Траектория боли, которой мы стали

Я почти был уверен, что пойду. Во время телефонного разговора ещё немного колебался, но в глубине себя уже знал, скорее всего, соглашусь. В конце концов, это просто ужин. Формальная вежливость, благодарность за то самое «спасение». Но с утра воскресенья это уверенное «пойду» уже не казалось мне таким очевидным. С каждой минутой оно начинало расплываться, размываться, терять очертания, как тень на стекле, пока я сам не понял, что буквально натягиваю на себя это решение, как чужую, неудобную одежду. К полудню я уже ходил по дому, выискивая себе оправдание, хотя сам всё давно решил. Интерес к ужину в особняке Де’Лоренте стремительно угасал. И чем ближе было к семи, тем сильнее я ощущал это нежелание. Оно не просто росло, оно гудело внутри, всё во мне кричало против. Когда на часах пробило шесть, всё стало окончательно ясно. Я не еду. И дело вовсе не в лени, слабости или боли, и уж точно не в том, что плечо до сих пор покалывает там, где ещё недавно были швы. Просто в какой-то момент я понял, что не хочу быть пешкой. Не имею никакого желания приходить по его зову, улыбаться, слушать этот наигранный тон и гадать, где заканчивается театр и начинается игра на поражение. В этом ужине было что-то странно подозрительное. Я ощущал это на уровне интуиции, не как жест благодарности или попытку сблизиться. Скорее как нечто иное, куда более настораживающее. Я не знал Атилу достаточно хорошо, но был уверен, что он не из тех, кто делает что-либо без причины. Я всё чаще ловил себя на мысли, что, возможно, стоит встретиться с Фьюри. Лично. Найти повод, подобрать предлог, хотя бы попытаться заговорить. Не для того, чтобы в лоб спросить: «А что вас связывало с Мадлен Рэй? Она, кстати, моя мать», а чтобы подойти аккуратно, издалека. Примерный план уже начал выстраиваться в голове. Фьюри человек старой закалки, и я примерно понимал, как к нему подступиться. Если шанс узнать правду о матери всё ещё существует, то он, скорее всего, где-то рядом. И вполне возможно, что давно живёт у него в голове. Но уж точно не за ужином у Атилы. Виктор, конечно, заметил мои колебания. Я и сам бы понял это, если бы взглянул на себя со стороны. Сгорбленные плечи, пальцы, отбивающие ритм по столешнице, взгляд, нервно скользящий по углам, выискивая в них выход, прячущийся в паутине, трещинах и облупленной краске. Друг выслушал моё «я не поеду» без слов, а потом подошёл ближе и произнёс с той спокойной уверенностью, с какой говорит человек, точно знающий, что его услышат. — Сейчас не имеет значения, чего именно хочет от тебя Атила. Всё это не важно. Мы с тобой хотим другого: докопаться до самой сути, до той черты, с которой всё началось. Так что просто сделай то, что всегда умел… сыграй. Прими нужную роль, поверь в неё, как делал не раз. Сделай это так, как умеешь только ты: приди на ужин не как сын Сериз, а как Хит Азра. Улыбнись, произнеси нужные слова, войди в их дом так, будто тебе там действительно рады. Даже если ничего не выйдет, это уже станет первым шагом. Виктор говорил без давления, но всё во мне ощущало, что это приказ. Мягкий, дружеский, но всё же приказ. Но, самое важное, я понял, что он прав. Потому что отказаться сейчас означало бы признать, что я даже не пытался. А я ведь уже сделал слишком многое, чтобы понять, кем была моя мать. Так почему бы не пойти дальше и не сделать ещё один шаг. Одевался я через силу, понимая, что иду не на ужин, а в западню. Вышел из дома за пять минут до семи, как-то вяло, с тем самым настроем, когда каждый жест чуть замедлен, а движения напоминают ритуал, а не спешку. Завёл машину и выехал на пустую трассу, уходящую вдаль, в расплывчатые оттенки воскресного вечера. Уже за рулём зачем-то открыл на телефоне геолокацию, ту самую, которую мне прислали ещё в пятницу. Без текста или каких-то дополнений, просто метка от неизвестного номера. И всё же открыв её, я задержал взгляд на экране, хотя и без того знал, где находится особняк Де’Лоренте. Несколько месяцев назад мы пытались понять маршруты Кросмана, следили за его передвижениями, изучали, куда он ездит и откуда возвращается. Тогда я и выяснил примерное местоположение. Впрочем, даже без всего этого, фамилия Де’Лоренте была бы достаточной, чтобы легко найти точку на карте. Дом стоял в стороне от любых населённых точек, на открытом участке земли, где не было ни леса, ни соседей, ни плотной застройки, оставлен посреди ровной пустоты. Его ничего не окружало. Одинокая конструкция посреди широкого безмолвия. Я ехал неторопливо, нарочно растягивая секунды. Мотор гудел мягко, дорога под колёсами текла еле слышно. Вокруг не было ни людей, ни указателей, ни светофоров, только асфальт, плавно врезающийся в линии леса и пересекающий редкие снежные поля. Спустя пятнадцать минут дорога свернула в сторону и вывела к высокому ограждению. Чёрные громоздкие ворота, по обе стороны которых стояли люди: двое снаружи, один в будке справа. Все в чёрной форме, неподвижные и молчаливые. Я подъехал, выровняв машину по линии. Уже готовился к дежурным вопросам, к просьбе выйти, открыть багажник или предъявить документы, мало ли, может им стало скучно. Но никто ничего не спросил. Ворота начали распахиваться сами, через несколько секунд после того, как я притормозил. Похоже, их уже предупредили, и лишние вопросы никого не интересовали. За оградой тянулась длинная прямая полоса аллеи, гладкой и ухоженной, с чёткими краями и тенями от елей, выстроившихся по обе стороны. Впереди, на краю видимости, угадывались очертания особняка. Я прибавил немного скорости и поехал вперёд, с тем самым ощущением, когда каждый следующий метр приближает тебя к чему-то, что изменить уже нельзя. Первые детали стали проступать почти сразу. Сначала взгляд зацепился за вытянутый бассейн, уходящий вглубь участка, метра на двадцать. Его поверхность была накрыта тёмным защитным покрытием, под которым спала застывшая гладь тонкой льдины. Ступенчатые мозаичные борта придавали бассейну вид декоративной водной дорожки, вытянутой вдоль двора. Чуть поодаль возвышался массивный фонтан, сложенный из серого камня и похожий на многоярусный свадебный торт. По обе стороны переднего двора чётко подстриженные кусты тиса, деревья и ели, стоявшие, как