Траектория боли, которой мы стали

Хит

Это был третий день после выписки из больницы. Я сидел в гостиной, курил и без особого энтузиазма пытался читать. Книгу нашёл случайно, настолько не к месту, что невольно появилась мысль: может, этот дом сам решил подкинуть мне её. Всё произошло в тот момент, когда я, почему-то, не пошёл из кухни через гостиную, как делал обычно, а свернул в обход, по длинному коридору. В одной из стен, выполненной под книжные полки, взгляд зацепился за корешок, который выделялся из общего фона. Потускневший, с замятыми краями, местами в пыли, в верхней части чуть надорванный. Это был «Посторонний» Альбера Камю. Повернув её в руках пару раз, я всё же решил, что вечер можно провести хотя бы с чтением. Сон не приходил, а тянуться к пульту и бездумно щёлкать каналы не хотелось ещё больше. Пить не позволяли лекарства. Мысль о виски, конечно, мелькала, но антибиотики, антикоагулянты, снотворные и прочий фармакологический арсенал в моём теле всё ещё напоминали, что это не лучшая идея. Я осторожно снял футболку и с усилием надел бандаж на плечо, второй раз за последние дни. Носить его было неприятно, он натирал, раздражал, мешал даже просто сидеть. Этой же футболкой я обтёр обложку книги, зажёг сигарету и опустился на диван, вытянув ноги на стол. В комнате пахло табаком, и эта знакомая, ноющая скука снова подступала изнутри, как нечто постоянное, от чего невозможно избавиться. Первые страницы шли тяжело. Слова цеплялись друг за друга, фразы ускользали, и взгляд то и дело возвращался назад, пытаясь уловить смысл. Я читал, но не воспринимал, скорее смотрел на буквы, чем понимал, о чём речь. Но где-то ближе к середине поймал себя на том, что читаю уже осознанно. Не потому что сюжет становился интереснее, а потому что в этом сухом, отрешённом голосе главного героя было что-то пугающе знакомое. Он не испытывал ярких эмоций, не пытался никому понравиться, не искал оправданий и не объяснял свои поступки. Он просто существовал. Шёл вперёд, не вдаваясь в детали, не связывая себя с прошлым, не строя надежд на будущее. И всё это не от безразличия, а от какой-то тихой, выжженной внутри усталости. То самое истощение, когда любые чувства перестают отзываться внутри. Я читал дальше и чувствовал, как между строк возникает что-то, чему не нужно было объяснений. В груди чуть кольнуло. Не узнавание задело сильнее всего, а то, насколько легко было не притворяться. Я снова затянулся, медленно стряхнул пепел в пустую пепельницы и вернулся к строчкам, позволяя глазам скользить по тексту, без сопротивления. В гостиной щёлкали только часы где-то в углу, и в этой тишине впервые за долгое время мне не хотелось ничего включать, никому писать, не перебивать вечер ничем. Только читать. Просто сидеть с этой книгой и наконец не думать ни о матери, ни о Атиле Де’Лоренте, ни о том, сколько таблеток осталось в коробке, ни о долбаном Рокфорде. Ни о ней. Когда я оказался на последних страницах, взгляд начал скользить быстрее, чем раньше. Сам текст подталкивал меня к развязке, к последней мысли, к точке, которую следовало поставить, чтобы закрыть не только книгу, но и весь этот вечер. Я уже чувствовал, что скоро захлопну её, выкину сигарету, поднимусь с дивана и наконец сяду за таблетки, только для того, чтобы заснуть без лишних снов. Но в тот момент, когда слова на странице начали сливаться в сплошную дорожку, где-то за окном раздался звук приближающейся машины. Я не сразу отреагировал. Просто замер, прислушался. Потом белый свет, хлестнувший в окна с улицы. Фары разрезали темноту гостиной, выхватив из неё углы мебели, пыль на полках, тонкие прожилки дыма, зависшие над столом. Я ещё не успел как следует выпрямиться, когда услышал скрип. Входная дверь открылась с резким рывком. Всё случилось слишком стремительно: ни малейшей паузы, ни времени осознать, просто резкое, внезапное вторжение. Не нужно даже всматриваться, чтобы понять. Это был Виктор. Его походка, широкие плечи, открытое лицо, в котором смешивались усталость и решимость. Ни слов, ни объяснений, только он и дверь, всё ещё покачивающаяся за его спиной от силы толчка. А потом мы встретились взглядом. Друг остановился в проходе, словно наткнулся на стену, которую не ожидал увидеть. Взгляд Виктора был настороженным и одновременно сбитым с толку, как если бы в голове пытались выстроиться сразу десятки версий происходящего, но ни одна не подходила. И только тогда, поймав на себе его тёмно-карие, почти чёрные глаза, я осознал, как это должно выглядеть со стороны. Сигарета догорает в пальцах, книга распахнута на коленях. А я с этим долбаным перевязанным плечом, с чёртовым бандажом, туго облегающим всю правую часть тела. Он ничего не сказал, но этого и не требовалось. Молчание было громче любого вопроса. И я понял, что, пожалуй, хватит. Больше не нужно юлить, тянуть, отнекиваться, искать правильные моменты. Кажется, пришло время рассказать Виктору всё. Начал с самого начала. С того дня, когда впервые вошёл в кабинет Сарады, собираясь прикончить её. Уже тогда всё пошло не по плану. Она говорила, и я даже не заметил, как начал отвечать. А потом порезал себя, не справившись с тем жалким, гадким чувством, которое дочь Майкла вынудила