кажется, систематические сложности. Сначала говоришь, потом думаешь. А иногда и вовсе без второй части. Его слова были правдой. В последнее время я всё чаще ловила себя на том, как срываюсь на словах, а потом долго переживаю об этом. Это случалось не впервые. Я могла бы придумать с десяток объяснений своему состоянию: усталость, нервы, обстановка вокруг. Но пытаться оправдываться там, где стоило просто признать ошибку, было особенно глупым. Ведь это не снимало с меня ответственности за ту боль, которую я могла причинить, пусть даже не всегда осознанно. — Я не хотела говорить тех слов. Просто думала, что… — Вот именно, — грубо перебил он. — «Просто»… идеальное слово. Точно такое же пустое и бессмысленное, как и ты. — Мне правда жаль, — повторила я, сделав ещё один шаг. — Я не хотела…  — Блядь, ты действительно думаешь, что всё, чего я сейчас хочу, это продолжать слушать твою никчёмную болтовню? Голос его стал жёстче, в глазах проступила злость, которую он с трудом удерживал внутри. Но вместо того чтобы уйти, ответить резкостью или хотя бы отстраниться, я сделала, пожалуй, самое неразумное. Ступила ближе к кровати. — Пошла вон, — оборвал Хит, не желая подпускать меня даже на шаг. Пальцы сжались на рукавах пальто, и я вдруг почувствовала, как глаза начинают предательски щипать, слёзы подступали без разрешения. Я продолжала смотреть на него, лихорадочно подбирая в голове хоть что-то, что могла бы сказать, но понимала: стоит мне открыть рот, голос дрогнет. И всё же сделала осторожный шаг вперёд. Что-то в потаённых слоях совести не позволяло отступить. Мне нужно было хотя бы попытаться заслужить прощение, даже если оно давно стало невозможным. Губы приоткрылись, готовые выдать первое неловкое слово, но Хит снова меня опередил. — Пошла нахуй отсюда. Я не сразу осознала, что именно он сказал. Слова, грубые и режущие, прошли сквозь меня, не оставив раны, но нарушив что-то глубже. То, что не подлежало лечению. Всё, что я хотела сказать, осталось где-то на полпути между горлом и сердцем. Не было злости, не было обиды, только странное опустошение внутри. Мне вдруг стало ясно, что я не просто проиграла, а оказалась ничтожной в этом моменте, беспомощной, жалкой в своей попытке хоть как-то достучаться. И, может быть, я и вправду заслужила это. За свои глупые слова, за всё, что наговорила тогда в отеле, за то, что пришла сюда, думая, что смогу что-то объяснить, сгладить, исправить… Я извинилась, но смысла в этом уже не было. «Мне жаль» прозвучало слишком поздно и не могло стереть тот след, который я уже успела оставить. Где-то в животе сжалось, как от удара, и с каждой секундой становилось всё хуже. Стало трудно дышать, потому что впервые за долгое время я ощутила себя никем. Совсем. Я не знала, что делать с руками, не понимала, куда смотреть, как быть собой рядом с ним после сказанного. Меня стёрли из пространства, оставив только глупую тень, которая сама не понимает, зачем сюда пришла. Никто не ждал, не нуждался. И, может, всё, что я увидела в его тёмно-серых глазах, было просто отражением того, кем я и была на самом деле: жалкой и бесполезной. Ничего не ответив, я просто развернулась и пошла прочь. Шла быстро, сбивая шаг, опустив глаза, стараясь не смотреть ни по сторонам, ни назад. Дверь захлопнулась за спиной чуть громче, чем я ожидала, но остановиться я уже не могла. В коридоре ждали дедушка и Андре, но и их я замечала. Просто ускорила шаг, направляясь к лифту, чувствуя, как пульс стучит в висках. Краем глаза, всё же, видела, что пошли следом. Пальцы срывались, пока я лихорадочно нажимала кнопку вызова, и когда