в почётном карауле. Многие из них были обнажены, без листвы, с бледными, хрупкими ветвями. Тем не менее, ни снега, ни слякоти во дворе не было. Каменные дорожки и тропинки были выложены безупречно. Не удивляюсь, если окажется, что сантиметр территории обрабатывали вручную. Правее виднелась закрытая стеклянная терраса. Дальше, по левой стороне, можно было заметить несколько скамеек и чёрных чугунных урн. Пространство было одновременно просторным и выверенным до мелочей, в нём не было ни одной лишней детали. Особняк представлял собой обширное высокое поместье. Несмотря на то, что дом было всего двухэтажным, это не мешало ему быть неприлично огромным. Построенный полностью из серо-коричневого камня, с крышей глубокого, почти чёрного цвета, он производил впечатление тяжёлой, монолитной конструкции, которая больше напоминала крепость, чем жилой дом. Широкие высокие окна в строгих тёмных оправах. В центре возвышался открытый балкон, уходящий вперёд, как сцена. Нижний уровень переходил в каменную веранду, от которой вверх вели широкие ступени. Кованые фонари, развешанные по всей территории, от дорожек до лестницы и входа, мерцали в лёгкой дымке, как отблески затухающего дня. Из окон лился тёплый свет. Он не был ярким, не звал внутрь, не обещал уюта. Скорее напоминал, что дом не спит. И что кто-то внутри уже ждёт. Я заглушил двигатель прямо чуть дальше фонтана, и отбрасывая лишние мысли, не спеша открыл дверь, выбираясь наружу. Первым делом заметил двух охранников у входа, ближе к веранде. Такая же чёрная форма, прямые спины, ни малейшего движения. Ещё один стоял чуть дальше, ближе к краю бассейна. Никто не посмотрел в мою сторону, не спросил, кто я и зачем приехал. И это, надо признать, успокаивало. Захлопнув за собой дверь машины, я сразу понял, насколько громко это прозвучало в ночной тишине. Хрустнуло, как по сухой скорлупе. До входа было не меньше пятидесяти метров. Длинная дорожка, пустая, ровная, как вымеренная по линейке. Без лишней спешки, я потянулся к заднему карману брюк, достал пачку сигарет, вытряхнул одну и закурил. Глубокая затяжка только подчеркнула тяжесть в груди. И потом, медленно, с тем ленивым ощущением, неся на себе целую тонну, я направился к дому. Почти не шёл, а тащился, не торопясь, надеясь, что за оставшиеся шаги мир успеет передумать и вернуть меня на пол часа назад. Несмотря на все свои нарочитые попытки замедлить происходящее, растянуть лишние секунды, сделать путь чуть длиннее, веранда, как назло, не отдалялась. Она только приближалась. Неумолимо. Даже эта неторопливая походка и эти показные затяжки, не спасали от приближающегося момента. Ступеньки встретили глухим откликом подошв, когда я, наконец, поднялся. Прошёл мимо двух охранников у входа, и задержался в двух метрах от двери. Она была широкая, двойная, с плавным арочным сводом и коваными элементами, за которыми угадывалось плотное матовое стекло. Я остановился, сделал ещё одну затяжку. Потом вторую. Кожа на руках уже покрылась мурашками, где-то под лопатками чувствовалась зябкость, но я всё же стоял. До фильтра оставалось совсем немного, но почему-то хотелось докурить до конца. Пальто я всё-таки взял, но оставил в машине. Где-то внутри себя даже отметил, что, возможно, поступил правильно. Если вдруг захочется убраться отсюда побыстрее, по крайней мере, не придётся ждать, пока кто-нибудь пойдёт и принесёт мою верхнюю одежду. Именно на этих мыслях дверь передо мной распахнулась. На пороге появилась женщина лет пятидесяти, невысокая, в чёрном платье с аккуратно собранными волосами и немного полноватым лицом. Добрые глаза, тёплый голос, в котором звучала раздражающая забота. Я сразу понял, кто она такая. Домработница. — Сэр, вы же замёрзнете, — спохватилась женщина слишком учтиво. — Проходите же внутрь, все уже вас ждут. Я не ответил. Да и не знал, что можно сказать в такой момент. Просто слегка кивнул и сделал очередную затяжку. Обернулся в сторону двора, на секунду задумался и только тогда заметил, что на веранде почему-то не было ни одной урны. У скамеек, где-то вдалеке, виднелась парочка, но идти к ним через весь двор совсем не тянуло. Я выдохнул дым, опустил взгляд на сигарету и, не особенно стесняясь, метнул её за перила в темноту. Да, не слишком культурно. Но в следующий раз пусть поставят урну там, где люди действительно могут задержаться. Женщина всё ещё терпеливо держала дверь, хотя в этом уже не было необходимости. Скорее, это был отточенный жест, больше по долгу службы, чем из личной вежливости. Но всё же я сделал несколько шагов быстрее, чем собирался, просто чтобы поскорее миновать этот момент, избавить её от неловкости и самому не задерживаться. Оказавшись в просторном холле, я почувствовал, как прохлада снаружи постепенно уступает теплу дома. Позади меня дверь мягко захлопнулась. Под ногами глухо отозвались тёмные лакированные доски, покрытые ковром с густым, ворсистым узором. Песочные стены были чуть шероховатыми. В углах, немного выше дверных проёмов, проступали фрагменты фресок: тонкие, выцветшие линии лозы. Сверху свисала люстра с тёплым матовым светом, который разливался бликами по потолку. Слева от входа во всю стену тянулось массивное зеркало в тяжёлой металлической раме с патиной. Рама была тонко кованой, с виноградными завитками по краям и намёком на старую бронзу. В центре высокий консольный стол, на нём большая ваза, почти амфора, из которой свисала густая зелень, длинными стеблями касающаяся ножек. Всё это вместе: и камень, и дерево, и свет, создавали ощущение чего-то почти средиземноморского. Выше, ближе к потолку, на стенах висели большие расписные тарелки из грубой глины. В этом доме явно любили уют, выставленный напоказ. Прямо напротив входной двери тянулась широкая лестница, с деревянными ступенями и коваными балясинами, уходящая вверх и разветвляющаяся по обе стороны второго этажа. Я на секунду замер, провёл взглядом по перилам, по теням на стенах, по гладкому, как полированный орех, полу.  — Сэр, прошу за мной, — прозвучал за спиной голос домработницы. Я кивнул и пошёл вслед за женщиной. Мы свернули вправо, вглубь дома, и уже через несколько шагов я оказался в гостиной, которая по размерам легко могла конкурировать с холлом. Пространство распахивалось передо мной сразу: справа витражные окна от пола до потолка, за которыми стелился сумеречный свет, окрашивая стекло в охру. Слева длинный кожаный диван, обитый плотной гладкой кожей, глубокого кофейного цвета. Несколько кресел, невысокий столик между ними, опять ковёр: густой, массивный, с теми же тёплыми оттенками и персидскими узорами. Весь этот дом был заточен под осень, с тонким намёком на старую Италию. У дальней стены потрескивал камин. Живое пламя мерцало на камне, создавая игру света. Вдоль стены множество картин, что-то дорогое, но, вероятно, без настоящей душевной ценности. Просто интерьер. Над гостиной открытая галерея второго этажа, с теми же коваными перилами и, конечно же, деревянными колоннами. Я скользнул взглядом по ним и невольно усмехнулся. Видимо, у семейства Де’Лоренте была какая-то необъяснимая тяга к колоннам. У входа, внутри, снаружи, в отеле… Либо архитектор был с навязчивой идеей. Ну, а в центре комнаты… они. Семья Де’Лоренте. Устроившиеся с идеальной непринуждённостью, как на театральной репетиции. Мягкие кресла, бокалы в руках, ровные позы, отточенные взгляды. Я почувствовал, как в моём животе что-то медленно и туго сжимается, как перед долгим, хорошо отрепетированным спектаклем. Первым меня заметил Атила. — Хит, — произнёс он с еле заметной улыбкой и поднялся с кресла, делая шаги мне навстречу. — Я уже собирался отправить кого-нибудь за тобой. Я чуть приподнял брови. — Неужели вы уже выяснили, где я живу? Он пожал мою руку, легко и дружелюбно. — Пока нет. Этот вариант я оставил про запас, на случай, если бы ты отказался. — То есть… всё же не знаете? — уточнил я с тем же вежливым тоном, как бы продолжал игру, но вгляделся чуть внимательнее, на всякий случай. Мало ли. Прежде чем он успел ответить, за его спиной раздался голос: — Нет, — вмешался Майкл, — не знаем. — Отец Сарады стоял у камина, с руками в карманах, и теперь вышел к центру гостиной, чтобы попасть в линию взгляда. — И, признаться, нам это не особенно нужно. Или у вас есть что скрывать? Я заметил, как Атила скользнул взглядом в сторону сына, но не сказал ни слова. — У меня вообще много чего есть, но вряд ли вам это будет интересно, — натянув слабую улыбку, непринуждённо ответил я. — Хотя кто знает, вкусы у всех разные… Так что если вам вдруг понадобиться список, только скажите. С удовольствием подготовлю. Повисло секундное молчание. — Майк, даже не пытайся, — с довольной улыбкой отозвался Фьюри, неторопливо поднимаясь с дивана. Рядом с ним, чуть запоздав, поднялся плотный, полноватый мужчина с карими глазами. — Этот парень не из тех, кого можно поддеть парой слов. Проверено лично. — Это точно, — ухмыльнулся Атила. — С виду спокойный, но за словом в карман не лезет.   Фьюри подошёл ближе и уже потянулся, чтобы привычным жестом хлопнуть меня по плечу, но в последний момент осёкся. Рука повисла в воздухе, наткнувшись на невидимую преграду в виде бандажа, и только потом он аккуратно опустил ладонь на левое плечо, едва касаясь. — Давно не бывало, — изучающе произнёс мужчина, остановившись рядом с Атилой, — чтобы я столько слышал о человеке, с которым даже не был знаком лично. Я чуть наклонил голову в сторону, отвечая с привычной полуулыбкой. — Остаётся надеяться, что вы не поверили всему, что услышали. Он тихо усмехнулся. — Всему нет. Только тому, что звучит убедительно. Фьюри, стоявший чуть поодаль, хмыкнул, наверное, собирался вмешаться, но передумал. Его взгляд устремился от Атилы ко мне, и в нём читалось лёгкое одобрение. Кажется, он уже знал, чем закончится этот вербальный поединок, и наслаждался процессом. — Калум Ральфс, — добавил мужчина, подходя ближе и протянув руку. — Рад встрече. — Хит, — коротко представился я, отвечая на рукопожатие.  На миг между нами повисло молчание. Почти располагающее, но с оттенком чего-то иного, более настороженного. В гостиной, кроме нас, никого не было. Только Майкл всё ещё стоял у кресел, чуть поодаль, и, судя по выражению лица, происходящее его не особенно радовало, если не сказать, вовсе не интересовало. Он не вмешивался, не пытался поддержать разговор и даже не смотрел в нашу сторону. Это молчаливое безразличие, впрочем, не выглядело показным. И тогда он уверенно прошёл мимо, направляясь к выходу из комнаты. — Думаю, нам уже пора последовать примеру Майкла, — сказал Фьюри, оглядывая гостиную с театральной усталостью. — Ужин, подозреваю, давно остывает от нашего остроумия. — Или пока Эсме не передумали нас кормить, — пробурчал Калум. Фьюри тихо рассмеялся, и оба они в каком-то негласном согласии направились к выходу из гостиной. — Вы идите, — произнёс Атила чуть тише. — Мы сейчас подойдём. Он говорил так, словно фраза касалась не только его самого. И я сразу понял, кого Атила имел в виду, даже не посмотрел в мою сторону. Это «мы» прозвучало достаточно ясно, чтобы не оставить сомнений: речь шла о нас обоих. Что именно он собирался сказать или показать, я не знал. Однако это короткое, небрежное приглашение заинтриговало. В прочем, я уже был готов ко многому, только бы этот вечер не оказался напрасным. Хуже всего было бы уехать с тем же, с чем и приехал. Когда остальные ушли, в комнате повисло немного неловкое молчание. И только потрескивание дров в камине не позволяло тишине стать окончательной. Атила по-прежнему стоял в метре от меня. На секунду он машинально провёл пальцами по своей густой седой щетине, явно задумался или что-то прикинул. Затем, всё ещё не глядя в мою сторону, уставившись куда-то вглубь огня, вдруг спросил: — Не заметил, что чего-то не хватает? Вопрос прозвучал странно. Я медленно покачал головой, всё ещё не до конца понимая, к чему он ведёт.  — Идём. Я не стал переспрашивать. Просто последовал за ним, наблюдая, как Атила уверенно идёт вдоль гостиной, под балконом второго уровня, и выходит в широкий проход. Мы миновали широкую арку и оказались в не менее просторном коридоре со сводчатым потолком, уходившим вглубь, напоминавшим тоннель. Под ногами простирался ровный паркет, а песочные стены подсвечивали бра. Между ними висели картины в резных рамах, чередуясь с закрытыми дверями. Скоро коридор сузился. Света стало меньше, и шаги Атилы начали гулко отдавать в ушах. Где-то слева уходила вверх лестница, но он не остановился. Пройдя мимо, свернул направо и повёл меня вниз, по узким каменным ступеням, ведущим в цокольный этаж. Становилось прохладнее. Мы прошли вдоль винного погреба: за кованой решёткой тянулись ряды деревянных полок, заставленных бутылками в пыли. В воздухе стоял густой запах дуба, старого вина и землистого подвала. В дальнем углу, в полумраке, различались массивные бочки, а на отдельной полке, аккуратно выложенные в коробках, лежали дорогие сигары. Всё  было частью какого-то давнего уклада, бережно сохранённого и ни на миг не нарушенного временем. Мы подошли к тяжёлой двери с коваными петлями и латунной ручкой. Атила распахнул её без усилий, ступая внутрь. Я вошёл следом.  Это был кабинет. Просторный, квадратной формы, с высоким потолком и несколькими книжными шкафами вдоль стен. В центре стоял массивный письменный стол, рядом пара кресел. В углу горел торшер, отбрасывая тускловатый свет, который едва освещал часть комнаты. У дальней стены тлел камин. Почти погасший, но ещё живой, с редкими, медленно гаснущими искрами в углях. Всё здесь выглядело обжитым, но тщательно упорядоченным, как в музее, где хозяин не терпит, когда что-либо трогают без спроса. Я прикрыл за собой дверь и остался стоять на пороге, выжидая. Атила обошёл стол, выдвинул один из ящиков и, порывшись внутри, достал что-то металлическое. Сквозь свет торшера блеснул знакомый отблеск. Я сделал пару шагов вперёд. Он подошёл чуть ближе, приподнял предмет за самый край, и тонкая цепочка свободно повисла между его пальцами, колеблясь в воздухе. Крохотный кулон, подвеска, потускневшая от времени, но до боли узнаваемая. — Красивое украшение, — произнёс Атила, глядя прямо на меня.  Я машинально потянулся к ключице. Пальцы наткнулись на пустоту. Только сейчас осознал, что всё это время ходил без неё. Без той самой цепочки, которую не снимал годами. — Откуда это у вас? — выдохнул я. Вопрос, заданный почти шёпотом, прозвучал жёстче, чем мне хотелось. Атила не ответил сразу. Взгляд его оставался спокойным, но в голосе дрогнул едва заметный интерес. — Удивительно, как порой вещи находят путь обратно. Или просто попадают не туда, куда изначально были предназначены. — Вот и я хотел бы знать, откуда она у вас. — Сорвалась, когда мы везли тебя в больницу, — Атила пожал плечами. — Думал, ты обрадуешься. Или мне стоило бросить её под сиденье? — Очень тронут, — произнёс я ровно. — И буду признателен ещё больше, когда она окажется у меня в руках. Его губы тронула слабая улыбка. — Конечно… — цепочка ещё раз скользнула между пальцами Атилы. Он будто колебался, замешкался на секунду, но всё же протянул её мне. — Забирай. Цепь легла в ладонь, немного прохладная, с чуть заметным изгибом, повторяющим контур моей ключицы. Я сажал её в кулаке и, не разглядывая, сунул в карман брюк. — Так значит она твоя?  — Это не ваше дело.  Атила вздохнул.  — Хит, я не из тех, кто склонен вмешиваться в чужие дела, а уж прикасаться к тому, что мне не принадлежит тем более. Просто… — Атила перевёл на меня взгляд. Короткий, без вызова, скорее сдержанный, проверяя, уловлю ли я суть. — Эта вещь показалась мне слишком знакомой. — Ценю вашу откровенность, мистер Де’Лоренте. Но, похоже, вы всё-таки ошиблись.  — Возможно… — прищурился он. — Но есть вещи, которые невозможно забыть. Даже если очень хочешь. Я молчал. Что-то внутри сжалось, как отдалённое эхо чужого прошлого, вдруг шагнувшего слишком близко.  — Как думаешь, вещи выбирают кому принадлежать? — Сомневаюсь, что у них есть выбор, — ответил я. — Обычно это делают за них. — Но есть такие, которые возвращаются. Даже спустя годы. — Это просто металл, — пожал я плечами, — и память. Ни то ни другое не обладает волей. Он чуть усмехнулся, но без веселья. — Иногда память сильнее воли. — В таком случае, лучше о ней забыть, — отрезал я. — Особенно если она чужая. — Знаешь… иногда что-то из прошлого возвращается не для того, чтобы напомнить, а чтобы испытать. Я сжал пальцы, ощущая, как виски сдавливает тугим, пульсирующим обручем. — И каков результат? — Пока неизвестен, — голос Атилы стал настороженнее, а глаза забегали. — Но, должен признаться, я не решаюсь представить последствия, если окажется, что я не ошибся. — Тогда, возможно, лучше продолжать считать, что ошиблись. Ради всех.  Обратно мы шли тем же маршрутом, но на секунду мне показалось, что коридоры сместились. Те же повороты, но уже не такие, как раньше. Уже на выходе из гостиной, в кармане брюк завибрировал телефон. Я остановился. Атила, идущий впереди меня на пару метров, прошёл дальше, в соседнюю комнату откуда доносились смех и разговоры. На экране вспыхнуло имя Феликса. Что ему вдруг понадобилось? Написав короткое «позже», я включил авиарежим. В этот момент моё внимание привлёк мальчик лет десяти. Он сидел на лестничных ступеньках и раскладывал фигурки на маленькой шахматной доске. Подняв голову, он сразу заметил меня. — Вы в шахматы умеете? — спросил он, не вставая.  — Умею, — кивнул я. — Но давно не играл  — Так говорят все, кто боится проиграть. Я чуть приподнял бровь, подойдя ближе. — А ты, я смотрю, уверенный в себе соперник. — Ага… Даже если проигрываю, делаю вид, что так и планировал. — И часто ты проигрываешь?  — Иногда приходится, — буркнул он. — Иначе никто не станет со мной играть, а это скучно. — Хитро. — Дедушка говорит, это стратегия. — И как она работает? — спросил я, наблюдая, как мальчик двигает ладью. — Ну… первые одну-две партии нормально. А потом надоедает, и я играю по-настоящему. После этого они уже не хотят со мной играть. Говорят, что это нечестно… Но я же не могу вечно делать вид, что проигрываю. — Тяжело быть гением, — хмыкнул я. — Тебя как звать? — Ливай. А вас?  — Хит. Я усмехнулся, чуть выпрямившись и уже собирался пойти дальше, как мальчишка меня остановил: — А что это у вас? — спросил он, кивая на плечо, откуда из-под чёрной футболки-поло выглядывал рукав бандажа. — Выглядит неудобно. — Ты прав. Штука не из приятных. — А зачем тогда?  — Скажем… профилактика. — Проф… профилактика? — переспросил Ливай, нахмурившись. Похоже, слово его немного смутило. — Облегчает боль, — пояснил я, глядя, как Ливай размышляет над ответом. — А… — протянул он. — Теперь понял. Вы, наверное, с кем-то подрались? — Можно сказать и так. — Значит… вы проиграли? — Не всегда тот, кто ранен, проигрывает, — ответил я. — Ты удивишься, как часто побеждают те, кто едва держится на ногах. Мальчик кивнул, задумчиво поводя пальцем по шахматной доске. — А вы кого-нибудь защищали? — спросил он вдруг, подняв взгляд. — Папа всегда говорил, что я должен быть сильным. Умел постоять за маму и сестру. Но он уехал. Бабушка говорит, у него работа где-то очень-очень далеко. Я просто кивнул, не найдя в себе нужных слов. Ливай говорил о своём отце так, как говорят о человеке, который однажды вернётся. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь. Это не напоминало прощание. Это было ожидание, которое каждый вокруг, видимо, не решился разрушить. Ни мать, ни бабушка, никто не сказал ему, что отец мёртв. Да и как такое вообще объяснить ребёнку? Сказать: «Папа ушёл за сигаретами и не вернулся». Или: «Его сбила машина на перекрёстке, когда он перебегал на красный». А, может: «Он задохнулся во сне». Что-нибудь вроде: «Произошёл несчастный случай, но тебе пока лучше этого не знать»... Любая из этих сказок звучит человечнее, чем то, что было на самом деле. Шесть выстрелов. Асфальт, залитый кровью. Мгновенная смерть. Но всё это теперь навсегда останется между строк. Потому что человек, который нажал на спуск, стоит рядом и смотрит на этого мальчика, слышит его голос и знает, что он никогда не узнает правду. Что я должен чувствовать? Сожаление, злость, раскаяние? Наверное. Но внутри было тихо. Не было ни боли, ни облегчения. Только пустота. — Он даже не звонит… Наверное, там со связью проблема, — Ливай передёрнул плечами. — А я… я иногда перед сном с ним разговариваю… Ну, в голове. Только… есть ещё кое-что, но боюсь, вдруг он услышит и… разозлится на меня. — Поделишься? Я подошёл к нему ближе, и сел рядом, на самый край нижней ступеньки. — Это… про дядю Майка, — замялся Ливай, отводя взгляд. — А что с ним не так?  Мальчик понизил голос, будто кто-то мог услышать, хотя в холле были только мы вдвоём. — Он… он назвал маму… сукой. Это ведь плохое слово?  Я ничего не ответил, только снова опустил взгляд на шахматную доску, но фигуры уже перестали иметь значение. — Мама всё время плачет, — продолжил Ливай, вздыхая. — По скорее бы папа вернулся… Я так сильно этого жду. — Твой дядя неправ, — тихо сказал я, осторожно коснувшись его локтя. — Ты не должен был это слышать, особенно от близкого человека. Но, поверь, поступок Майкла, это больше про него, чем про твою маму. — Но если это про него, почему тогда больно стало маме? Я задержал взгляд на его лице, слишком серьёзном для ребёнка, которому едва ли было больше десяти. Он рано понял, что даже родные люди могут причинить боль, а взрослые далеко не всегда оказываются правы. В детских глазах отражалась решимость встать на защиту матери и вера в то, что ещё не всё потеряно. Но рядом с этим жило сдавленное отчаяние: Ливай, вероятно, уже понимал, что в своём возрасте едва ли может повлиять на происходящее. И всё же он цеплялся за надежду, которая с каждым днём становилась только слабее. Что-то в нём на короткое мгновение задело во мне ту самую часть, где до сих пор живёт мальчишка из Рокфорда, привыкший держать удар слишком рано. — Когда я был маленьким, рядом тоже был человек, который причинял боль моей маме, — сказал я тише, чем собирался, и сам удивился, что произнёс это вслух. — И я… я не смог её защитить. Хотя больше всего на свете этого хотел. Ливай замер, не сводя с меня глаз. Смотрел открыто, почти без дыхания. — И что потом? — вырвалось у него, когда он едва заметно наклонился ко мне. В этот момент с верхней площадки лестницы послышались шаги. Я вскинул голову, это был Роберт. Он остановился, и на пару секунд мы просто замерли, удерживая друг друга в молчаливом напряжении. Я неспешно поднялся, не сводя с него глаз, а он тем же размеренным шагом продолжил спуск. Добравшись до предпоследней ступеньки, Роберт остановился, позволив себе на секунду зависнуть в этом переходном пространстве, где ничто ещё не было сказано, но уже многое чувствовалось. — Мистер Азра… Приятно видеть вас снова, — произнёс он с тем видом, который обычно приберегают для рукопожатий на похоронах. — Роберт, — коротко кивнул я. — Хотел бы сказать то же самое, но боюсь, прозвучит неубедительно. Он остановился рядом и протянул руку. — Напрасно вы это. Я говорил от чистого сердца. Отвечать я не спешил. Медленно вдохнул, выровнял спину, задержал взгляд на его лице. Жесты, занявшие лишь короткий миг, но сказавшие больше, чем слова. Мне важно было, чтобы Роберт понял: я сам решаю, как реагировать. И только после этого пожал его ладонь. Как и в отеле, парень сжал её крепче, чем было нужно. — Рад, что с вами всё в порядке, — сказал Роберт, и прежде чем я успел что-либо ответить, резко хлопнул по плечу. По тому самому. Вспышка боли пронзила плечо мгновенно. Адское чувство. Слишком резко, чтобы отстраниться, слишком точно, чтобы не понять, зачем. Но я не отпрянул. Не позволил себе ни вдоха, ни дрожащей челюсти, ни намёка на гримасу. Роберт хотел реакции, но не получил. Я оставался неподвижен, глядя прямо перед собой. И тогда в его голубых что-то дрогнуло. Едва заметно. Как тень раздражения, которой не должно было быть. — Мы закончили с вежливыми уколами? Его рука всё ещё держала мою. Роберт чуть склонил голову. — Почему вы так остро воспринимаете заботу? Уверяю вас, у меня не было и мысли причинить вам дискомфорт. — Действительно, всё из лучших побуждений.  — Не ожидал такой чувствительности, — с лёгкой насмешкой сказал Роберт. — Хотя сомневаюсь, что кто-то ещё способен ранить вас глубже, чем вы сами. — В этом вы не ошиблись, — кивнул я. — Я умею быть больнее, чем кто бы то ни было. Особенно если меня к этому вынуждают. — Надеюсь, когда-нибудь мы это проверим. — Обязательно. — Ливай, — женский голос заставил нас обернуться одновременно. У самого центра холла, рядом с высоким круглым столиком, стояла женщина, легко опираясь на край ладонью. — Почему ты сидишь здесь? Поднимайся к Хизер, ужинать будете в комнате. Она смотрела прямо, во взгляде не было ни злости, ни раздражения, только спокойная, сдержанная строгость. У неё была оливковая кожа, мягкие черты лица, большие карие глаза, полные губы и волосы цвета карамели. — Ну, мам… можно я ещё чуть-чуть… Пожалуйста. Мне понадобилась пара секунд, чтобы узнать её. Жена Кросмана. Я помнил несколько их совместных фотографий, мелькавших в сети, когда искал информацию о семье Де’Лоренте. О детях там ничего не было, только упоминание, что их трое. — Ливай, я не стану говорить дважды, — голос стал чуть жёстче. Этого оказалось достаточно. Мальчик, конечно, послушал мать, но сделал это с откровенной неохотой. Медленно собрал фигурки в коробку, захлопнул крышку громче, чем требовалось, и, тяжело вздохнув, поднялся на ноги. Не оглядываясь, Ливай повернулся к лестничному пролёту и начал подниматься по ступенькам, топая с демонстративным усердием. Явно желая, чтобы каждый из нас понял, насколько мальчишка этим недоволен. — Надеюсь, он вас не сильно утомил, — усмехнулась она, скользнув по мне взглядом. — Совсем нет, — ответил я. — Наоборот, показался удивительно интересным собеседником. — Значит, вам повезло, мистер… — Азра. Но можно просто Хит. — Николь, — её губы дрогнули в полуулыбке. — Приятно познакомиться. — Взаимно, — коротко кивнул я, успев заметить, как рядом стоящий Роберт сдержанно наблюдает за этой сценой, не вмешиваясь, но и не теряя из виду. Николь больше ничего не сказала. Просто развернулась и, сохранив выпрямленную осанку, направилась прочь из холла. Мы с Робертом последовали за ней. Столовая располагалась слева от входа, за стеклянными арочными дверями. Внутри царил приглушённый свет, наполненный ароматами еды и пряностей. В центре комнаты стоял длинный стол из тёмного дерева, накрытый узкой льняной дорожкой, тянущейся от одного края до другого. По центру стояли керамические вазы с живыми цветами и высокие тонкие подсвечники, в которых уже горели свечи. Фарфоровые тарелки, полированные приборы и бокалы были расставлены с безупречной симметрией. Похоже, кто-то потратил немало времени, чтобы каждый элемент был на своём месте. Над всем этим, едва ли не касаясь воздуха над столешницей, свисала массивная трёхъярусная люстра из позолоченного металла. Изогнутые рожки расходились кольцами, а между ними мелькали тонкие кованые детали. — Мы тут уже начали без вас, — отозвался Фьюри, не поднимая глаз от тарелки и ловко разрезая мясо. — Не обижайтесь, голод оказался сильнее вежливости.  — Всё из-за Ливая, — с лёгкой усмешкой сказала Николь, опускаясь на своё место. — Он опять выискивал жертву для очередной шахматной дуэли. — После того, как твой сын обыграл меня трижды подряд, я перестал подходить к доске ближе, чем на метр, — проворчал Калум с преувеличенной серьёзностью. — Этот мальчишка чересчур уверен в себе. За столом прокатилась волна смеха. Даже кто-то из прислуги, проходя мимо с подносом, едва заметно улыбнулся. — Хит, садись, — спокойно сказал Атила, кивнув в сторону пустого стула.  Стол был слишком большим, рассчитанным минимум на двенадцать человек, но сейчас за ним сидело лишь десять. Во главе стола Атила, по левую руку от него Фьюри, затем Роберт, я и ещё один парень, сидящий следом. Когда я подошёл к своему месту, он, к моему удивлению, вежливо приподнялся и протянул руку. Представиться не успел, Атила сделал это за него. — Мой внук Аарон. С его матерью, Николь, как я понял, ты уже успел познакомиться. Аарон был немного ниже меня ростом, с взъерошенными каштановыми волосами и длинными ресницами. Его лицо с чётким изгибом челюсти и немного вытянутым подбородком придавало чертам сдержанную, волевую строгость. На мгновение я замер, переваривая сказанное. Это и есть старший ребёнок Кросмана? Николь выглядела моей ровесницей, во всяком случае, точно не на много старше. А Аарон был примерно одного возраста с Робертом. В этой задачке явно что-то не сходилось. Я снова взглянул на женщину, и теперь сходство стало особенно заметным: у них были одинаковые глаза, с насыщенным тёмно-карим оттенком и выразительным, чуть раскосым разрезом. Мы с Аароном одновременно заняли свои места, и Атила вновь заговорил: — Моя жена, Эсме, — он кивнул на женщину по левую руку от себя. — Родная сестра Калума. Эсме была из тех женщин, что созданы для королевских портретов. Волнистые седые волосы, в которых ещё угадывались остатки тёмного оттенка, спадали чуть ниже плеч. Светлая, немного бледная кожа. Лицо вытянутое, с остро очерченными скулами, прямым носом и мягким, но пристальным взглядом. В карих глазах прятался лёгкий прищур, из-за которого у уголков собирались морщинки. Она несомненно принадлежала к тем женщинам, которые с возрастом не теряют шарма, а, напротив, обретают благородную, зрелость. Рядом с ней, ближе к Атиле, сидел Калум. И если бы он не упомянул об их родстве, я бы никогда не догадался. Общее у них было лишь одно, цвет глаз. На этом сходство заканчивалось. Мужчина был полноват, с заметным животом, круглолицый, с редеющими волосами, отступающими назад от широкого лба. В его облике было что-то умиротворённое, как у людей, которых уже ничем не проймёшь, разве что доброй шуткой. Хотя, возможно, это лишь маска, за которой скрывается куда более прагматичный человек. Следом за Эсме сидела Николь, а чуть дальше Майкл. Он сидел во главе стола, напротив Атилы. Высокий, на вид сантиметров на пять выше меня, со светлой кожей, в которой угадывался тонкий бронзовый оттенок, и широкими плечами. Тяжёлая линия челюсти, как строгая граница, задающая форму лицу. Густые брови немного сходились у переносицы, оставляя между ними тонкие морщины. Взгляд карих глаз был пристальным, немного исподлобья, с той хладнокровной сосредоточенностью, в которой читалось едва сдерживаемое недоверие. Волнистые чёрные волосы были аккуратно зачёсаны набок, а лёгкая, ухоженная щетина придавала его облику брутальность. На столе было всего в избытке, блюда сменяли друг друга, как по чётко отрепетированной программе. Запечённая баранина с розмарином и чесноком, говяжьи стейки с розовой серединой, обжаренные до корочки перепёлки, утка с вишнёвым соусом. В центре красовалась большая миска с пастой: свежая тальятелле с грибами и трюфельным маслом. По обе стороны стояли тарелки с ризотто, одно с белыми грибами, другое с шафраном и морепродуктами. Тёплые овощи на гриле соседствовали с разрезанными фаршированными перцами, жареными баклажанами с мятой