меня пережить. Вторым был Эндрю. Он долго молчал, но перед смертью всё же выдохнул: Сериз была певицей. Это оказалось правдой. «Голос ночи», джазовая группа «Астра», псевдоним Мадлен Рэй. Старый клуб, ныне переоборудованный в кинотеатр, находился в Ривенсайде, на Грэйхолл-стрит. В районе, который местные жители давно окрестили Мраклином. Там я познакомился с женщиной, которая подтвердила это. Линда. Она говорила, что мать убили, якобы Атила. Но это было невозможно. И дело даже не столько в хронологии, которая и без того шла вразнос. Настоящего убийцу я знал лично, ведь продолжал жить с ним под одной крышей ещё пять лет после её смерти   В тот же вечер я снова пошёл к Сараде, толком не понимая, зачем. Но и там, как назло, снова ничего: ни ответов, ни толики понимания. Только идиотский, пустой разговор, в котором я, чёрт меня побери, зачем-то попытался быть хоть немного откровенным. А в итоге ещё и поплатился за это. Следующий Фьюри. Он пришёл вместо Майкла, на встречу, где речь должна была идти об акциях. Сделка, торг, блеф. Я и не собирался их покупать, но вёл себя уверенно. И всё же Бандера отказался. Почему? Не объяснил. Я не настаивал, но это подбросило мне дров в костёр. Не упустил упомянуть и странном поведение Фьюри. В том числе эту неожиданно отцовскую интонацию в голосе, слишком мягкую и заботливую, будто я ему действительно что-то значил или вызывал у него какое-то неподдельное участие. Потом была пробка в Рокфорде, в которой мы чуть не поубивали друг друга, и именно тогда раздался звонок с приглашением на открытие. Дальше отель, где я случайно услышал разговор. Они слили акции, потому что «Равика», трещала по швам. ФБР, расследование, двойное «исчезновение», Майкл вышел из доли. Эти бумаги могли стать ловушкой. Но Фьюри не стал их спихивать мне. Почему? Снова без объяснений. И тогда я понял, что больше нельзя ждать. Я нашёл Атилу и хотел наконец задать все вопросы, которые не отпускали меня столько лет. Но не успел. Зелёный луч внезапно вспыхнул на его груди, вынырнув из темноты прицела. А затем выстрел, пуля выпущенная для Атилы, досталась мне. Как и положено в криминальной драме, за этим последовала больница Святого Мартина, операция, швы, капельницы, перевязки. Неделя в чистом белом забытьи. Почти курорт, если забыть, чем он обернулся. Виктор не перебивал. Сидел с тем самым лицом, которое обычно говорит: «Я слушаю, но с выводами пока повременю». Изредка кивал, пару раз переспросил про «Голос ночи» и один раз даже усмехнулся, когда я упомянул Гордиэну. После этого надолго замолчал. Видимо, пытался переварить всё услышанное или, может, прикидывал, не выдумал ли я это всё с перепугу. В какой-то момент я уже начал нервничать. Внутренне пожалел, что вообще начал этот «сеанс исповеди» именно сегодня. Пожалуй, я мог бы выбрать момент посвежее, попроще, поздоровее. Или вообще не начинать. Но Виктор, не торопясь, откинулся в кресле, вытащил сигарету, закурил, и, глядя куда-то мимо меня, вполголоса выдал: — Если вот так всё послушать… то нужно быть редким идиотом, чтобы не задуматься: а вдруг Атила, это твой отец? Я усмехнулся, но ответ дал сразу, без паузы и колебаний.  — Если уж следовать этой логике, то куда вероятнее, что в отцы мне годиться Фьюри. Но, к счастью, ни один из этих вариантов невозможен. Я был спокоен, ведь ни в одной клетке моего сознания, ни в одной щели между догадками и страхами никогда не было даже призрачной версии, в которой Атила мог оказаться моим отцом. Ни разу. Это не то, над чем я задумывался, не то, что вообще когда-либо подпускал к себе. Даже мимоходом. Друг поднял глаза на меня и посмотрел как-то в упор, ожидая, что я начну сомневаться, передумаю или хотя бы задумаюсь, но нет. Внутри не дрогнуло ничего, ни мысли, ни чувства. Хотя, если быть до конца честным, всё было не так уж и просто. Линда говорила, что у них с матерью были отношения. Возможно, даже что-то большее, чем просто эпизод. И да, по её словам, Атила мог быть тем, кто стоял за смертью Сериз. Но и в этой части истории были несостыковки, ведь, как минимум, меня бы тогда не было. Мать умерла совсем не в ту ночь, о которой говорила Линда. А значит, всё это ложь. Или искажённый фрагмент чьей-то чужой памяти. Тогда почему я вообще должен верить в остальное? Почему должен допускать, что мать и Атилу связывала любовь? Что он мог быть… кем-то большим, чем просто имя из прошлого? Нет. Слишком нелепо, абсурдно, неправдоподобно, чтобы об этом даже начинать думать. И я просто покачал головой, в которой всё и без того гудело от чужих голосов, версий и полуправд. — А что насчёт Сериз? — Виктор выпустил клуб дыма. — Мадлен Рэй, это её псевдоним? Или настоящее имя, которое она потом сменила? Я на секунду задумался. — Мне всегда казалось, что это сценическое имя. Даже если и нет… тогда зачем ей было менять настоящее? — Например, чтобы спасти себя. — От кого? — Нет! — резко отрезал Вик. Похоже, его только что осенило. — Чтобы спасти кого-то… Например, Атилу. — Что ты имеешь в виду? — спросил я, потянувшись к пачке сигарет. — Допустим, Атила и Сериз действительно были вместе. А если твоя мать относилась к нему иначе? Более… снисходительно? — То есть не была заинтересована? — я