створки наконец распахнулись, я сразу зашла внутрь. За мной вошли и они. Всё произошло быстро и беззвучно. Сердце билось всё чаще, а мысли были только об одном, лишь бы никто ничего не спросил. Два часа в дороге тянулись мучительно долго, каждый поворот становился напоминанием о том, что это чувство, где я оказалась лишней даже в собственной жизни, не исчезнет само собой. Когда машина наконец остановилась на заднем дворе, я вышла сразу, не дожидаясь ни жеста, ни помощи от Андре, и направилась к входу в дом. Но не к парадному, а к тому, что располагался ближе, через западное крыло, которое в основном использовали только работники. Шаг за шагом, минуя каменную дорожку, я пробежала по ней, поднялась по коротким лестничным пролётам и, не сбавляя темпа, вошла внутрь, в темноту. Свет здесь не горел, но в этом доме мне не нужен был проводник, всё пространство было давно выучено до мелочей. Я пошла вдоль длинного коридора, не сбившись с направления ни на шаг, миновала боковые двери, комнаты работников, гостевые спальни и, не задерживаясь, прошла поворот, ведущий вниз, в цокольный этаж. Свернув налево, я наконец добралась до узкой лестницы, ведущей на второй этаж, и поднялась по ней, чувствуя, как с каждым шагом внутри нарастал тугой, давящий комок, готовый вот-вот прорваться наружу. Наверху меня встретил холл, залитый мягким, рассеянным светом, который доносился из первого этажа. У перил стоял Аарон. Неподвижно, в опоре на локти, и смотрел куда-то вниз. Я невольно замедлила шаги, ощущая, как в груди поднимается напряжение, и именно в этот момент он повернул голову. Наши взгляды встретились. Времени понадобилось совсем немного, но хватило, чтобы внутри всё на мгновение сжалось. — Как поездка? — спросил он, как ни в чём не бывало, даже не обернувшись полностью. — А тебе не плевать? Аарон едва заметно дёрнул уголком губ. — Прости, — пробормотал он, — не удержался. Всё хотелось узнать, как там великий спаситель Атилы поживает. Я только открыла рот, чтобы ответить, но он, не дав ни секунды, продолжил: — Его уже официально записали в женихи мисс психолога? Ох, стой… — Аарон театрально выдохнул и выпрямился, будто только что вспомнил, — у тебя же уже есть один. Роберт, да? Или ты уже вычеркнула его из списка? — Аарон, мне сейчас не до этого, — отрезала я и быстро подошла к двери, взявшись за ручку. — Хотя, если вдуматься, — его шаги приблизились, — один спас тебя, другой деда. Только посмотри какие рыцари тебя окружают… Может, стоит брать обоих? Что думаешь?  Я замерла. Холод металла под пальцами немного отрезвил. И всё же развернулась. — Да, — согласилась я, глядя ему прямо в лицо. — Предпочитаю чередовать. Завидуешь? Аарон открыл рот, но я уже подалась вперёд на полшага, не давая ему вставить ни слова. — Понимаю, — произнесла я, хмыкнув. — Помнится, у тебя ведь была одна… Да и ту твоя мать выжила из дома. Вышвырнула с веранды прямо в снег, а ты только стоял и глазками хлопал. Обидно, да? Чуть шатнувшись, Аарон скинул брови, но не сразу ответил. Похоже, не ожидал, что я ударю туда, где действительно больно. — Это было хорошо, — усмехнулся он. — У кого брала уроки? Поделишься контактами? — Нет, — бросила я. — Ты и сам подаёшь неплохой пример. Аарон досадно качнул головой. — В общем-то, я ждал тебя здесь, чтобы пожелать удачи в личной жизни. Только не забудь объяснить своим кавалерам, что с тобой в комплекте идёт толстый налёт превосходства, привычка считать себя умнее всех и абсолютная убеждённость, что никто тебя не понимает, просто потому что не дотягивает.  — Закончил? — Забыл упомянуть снисходительность к любому мнению, кроме своего, вечную установку «я просто по-другому устроена» и привычку считать, что мир должен угадывать, чего ты хочешь. В горле неприятно запершило, как бывает, когда ты хочешь возразить, но не можешь. Слишком много правды между строк.  — Тебе точно не пора на собственную терапию? — А ты уверен, что мы с тобой не из одного списка? Ты говоришь, как будто знаешь, как быть нормальным. Но сам живёшь тут, в этом доме, прячешься за сарказмом и выглядываешь из-за перил. Аарон усмехнулся, беззлобно, даже жалеюще. — Ну хоть с перил видно чуть дальше, чем из твоей собственной головы. — Тогда, может, ты мне расскажешь, как надо? Всё же, видимо, ты тут главный специалист по «травмам». — Мне ли учить великого психолога? — Аарон склонил голову, и в его голосе звучала ленивость. — Но раз уж ты так просишь… Например, можешь сесть перед зеркалом, выдохнуть и начать: «Расскажите, Сарада, с чего всё пошло не так?» Я даже не успела ответить. Он шагнул ближе с видом человека, готового поставить диагноз прямо сейчас. — А я тебе скажу с чего. С того момента, как ты решила, что тебе всё можно. И что за свои слова потом не надо отвечать… Ты бросаешь грубости, ранишь людей, а потом возвращаешься с этим полушёпотом: «мне жаль», «я не хотела», «я просто была на грани», пологая, что это тебя от всего освобождает. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё снова собирается в тот самый знакомый сгусток боли. — Ты строишь из себя исключение, Сарада. Ту, которую надо понять, принять, пожалеть… Но при этом прячешься за высокими стенами и думаешь, что никто не имеет права судить тебя. Он выпрямился. — Думаешь, ты особенная? Что стоишь выше, вне всей этой семейной грязи? — Аарон прищурился. — Так вот, нихрена. Потому что ты в ней по горло, Сарада, по праву рождения. Но при этом ты всё ещё живёшь в иллюзии, считая, что стоишь выше нас. Хотя по факту ты такая же, просто завёрнутая в псевдоинтеллектуальную обёртку: психолог, эмпатия, все дела… Считаешь, если прикроешься красивыми словами, то дерьмо от тебя отвалится? Нет. Оно просто будет пахнуть дорогим парфюмом. Аарон на мгновение замолчал, и голос стал тише, но в этом спокойствии чувствовалась жёсткость. — Знаешь, в чём разница? Мы хотя бы молчим, когда падаем, а ты просто громче ноешь, пока летишь лицом в ту же самую грязь, в которой каждый из нас уже давно лежит. Я посмотрела ему в глаза и впервые не смогла ничего придумать. Просто отступила на шаг и прошептала: — Надеюсь, ты гордишься тем, как хорошо научился резать словами. Аарон лишь пожал плечами, сделав шаг назад. — Ну, раз уж ты не дала мне никаких других инструментов. Я просто кивнула. Не в знак согласия, а признавая: да, ты добил. Поздравляю. Молодец. Надеюсь, тебе полегчало. Только на большее у меня уже не осталось сил.  Дверь в свою комнату я открыла рывком. Захлопнула её за собой и, не задумываясь, защёлкнула внутренний крючок, повернув его вправо, надеясь, что замок хотя бы на мгновение подарит ощущение покоя.  Пальто соскользнуло с плеча, упало на пол, я даже не стала поднимать. Просто опустилась рядом, прямо на ковёр, медленно осела, подтянув колени к груди. Тело обмякло, дыхание стало частым, как после удара в грудь, и с первой же дрожащей затяжкой всё внутри оборвалось.  Я заплакала. Не тихо, не сдержанно, не в полголоса. Не те слёзы, которые можно незаметно стереть рукавом. Плач рвался наружу наотмашь, с силой и надрывом, в один момент прорвалась вся боль, накопившаяся за последние дни, и её уже невозможно было удержать. И чем сильнее я плакала, тем отчётливее понимала, что остановиться не могу.