и спаржей, украшенной хлопьями пармезана. Был и картофель, запечённый в кожуре с крупной морской солью и зеленью. На массивных деревянных досках лежал свежий хлеб. Рядом стояли ассорти сыров, виноград, фиги и орехи. В керамических мисках тёплые томаты с базиликом, оливки, вяленые помидоры, артишоки, мёд с трюфелем, два вида масла и три вида соуса. На другом конце стола стояли два блюда с рыбой: жареная дорадо и охлаждённый тунец с соевым маринадом и кунжутом. Чуть поодаль виднелась фруктовая нарезка. И в этом многообразии даже простая зелень, руккола и листья шпината, казалась поданной с каким-то демонстративным изяществом. Питьё тоже не ограничивалось одним выбором. Бокалы с красным вином стояли перед Атилой, Калумом и Майклом, насыщенный оттенок вина оттенял отблеск хрусталя. Фьюри остался верен себе и стакану виски, даже несмотря на общую винную атмосферу. Эсме выбрала простой сок с лёгким оттенком персика. Перед Робертом стоял мятный лимонад с пузырьками, а у Аарона была чистая вода в прозрачном стакане. Пара молодых девушек в чёрно-белой униформе незаметно обслуживали стол. Одна ловко подливала вино Калуму, не прерывая беседы, другая с вежливой улыбкой раскладывала еду по тарелкам мне и Аарону. Всё происходящее было для них привычной и церемониальной рутиной. По итогу мне тоже плеснули красного. Не то, чтобы я его особенно любил, но, видимо, моего вежливого кивка оказалось достаточно, чтобы девушка с бутылкой сделала выбор за меня. По-хорошему, конечно, я бы предпочёл виски. Но запивать ужин виски, это надо быть Фьюри, либо как минимум не заботиться о завтрашнем утре. А вот просто вода звучало уже слишком по-аскетичному, особенно для вечера, который предстояло как-то выдержать. Так что вино становилось компромиссом: достаточно благородным, чтобы не прослыть трезвенником, и достаточно крепким, чтобы немного сгладить углы происходящего. Атила, Фьюри и Калум оживлённо спорили о последних скачках на бирже. Ставки росли, как и градус их воодушевления. Роберт то и дело вставлял короткие замечания, явно лишь для того, чтобы не выпадать из разговора. Эсме и Николь обсуждали что-то, почти шепча, настолько тихо, что даже при большом желании я бы не разобрал ни слова. Их реплики сопровождались сдержанными улыбками, изредка обращёнными к тарелке. Аарон ковырял спаржу с видом, будто она смертельно его оскорбила. Судя по взгляду, ужин интересовал его не больше, чем всё происходящее за столом. А Майкл… Майкл всё это время молча катал бокал с вином по столешнице. Он выглядел отрешённым, но, судя по тому, как резко поднял голову и заговорил достаточно громко, чтобы перекрыть весь гул, молчал он не просто так. — Хит, мы вас так ждали, — голос звучал ровно, но с еле заметной усмешкой. — Должен признать, давно у нас не было столь ожидаемых гостей. И вот вы здесь. Почему бы не рассказать немного о себе? Разговоры а столом смолкли почти синхронно. Внимание теперь было обращено исключительно ко мне. Я отложил столовые приборы, не торопясь. Внутри, конечно, всё сжалось, но снаружи ни одного лишнего движения. — Вы начните… Майкл, — произнёс я, чуть прищурившись, словно стараясь припомнить его имя. Я намеренно не говорил «мистер», подчёркивая, что, формально, нас друг другу никто и не представлял. — Уверен, у вас уже припасена парочка вопросов. Я всегда рад содержательной беседе. — То есть вас допрашивать не впервой? — Обычно это за мной. Но, раз уж сегодня я гость за вашим столом, готов подчиниться местным обычаям. — Вижу, вы натренированы. — Что вы, — я чуть склонил голову. — Это просто элементарная вежливость к хозяевам дома. Справа сидящий Роберт фыркнул, подцепив вилкой картофель и лениво бросив его обратно в тарелку. — Майкл прав, — сказал он, не отводя от меня взгляда. — Вы здесь вроде как почётный гость, а мы о вас до сих пор знаем только фамилию. Похоже, Ливай оказался единственным, с кем вы удостоили себя разговором за весь вечер. — Как оказалось, у нас с ним много общего, — бросил я. — И что же это? — спросила Николь, складывая локти на столешнице и чуть склонив голову в бок. — Мы оба предпочитаем держать фигуры ближе к себе.  На мгновение за столом повисла пауза. Атила, не поднимая взгляда от бокала, едва заметно усмехнулся. Николь хмыкнула, кажется, это её позабавило. Калум напротив лишь чуть приподнял бровь. Кажется, к аллегориям он относился с осторожностью. Майкл и Эсме продолжали смотреть на меня, лица их оставались непроницаемыми. А вот Роберт, сидящий рядом, уже не играл в доброжелательность. Его раздражение чувствовалось осязаемо: в том, как он отставил вилку, и в прищуре, с которым посмотрел в мою сторону. — Очень удобно завуалировать молчание под стратегию. Но, знаете, мы тут всё-таки не за шахматной доской, а за ужином. Подняв бокал, он сделал небольшой глоток лимонада, давая мне время ответить. Или поджидая, не сорвусь ли я с места. — А что именно вас интересует? — спросил я спокойно, обведя взглядом стол. — Список моих любимых блюд? Или, может, сразу перейти к рассказу о несчастной любви в колледже? Мои глаза прошли по цепочке лиц, и в конце, почти предсказуемо, остановились на Майкле. В этой игре первый ход был за ним. — Биография в трёх томах подойдёт? Он едва заметно улыбнулся. — Думаю, нам вполне хватит краткой версии, Хит. Я кивнул. — Родился и вырос в Рокфорде. Учился неплохо, и честно говоря, верил, что это единственный путь вперёд… Был шанс стать настоящим белым воротничком, но в итоге ушёл со второго курса университета… — А на кого учились? — перебил Калум, приподняв бровь. — Финансовое право. — И почему ушли? — спросила Николь. — Если, конечно, не слишком личное. — Да нет, — я слегка откинулся на спинку стула. — Всё просто: голод быстро лечит амбиции. Подработок было больше, чем лекций, а времени наоборот. В общем, лучшие годы прошли в бесконечных скитаниях, так что особо и рассказывать нечего. Где-то в двадцать пять занялся перекупом. Началось всё с увлечения… с детства возился с машинами, разбирал, читал, помогал отчиму. Потом кто-то из друзей попросил помочь продать одну, затем другую… И вот уже это стало делом, от которого было глупо отказываться. Я выдохнул, едва уловимо, с тем странным ощущением, когда всё звучит слишком гладко. Я не