закурил. — Это ты имеешь в виду? — Линда говорила, что он не пропускал ни одного выступления, дарил подарки, хотел оставить жену и детей… Но почему в итоге не сделал этого? Что могло его остановить? — Или кто… — прошептал я. — Фьюри, — сказали мы одновременно и замерли, глядя друг на друга. — Просто представь. Глава самой крупной преступной группировки в Чикаго, контролирующий целую подпольную империю. Не самый верный муж, привыкший к вниманию женщин, к легкости в получении всего, чего пожелает. Однажды он заглядывает в клуб, где выступает тогда довольно известная джазовая группа. Главная звезда сцены красивая, молодая певица. Несколько мгновений на сцене, и в голове уже зреет желание завладеть ею. Но она не торопится отвечать взаимностью. Иногда играет в ответ, изредка выходит на встречи, принимает подарки, улыбается ровно настолько, чтобы не перейти границу. И всё это не потому, что он ей интересен, вовсе нет. Просто она понимает: отказ может обернуться проблемами. Не только для неё, но и для всей группы. А может, и для самого клуба. Сигарета тлела медленно тлела в руках. — Однажды, в один из таких вечеров, она оказывается рядом с твоим близким другом. Смеётся, искренне радуется, слушает его внимательно, обнимает без тени напряжения. В её взгляде влюблённость, но направлена она не на тебя. Позже становится известно, что девушка беременна, ждёт ребёнка и, возможно, чертовски счастлива именно с этим мужчиной. Удар по самолюбию слишком силён, невзаимность воспринимается как предательство. И в голове всё чаще возникает единственный выход. — Убить Сериз… Виктор кивнул. — Или думать, что убил. Но это уже не имеет значения. Мадлен исчезает, меняет имя, уезжает в другой город и выходит замуж. — Но… — я сглотнул, с трудом подбирая слова. — Как же Фьюри? Он ведь до сих пор рядом с Атилой. Ты правда веришь, что это возможно, если всё было именно так? Виктор потушил сигарету, обдумывая не только ответ, но и саму суть вопроса. — А почему бы и нет? — он пожал плечами. — Атила мог свалить всё на кого-нибудь другого. А Фьюри, скорее всего, даже не догадывался, что его лучший друг питал чувства к твоей матери.   Я всматривался в потухший окурок, надеялся рассмотреть в нём хоть какой-то ответ, слабый отблеск смысла, ускользающего из всех разговоров, взглядов и домыслов. Нелепо, конечно. Но мысль, брошенная Виктором, уже осела внутри, как заноза, не дающая покоя. Не как версия или предположение, а как физическое ощущение чего-то неровного, шероховатого, что цепляется под кожей за каждую новую нить. И всё действительно начинало сходиться. Или почти всё.  Я вертел картину в голове под разными углами, как ломанный кубик. И в каждом из них рано или поздно проступало его лицо. Не в привычной роли авторитета, непогрешимого лидера или тени отца, вечно стоящей за спиной, а в роли мужчины, которому когда-то не хватило выдержки, чтобы вытерпеть чью-то чужую победу. Мужчины, который мог сломаться не в бою, а в тишине, внутри себя, и не простить не измену или предательство, а просто чьё-то право быть свободным. Допусти, всё действительно было так, и Атила, как он, вероятно, до сих пор считает, тогда действительно убил мою мать. Если он сделал это своими руками и счёл, что дело завершено, то как же она тогда осталась в живых? Кто вытащил мать из-под этого приговора? Кто стал её спасителем? Что за человек оказался рядом в тот момент, когда уже не было никого? Как Сериз вообще смогла выбраться из этого, остаться незамеченной и исчезнуть настолько бесследно, что даже Линда, живущая всю жизнь в Мраклине, работавшая в «Голосе ночи» и, если я правильно помню, лично знакомая с кем-то из группы, была уверена, что она мертва? Женщина говорила это так, будто не сомневалась ни на секунду. Я начинал находить ответы в одном, но тут же запутывался в другом. Версия Виктора казалась мне всё более возможной и в тоже время не реалистичной. И всё же, чем яснее выстраивалась одна часть картины, тем сильнее начинала пульсировать другая, всё ещё пустая.  Я не сомневался, мать выжила не без чьей-то помощи. Может, Атила не стал добивать её, решив, что Сериз и так не переживёт. Просто ушёл, оставив на последнем издыхании. Но рядом оказался тот, кто дал ей шанс исчезнуть. И если Сериаз сбежала от одного палача, который хотел уничтожить её быстро и без следа, зачем потом добровольно оказалась в руках другого? Того, кто убивал её медленно, изо дня в день. Почему выбрала Тобиаса? Почему осталась рядом на все эти бесконечно долгие одиннадцать лет? Почему не сбежала тогда, если уже знала, как это делается? Почему не спасла хотя бы себя? Всё оказалось куда запутаннее и опаснее, чем я представлял.  Сейчас главное понять, как именно матери удалось выбраться. Почему её не добили, как она сумела исчезнуть и стереть себя из Чикаго так, словно её никогда не существовало. Потому что если Виктор прав, если всё, что случилось: вся грязь, отчаяние, невыносимые муки, годы с Тобиасом, побои и весь этот ад, было следствием одного поступка Атилы, тогда боль и ненависть, всё, что раньше не имело формы, вдруг приобретало очертания. Сомнений больше не осталось. Было лишь одно ясное, обжигающее понимание: Атила Де’Лоренте разрушил нашу жизнь.

***

Сон возвращался в меня упрямо, как заученный фрагмент, который кто-то прокручивал снова и снова, не давая мне покоя. За последнюю неделю я видел его уже четвёртый раз, и всё повторялось до мельчайших деталей: я был в зале «Голоса ночи», где пространство было не просто реальным, а каким-то вычурно-настоящим, обволакивающим. Мать стояла на сцене, голос Сериз рассыпался в воздухе, а я всё тот же мальчик, взрослый, но всё ещё тщетно пытающийся, почти отчаянно, поймать её взгляд, дотронуться до неё хотя бы тенью. Но она меня не видела, я был пустотой, тенью за кулисами, случайным сквозняком, которого не замечают даже тогда, когда он переворачивает стакан на столе. Я снова чувствовал в руке тяжесть бутылки. Что-то игристое, забытое на столе. Схватил её и разбил, как прежде, без колебаний. С острой горловиной в руке одним рывком поднялся на сцену. Я знал, что хочу сделать, понимал, к чему всё идёт. Уже подошёл вплотную, а Сериз всё пела, и сцена дрожала под её каблуками. Но как только я занёс руку, чтобы проткнуть горло матери, она исчезла. Испарилась в воздухе. А дальше тьма, кто-то выкрутил свет и обесточил не только зал, но и меня самого. И тогда в голове возник звук. Режущий, жужжащий, не из реальности, а изнутри черепа, откуда-то совсем близко к глазам. Я не сразу понял, что это был звонок. Телефон. Где-то здесь, рядом. Я открыл глаза, моргнул, пытаясь ухватить хоть какую-то опору, но всё было размытым. На секунду звонок прекратился, и я уже почти позволил себе снова провалиться в сон, как он зазвучал снова. Назойливо, как человек, которого не так-то просто проигнорировать. Я наугад потянулся к прикроватной тумбочке, потом нащупал рукой где-то рядом по простыне, но телефон оказался дальше, под соседней подушкой у самого края. Нашёл, зажал пальцами, поднёс к глазам, щурясь, не в силах сразу разглядеть номер. Он был неизвестным, на экране мигали цифры, не говорившие мне ничего. Я всё же ответил, больше из раздражения, чем из интереса, и услышал голос женщины. Вежливый, деловой, слишком бодрый для того, кто звонит утром. Она представилась сотрудницей больницы Святого Мартина и, как ни в чём не бывало, сообщила, что у меня, у мистера Азра, сегодня на девять утра было назначено снятие швов, и спросила, всё ли в порядке, не случилось ли чего, и приеду ли я. Я моргнул, пытаясь уловить суть. Телефон едва держался в руке, становился каким-то неестественно тяжёлым. Кажется, я пробормотал что-то невнятное в ответ. Женщина вежливо уточнила, что доктор Морган будет принимать до часу дня, так что если я успею, то могу приехать сегодня. Ничего не ответив, я отключился. На пару секунд уставился в потемневший экран, потом опустил телефон обратно и позволил себе выдохнуть. До чего же, выходит, постарался Атила, если они даже устроили мне персональные звонки-напоминания о медицинских процедурах. Совсем вылетело из головы, что приём был назначен на первое марта. Хуже того, я его ещё и проспал. Хотя, честно говоря, вряд ли бы проснулся даже с будильником, не в этом состоянии. Снаружи стояло ясное утро, солнце пробивалось сквозь занавески, прикрытые лишь с одной стороны, и рисовало на стенах прозрачные тени. С улицы доносилось ровное капанье, с крыши активно стекала талая вода, сама природа подтверждала, что зима сдаёт позиции. В воздухе чувствовался март, весна приближалась, даже этот холодный лес начинал пахнуть иначе. Я сел на край кровати. Всё тело было ватным, голова трещала, а кости ощущались замотанным в тугую плёнку. Плечо ныло, сдавленное бандажом, который, как мне сказали, можно было снимать на ночь, чтобы было легче спать. Днём я часто забывал об осторожности или просто игнорировал предписания, поэтому ночью считал, что хотя бы так компенсирую своё отношение к реабилитации. В один из вечеров в голове что-то кольнуло: а вдруг рука уже не станет прежней? С тех пор я старался быть аккуратным, беречь её, даже если это было мне не свойственно. Особенно в последние дни. Быстро приняв душ, я не стал возиться с температурой воды или зеркалом, запотевшим и покрытым пеленой пара. Просто постоял, закрыв глаза, под жёсткой струёй, в тщетной попытке сбросить с себя не только ночь, но и утро, которое уже начиналось неправильно. Оделся так же на автомате.  Я спустился вниз, привычно замедлив шаг на последних ступеньках. Было тихо. Первым делом заглянул в гостиную, мельком глянув на телевизор. Экран был чёрным, пульт лежал на подлокотнике, диван не тронут. Потом прошёл на кухню, где на столе стояла пустая чашка. Значит, Виктор уже успел позаниматься и, вероятно, поднялся в комнату. Делать круг обратно наверх не хотелось. Чуть пожав плечами, я вышел из кухни, свернул в коридор, прошёл мимо лестницы и дошёл до входной двери. Но не успел толком её приоткрыть, как спустя секунду уловил ритмичные удары с правой стороны. Виктор был на веранде. Он стоял боком к дому, в одной футболке и спортивных штанах, в кроссовках на босу ногу. Рядом лежал полотенце, пластиковая бутылка с водой и пара гантелей, тех самых, что он привёз из Рокфорда ещё дней пять назад. Вес был приличный. Виктор поднимал их медленно, в ровном ритме, нарочно усложняя себе задачу: не спеша, с задержкой дыхания на счёте. — Готовишься к чемпионату по армрестлингу? — бросил я, закрыв дверь и щурясь от солнца. Виктор не отреагировал, только продолжил сгибать руки, точно проверяя, кто выдержит дольше: его бицепс или мой последний запас вежливости. — Не обязательно завидовать вслух, — спокойно заметил он. — Я просто хочу, чтобы ко мне в сорок всё ещё подходили знакомиться, а не только посочувствовать. — Ну, звучит вдохновляюще. Особенно для тех, кто утром ещё не завёлся. — Некоторые и к вечеру не заводятся, — фыркнул Виктор. Усмехнувшись, я подошёл к перилам и провёл пальцем по деревянной перекладине. — Я поеду снимать швы. — Поздравляю. Вернёшься без них или сразу с новыми? — По настроению. — Главное, чтобы без сюрпризов, — сказал Виктор и, наконец, мельком взглянул на меня. — Когда вернёшься? — После обеда. К двум, если повезёт. — Ну, будем надеяться. А то ты у нас мастер внезапных исчезновений. Я тихо рассмеялся уже после того, как спустился с крыльца, но всё же замедлил шаг и остановился на пару секунд. — А Феликс когда приедет? — Вечером, — бросил Вик. — Говорил, что заедет, как освободится. Мы уже, считай, на финишной прямой с этим трастом. — Почти, это как? — спросил я, вытащив ключ из заднего кармана. — Типа, «ещё неделя», или «сегодня всё подпишем»? Виктор поставил гантели на пол, выпрямился и вытер лоб полотенцем, лежавшим на деревянном столике. — Осталась пара формальностей. Одна из них требует твоего одобрения. Феликс уже выстроил основу. Внутри всё чисто: ни твоего имени, ни моей фамилии. Легализация через траст, как оказалось, вполне реальна. Если не сейчас, то когда? — Неужели, мать твою? — я вскинул брови. — А не ты ли собирался его придушить, когда он только заикнулся об этом? — Понятия не имею, о чём ты говоришь. — Ага, — усмехнулся я и направился к машине, кинув через плечо: — Надеюсь, ты не передумал. Потому что если этот ход окажется пустышкой, то мы всё так же продолжаем ловить воздух. Деньги есть, а веса у них ноль. Мне иногда кажется, что всё это время мы храним воду в решете и удивляемся, что не наполняется. Виктор на секунду замолчал. — Ну, может, хоть пару капель дотечёт до берега. — Главное, чтобы не до дна, — бросил я, подходя к машине. Мы с Виктором учились в одном классе, и в этом, пожалуй, заключалась вся ирония. Потому что, сколько себя помню, я никогда особенно не стремился к общению. Не то что с ним, а вообще. Мне проще было молчать, не встревать, не реагировать. Но вот Виктор был другим. Таких, как он, обычно называют заводилами, и это не преувеличение. Он вечно участвовал в каких-то школьных соревнованиях, носился по спортивному залу в майке с эмблемой команды, громко спорил с тренером, защищал младших, смешил девочек и ухитрялся быть везде. Даже в тех местах, где его не ждали, Виктор всегда светился. Он жил громко, ярко, не оставляя шансов тем, кто предпочитал скуку. Но всё изменилось, когда заболела его мать Оливия. Это началось в середине девятого класса. Сначала Виктор стал тише. Пропадал с тренировок, потом просто перестал на них приходить. У него потух взгляд, он пересел на заднюю парту, не отвечал, не смеялся. Его словно что-то выжгло изнутри. Оливия умерла в конце мая, аккурат под занавес учебного года. Виктор тогда окончательно закрылся, ушёл в себя. Помню это странное ощущение: все вокруг радовались предвкушению лета, ребята сбрасывали напряжение после экзаменов, обсуждали, кто куда поедет, кто с кем проведёт каникулы. Всё было залито солнцем, лёгкостью, каким-то наивным счастьем. А он просто не пришёл. Не появился на финальных тестированиях, на подведении итогов, даже на фотографиях с одноклассниками. Но никто и не требовал. Школа пошла ему навстречу. Кажется, даже директор лично подписал решение: везде зачёт, никаких пересдач.  К десятому классу Виктор вернулся уже другим человеком. Пустой, чужой, замкнутый. Всё, что раньше имело смысл: победы, сцена, веселье, дружба, пустые разговоры на переменах, подколы в раздевалке вдруг обесценилось. Эти последние школьные годы, которые обычно кажутся самыми важными, полными предвкушения и новых надежд, для него, похоже, ничего уже не значили. Школьные друзья, которые ещё недавно обступали Виктора в столовой или стояли в очереди, чтобы он расписался у них на футболке, вдруг отступили. С ним стало тяжело. Неловко. А может, просто страшно. Тогда к ним в дом переехала младшая сестра его матери Кассандра. Жила она в Ороре, и после похорон осталась, чтобы заняться Виктором. Как он сам говорил, тётка не заменила мать, но стала тем, кто дал ему опору. Впрочем, рассказывал он об этом не часто. Мы, вообще, редко вдавались в сентиментальности. Наверное, потому что в нашей дружбе с самого начала всё было построено на молчаливом признании чужой боли. Она просто совпала.  Если Виктор всегда брал своим шумом, вот этой неуемной школьной энергией, вечно в движении, с каким-то детским энтузиазмом, который почему-то не выгорал, то я был другим. Я любил заниматься, мне действительно нравилась школа, но не потому что был каким-то особенным отличником, рвался к знаниям или что-то в этом роде (хотя, по правде говоря, одна-единственная B в моём безупречном табеле слегка, ну… покалывала где-то в районе самоуважения). Просто дома было хуже. Каждые каникулы и выходные для меня были как наказание. Я, по-честному, мечтал, чтобы придумали закон о семидневной школьной неделе, а еще лучше, чтобы занятия шли до девяти вечера. Чем больше времени я проводил в школе, тем дольше мог не возвращаться туда, в тот ад, который официально назывался домом. В новом учебном году Виктора начали регулярно оставлять на дополнительные. Он не успевал ни по одному предмету, путался даже в самых элементарных вещах, терялся, когда нужно было связать два абзаца текста, и вообще смотрел на учебу как на какую-то непонятную и чужую ему систему, к которой он по ошибке оказался приписан. И вот тогда наш классный Линс Картер, сухой, угловатый тип в очках, у которого голос всегда звучал так, будто он одновременно раздражён, устал и немного насмешлив, подошёл ко мне после занятий и сказал, что я должен с ним позаниматься. Не попросил, не предложил, а именно сказал. Прямо, без обиняков: мол, пусть Виктор хотя бы не проваливает основные предметы, а ты ему поможешь, Хит, потому что ты единственный, кто может его вытянуть. Я тогда сдержанно кивнул, но внутри всё подкипело. Ладно бы Виктор просто плыл, ну бывает, нужно подтянуть базу, но тут не было никакой базы вообще, только обломки. Навёрстывать упущенное всегда труднее, чем начинать с нуля, и меня это раздражало, потому что я знал, чем всё закончится: я сижу, объясняю, трачу свои нервы, а человек всё равно проваливается обратно в свою невнимательность и вечную незаинтересованность. Но Картер, надо отдать должное, знал, на что давить. Он не начал уговаривать, не стал преподносить это как долг или дружеский жест. А просто, как бы между делом, пробросил фразу про то, что ты, Хит, можешь его понять, потому что вы с ним оба что-то потеряли, и, возможно, именно это и сделает из вас хорошую связку. Сказано было нейтрально, как будто даже не специально, но я сразу понял, зачем это вставлено. И это, чёрт подери, сработало. Не потому что я вдруг ощутил с Виктором мистическую духовную близость. Наоборот. Меня эта фраза взбесила. Я почувствовал, как что-то дернулось внутри, как старый шрам, который давно не тревожили. Тема матери была для меня слишком болезненной, и когда кто-то впрямую, пусть даже в полуслове, касался её, особенно вот так, используя как аргумент, я сразу напрягался, вплоть до злости. Мне не хотелось, чтобы её смерть становилась поводом для чего-то, даже если это «что-то» вроде благого дела. Но позже, когда я шёл домой и переваривал весь этот разговор, вдруг подумал: а если я буду заниматься с Виктором после школы, значит ли это, что я смогу возвращаться домой позже? Ответ, разумеется, был да, и как бы мне ни хотелось притвориться, что я всё ещё злюсь на манипуляции Картера, именно этот факт оказался решающим, потому что перспектива проводить больше времени вне дома привлекала меня куда сильнее, чем желание упираться. Меня подкупила не идея помощи, не дружба, не чувство долга, а самая банальная возможность отсрочить возвращение туда, где становилось невыносимо. Наверное, конкретно в тот момент я и дал своё согласие, пусть вслух и произнёс это чуть позже. Так я и оказался рядом с Виктором. Сначала мы просто сидели за одной партой, и я объяснял ему что-то по математике, потом по химии. Со временем между нами начали проскакивать короткие фразы: редкие, неуверенные, но всё же живые. Дальше наступил момент, когда мы уже просто молчали рядом, и вдруг оказалось, что это молчание больше не давит, не царапает, не вызывает раздражения. Оно стало… комфортным. А после этого, как-то незаметно, мы начали дружить. Не потому, что у нас было много общего или мы смотрели на мир одинаково, вовсе нет. Просто, наверное, иногда проще идти рядом с тем, кого тоже обожгло. Пусть по-своему, пусть не так сильно, но всё же до боли. Его тётя, Кассандра, которую он всегда называл не иначе как «Кэсс», спустя какое-то время вышла замуж. У неё родились двое детей, дочка по имени Леонор и сын, Майлз. Виктор не особенно вдавался в подробности, да и я не лез с расспросами, но, насколько я понял, у них сложились по-настоящему тёплые отношения. Кассандра женщина с характером, с добрым сердцем и, как оказалось, с прекрасным мужем, который не просто любит её и их общих детей, но и принял Виктора как собственного. Они действительно стали семьёй. Лет пять назад они переехали в Спрингфилд. Виктор долго уговаривал их выбрать Чикаго, настаивал, предлагал разные варианты, но почему-то в итоге они всё-таки остановились на столице. Он купил им большой, красивый дом, обеспечил всем, что только было нужно, вплоть до машины, ремонта и новой мебели. И продолжает помогать до сих пор, несмотря на упрямство Кассандры, которая всегда делает вид, что не нуждается в ничьей поддержке. При этом семья живёт не только за его счёт: и Кассандра, и её муж работают. Насколько я знаю, даже Майлз в свои неполные пятнадцать уже где-то подрабатывает. Виктор, конечно, ворчит, спрашивает, зачем всё это, если деньги есть, но, думаю, в глубине души ему приятно видеть, что они остаются самостоятельными. Леонор в этом году заканчивает школу, и, по словам Виктора, подумывает о том, чтобы стать дизайнером. Хотя, кажется, она всё ещё разрывается между архитектором и каким-то другим направлением, он сам уже путается.  Мы с ним не так часто обсуждали всё это, но я помню, как он однажды сказал, что Майлз тянется к нему, как к старшему брату. И в голосе его тогда была какая-то особая, нежная интонация. Я понял, что для Виктора это значит многое. Ему было важно это ощущение принадлежности, нужности, тепла.  В общем, жизнь у них идёт своим спокойным, ровным чередом. Пусть видятся они с Виктором не так часто, особенно с тех пор, как переехали в Спрингфилд, но связь между ними не теряется. Я знаю, он регулярно пишет, интересуется, звонит, а иногда и вовсе наведывается без предупреждения, с багажником, полным пакетов и коробок, как какой-нибудь уставший, но упорно оптимистичный Санта-Клаус вне сезона. Виктор редко говорит об этом вслух, никогда особо не делится всерьёз, но всё его лицо меняется, стоит только заговорить о родных. В голосе появляется что-то мягкое и неуловимое, а взгляд на секунду возвращается туда, где его всегда ждут. Наверное, в этом и есть суть семьи: иметь тех, ради кого хочется стараться, кому можно сделать что-то хорошее просто так, и знать, что куда бы ты ни ушёл, когда бы ни сорвался, тебе всё равно найдётся куда вернуться.  Таких людей я встречал очень мало. Честно говоря, иногда кажется, что только одного. В больницу я, конечно, влетел под конец смены Моргана, буквально за полчаса до его ухода. Пробки, мать их. По выражению лица доктора сразу стало ясно: он бы, пожалуй, предпочёл, чтобы я всё-таки не успел. Взаимная антипатия у нас возникла с первого дня моего появления в отделении, и с тех пор никуда не делась. Морган по-прежнему раздражал меня до зубного скрежета, а я, подозреваю, вызывал у него похожее по остроте чувство. Но, справедливости ради, дело он своё знал. Осмотр затянулся на сорок минут, дотошный, подробный и, как по мне, с изрядным количеством совершенно бесполезных вопросов. То ли для галочки, то ли просто ради садистского удовольствия. Сделали УЗИ, чтобы посмотреть, всё ли в порядке с сосудами и не появилось ли чего нового. Взяли общий анализ крови. Осматривали шов, тыкали, спрашивали, болит ли, жжёт ли, тянет ли. Ну тянет, конечно. Плечо то и дело ныло, не сказать, что сильно, но чувство не из самых приятных. Шов зажил хорошо, отёков и уплотнений нет. Рубец сам по себе аккуратный. Ювелирный, я бы даже сказал. В общем, полный чек-лист. А потом Морган выдал главное. Так сказать, вишенка на торте. Бандаж, сказал он, нужно носить ещё минимум неделю. А в идеале две. Честно говоря, от этого известия мне слегка подурнело. Надеялся, что хоть от этой штуки избавлюсь. Но увы, если я хочу вернуть подвижность руки и, как он выразился, не запороть всё заново, то придётся потерпеть. Плюс никакой серьёзной нагрузки ещё месяц. Внутренне я, конечно, хмыкнул. Всё, что у меня было из нагрузок за последнее время, это выкапывание ям в лесу и генеральная уборка в подвале. Можно ещё добавить психотерапевтические беседы с грызунами на складе в Рокфоре, хотя, пожалуй, это не считается. Так что в целом ничего нового. Через неделю снова возвращаться на осмотр. Надеюсь, без этих его двадцати допросов с нажимами. Я вышел из больницы не торопясь. На улице было прохладно, но без ветра, и в этом воздухе, как ни странно, было что-то чистое, хотя сам я чувствовал себя как человек, только что выползший из стерильной камеры. Медленно выдохнул, наощупь потянувшись к заднему карману брюк. Пальцы сразу нащупали мятый картон сигаретной пачки. И почему-то движение растянулось само собой, я нарочно не спешил, желая зависнуть в этой паузе, в странном промежутке между медицинским светом внутри и городским шумом снаружи. Достав сигарету, я прижал её к уголку рта, поджёг и затянулся глубоко, до самого дна, и лишь спустя пару секунд осознал, как странно тихо стало внутри. Ни голосов, ни обрывков мыслей, ни злости, ни тревоги, ни даже раздражения. Просто тишина. И это было странно. Даже подозрительным. Я давно себя не ловил на ощущении, что мне не нужно о чём-то думать, не нужно ни с чем спорить внутри, ничего удерживать или подавлять. Наверное, сказывалось всё это дерьмо, которое я пил последнюю неделю: таблетки, капли, особенно снотворные, от которых сон приходил быстро и так надёжно, что казалось, кто-то с пультом в руке просто нажимал кнопку «выключить» и я уходил в темноту, не успев даже подумать. Я затянулся ещё раз, медленно, не отрывая взгляда от стоянки, где скучали машины. И в эту секунду, конечно же, у меня в кармане завибрировал телефон. Вибрация была особо неслышной, но до жути назойливой, словно комар, зависший у самого уха. Я чуть прикрыл глаза, надеясь, что если не двинусь, то оно само исчезнет, как призрак, который устанет и уйдёт. Но нет. Он продолжал гудеть. И момент был уже безнадёжно испорчен. С раздражением я потянулся к карману, внутренне убеждённый, что это Феликс. Рано приехал, как всегда, не дождётся, или опять у него, сука, миллион бухгалтерских срочных задач. Или может, Виктор. В его духе позвонить в самый неудобный момент, чтобы попросить купить что-нибудь по дороге. Ну а кому охота выбираться в магазин, если до самого близкого ехать не меньше получаса? Я глянул на экран и на секунду замер. Номер был снова неизвестный. Сначала чуть помедлил, решал, стоит ли вообще брать. Но всё-таки нажал ответить, потому что не исключено, что это из больницы. Что-то могли забыть, не успеть отдать, назначить какой-нибудь анализ или обследование. С этим местом ничего нельзя исключать. Я поднёс телефон к уху и узнал голос уже на первом слове. — Можно официально поздравить с выздоровлением, Хит? Атила. Мне нужно было не выдать удивление, хотя оно было немаленьким. Откуда у него мой номер, догадаться несложно, тот же помощник Фьюри мог поделиться контактом. Но то, что он решил позвонить сам, да ещё прямо сейчас, у порога больницы, было из разряда наименее ожидаемого. Либо ему тоже сообщили, что мне сегодня снимают швы, либо… — Куда помахать? — лениво произнёс я. — Наверняка где-то рядом стоят ваши люди. Вы только скажите, я не против. Можем даже совместное фото сделать. Он хохотнул.  — На самом деле никаких людей, Хит. Ну, разве что один. — Дайте угадаю. Этот заносчивый придурок Морган? — Думаю, до твоей заносчивости ему ещё далеко, — в голосе слышалась усмешка. — Но да, если тебе действительно интересно, это он. — Благодарю за откровенность, — бросил я, закуривая. — Так чем обязан такому звонку, мистер Де’Лоренте? — Хотел бы услышать твои предположения. — Да вы что? — я ухмыльнулся. — Ну, например, подписать бумаги, где будет официально указано: если я открою рот, то получу пулю в лоб? Молчание. — У меня вариантов с сотню. Могу продолжать до следующего утра. Готовы? — Ох, нет, боюсь, мои уши не выдержат этого. Что ж… к твоему счастью или сожалению, всё куда проще. На самом деле я хотел пригласить тебя на ужин. — Отличная идея, — хмыкнул я, стряхивая пепел. — Если так подумать, грохнуть меня на вашей территории куда удобнее. Как минимум, следы проще убрать. Да и свидетелей никаких. — Сомневаюсь, что даже это тебя бы напугало. Но нет, это просто ужин.  Я прищурился. — Звучит подозрительно невинно. А в конце я получу медаль и торжественные аплодисменты? — Я знаю, что ты не тот человек, который принимает благодарности, Хит, — не спеша произнёс Атила, игнорируя насмешку. — И я понимаю, что ты не считаешь себя ни героем, ни спасителем. Ты вообще, как я заметил, с трудом терпишь любое внимание. Но если я всё ещё живу, то лишь потому, что ты был рядом. Я промолчал. Сигарета вдруг стала невкусной. — Вот поэтому, — продолжил он мягко, — я бы хотел, чтобы ты пришёл. Будут только свои, никто лишний. — Он на секунду замолчал. — Никаких фанфар. Я помню, ты не любишь всю эту показушную суету. — С вами, это с кем? — спросил я, выдыхая медленно, чтобы не выдать раздражения. — Моя семья. — Нет, спасибо, — отозвался я, слишком быстро. — Мне вполне хватило вашего отеля и всей этой шумной оперы. Даже если вы и обещаете «без фанфар», знаете ли, я вам всё равно не особо верю. — Зачем мне врать? Это просто наш дом, обычный вечер, ужин среди близких. И ты, если согласишься. Я посмотрел в сторону парковки, машин становилось всё меньше. Пахло влажным асфальтом, и только когда сигарета догорела до фильтра, я заметил, что начал моросить мелкий мокрый снег. Он ложился на капоты и таял почти сразу. — Я не умею быть «гостем», мистер Де’Лоренте. В лучшем случае… раздражённый наблюдатель. — А я не жду от тебя ничего, кроме того, чтобы ты просто был. Считай это моим упрямством, если хочешь.  Секунда тишины. В телефоне зашуршало, он отвёл телефон в сторону и что-то кому-то сказал. А потом спросил, снова обратившись ко мне: — Подумаешь? Я выбросил окурок, засунул руки в карманы и не ответил. Под кожей медленно расползалось то ли злость, то ли что-то более отвратное, похожее на усталость от чужих ожиданий. Все эти разговоры о семье, личные приглашения, признания и благодарность, звучали не мне, а тому, кем я должен был быть в его глазах. И, наверное, именно это мешало мне по-настоящему разозлиться.  — Подумаю, — отозвался я. — Как-нибудь… Если не сдохну от скуки раньше. — Скучно не будет, — пообещал Атила. — Мои близкие не из молчаливых. — Прекрасно. Как раз того и не хватало в моей жизни, пары доброжелательных взглядов и вопросов вроде «а что вы ощутили, когда пуля пробила ваше плечо?». Прямо чувствую, как душа поёт от счастья. — Никто не будет задавать тебе таких вопросов, — отрезал он. — Ещё один повод насторожиться. Молчание. Вдалеке хлопнула чья-то дверь, из динамика парковки донёсся механический голос, мимо с рёвом пронеслась машина. Что-то в этих звуках изменило воздух вокруг, и стало ясно, что разговор подходит к концу. — Ладно, — выдохнул я, прерывая молчание. — Допустим, я подумал. И если вдруг случится какой-нибудь катаклизм, скажем, отключат свет во всём городе, и не останется ни одной причины сидеть дома, я, быть может, даже выберусь на ваш ужин. — Значит, рассчитывать на тебя можно?  — Подумаю над этим. Хотя не обещаю. — Ужин в воскресенье. Семь вечера. Мой водитель заедет за тобой, только скажи куда. — Я сам. Вдруг передумаю, а ваш водитель уже тут как тут. — Как скажешь, — ухмыльнулся Атила. — Ну что, — хмыкнул я, желая поскорее закончить разговор. — Считайте, что мне официально нечем заняться в воскресенье. — Спасибо, Хит. — Не стоит. Я убрал телефон в карман и на минуту застыл. Ветер стал холоднее, в лицо потянуло сыростью, а снежный дождь усилился и продолжал сыпаться, как пыль. Ещё совсем недавно небо было ясным и прозрачным, с тонким золотом на крышах и стекле. Теперь оно помутнело, словно кто-то прошёлся по нему грязной щёткой. День продолжался, как ни в чём не бывало. Ни намёка на разговор, ни тени от приглашения, ни этой тонкой, назойливой попытки снова впустить меня в чужую жизнь. Часть меня уже знала, что я всё равно пойду. Но вслух я этого не признал.