готовился, не продумывал ничего заранее, не подбирал интонации. Просто первое, что пришло в голову. Ложь не требовала усилий. Вышло даже лучше, чем ожидал. — Не знал, что перекуп машин может так неплохо кормить, — заметил Майкл, глядя на меня через край бокала. — Удивительно, как это хобби довело вас до акций на двадцать пять миллионов. Он не пытался замаскировать свою колкость, так что ответ требовался ясный и без колебаний. — Видите ли, Майкл, дело не в машинах, — я чуть прищурился и выдохнул сквозь улыбку. — На рынке главное не товар, а люди. Железо всего лишь повод. — Вам бы, Хит, не на ужинах выступать, а на тренингах. Не думали написать книжку по саморазвитию? От Роберта донёсся короткий смешок, а Эсме кашлянула в кулак, едва сдерживая улыбку. — Или по выживанию, — послышалось от Фьюри. Атила хмыкнул, не отрывая взгляда от тарелки. — За свою жизнь я понял одно: деньги не любят правильных людей. Им по душе смелые. Хотя, по правде, смелость, это тонкая грань между глупостью и инстинктом. — А иногда просто отчаяние, — спокойно заметил я. Калум усмехнулся, небрежно бросив салфетку на край тарелки. — Любопытно, Хит… А вы по какую сторону этой грани? — Возможно, просто иду по краю, — сказал я, коротко тронув губами улыбку. — А ваши родители? — вдруг произнесла Эсме. Это было первое, что она сказала мне за весь вечер. — Не то чтобы я горю любопытством, но, согласитесь, большинство рассказов о себе начинают именно с семьи. С отца, матери… — она провела пальцем по краю стакана. — Забавно, что вы этот момент обошли стороной. — Эсме, — мягко вмешался Калум, извиняюще касаясь пальцев сестры. — Возможно, это не самый деликатный вопрос. — Я просто отметила факт, — пожала плечами она. — Если это задело, прошу прощения. — Ох, а я разве не упомянул отчима? — бросил я, стараясь звучать равнодушно, хоть внутри уже начало подниматься тошнотворное раздражение. Я намеренно упустил этот момент из своей выдуманной биографии. Эсме отрицательно качнула головой. — Мужчина он был… хороший. Любил мать, ко мне относился как к родному сыну. Что ещё надо? — Приютить чужого ребёнка, это благородно. Я не мог не заметить, с какой точностью она выбрала это слово и как аккуратно обернула свою фразу в вежливость. Никаких эмоций на лице, но сама интонация была достаточной, чтобы почувствовать в ней укол. Ирония в том, что мне было совершенно неясно, откуда это. И если от Майкла я мог ожидать жёсткости, от Роберта откровенного раздражения, то здесь это было просто непонятно. Мы даже толком не обменялись фразами. С чего такая враждебность?  Крепче сжав челюсть, я ощутил, как напряжение пошло вверх по шее, пальцы впились в деревянные края стула, и хотя внешне мне удалось сохранить спокойствие, голос всё равно выдал немного больше, чем я хотел: — Интересное слово «приютить»… — начал я, сдерживая натиск злости. — Так говорят о щенках с улицы или о стариках без крова. Но, наверное, вам виднее, как правильнее описывать чужое детство, мэм. Повисла тишина. Если ещё несколько минут назад за этим столом раздавался сарказм и усмешки, пусть даже с привкусом напряжения, то теперь всё это осело. В воздухе не осталось лёгкости. Только прямой, открытый удар, без реверансов и прикрас. Секунда, две, пять… Всё ещё ничего. Как будто каждый из них пытался решить: стоит ли вмешиваться, перевести тему, спасти лицо хозяйки или позволить всему развалиться прямо сейчас. — Не обращайте внимания, мистер Азра, — негромко, но твёрдо вмешался Аарон. — У нас в семье очень просто восхищаются тем, чего никогда не смогли дать своим детям. Особенно матери. Молниеносный взгляд Николь, брошенный в сторону сына, сразу дал понять, что намёк был воспринят точно по адресу. Характерный прищур, чуть сжавшиеся губы, реакция не заставила себя ждать. Вопрос был только в одном: задело ли это её действительно, по-настоящему, как мать, которую уличили в холодности, или просто уязвило самолюбие. Ведь никто не любит, когда по тебе проходятся чужими словами при полном столе. Но без сомнений, это застало её врасплох так, что любое «не ожидала» звучало бы как насмешка. Аарон выстрелил без колебаний. Видимо, давно держал эту пулю под языком. И, судя по лицу Николь, попал точно в цель. Даже если больно не было, то унизительно вполне. Я уже собирался что-то сказать, может быть, сгладить неловкость или перекинуть мостик к другой теме, как вдруг по деревянному полу раздался резкий стук. Чёткий, быстрый, слишком уверенный. Он приближался с такой скоростью, как при маршевом проходе сквозь тишину, в которой слышно каждое касание каблука. А затем, как ни в чём не бывало, в дверях столовой появилась она. — Сарада, — голос Майкла прорвал молчание за столом.  — Всем добрый вечер, — произнесла она, улыбнувшись. Ни намёка на искренность в голосе, ни тени тепла в глазах. — Надеюсь, я никому здесь не помешала? — добавила она с лёгкой усмешкой, направляясь к столу. Сарада остановилась рядом с Николь. Четвёртого стула на их стороне не было. — Я принесу, — Роберт уже привстал, но она снисходительно остановила его движением руки: — Ну что ты, Роб, не утруждайся. Сарада была в тёмно-синем платье. Коротком настолько, что стоило ей сделать шаг резче, как становилось неясно, где граница между вкусом и вульгарностью становилась пугающе тонкой. Верх сидел плотно, подчёркивая тонкие плечи, низ был чуть расклешён, но этого явно не хватало, чтобы прикрыть лишнее. Чёрные капроновые колготки были единственным, что удерживало образ от того, чтобы окончательно пересечь грань дерзкой элегантности и скатиться во что-то откровенно неуместное. Образ завершали туфли на высоком каблуке. Не спеша, обогнув стол, она направилась к стене позади меня, где в углу стояли несколько свободных стульев. Выбрав один, схватила его за спинку и поволокла за собой по деревянному полу. Ножки скребли, скользили, издавая глухой, неприятный звук, разрезающий воздух. Проходя мимо отца, Сарада не задержалась ни на секунду, и лишь когда поравнялась с Николь, резко остановилась. Стул был массивным, но места хватало. Она спокойно поставила его рядом, села, выпрямив спину, и, сцепив пальцы, положила руки на край стола. — Принесите для Сарады столовые приборы, — спокойно обратилась Эсме к стоящей чуть поодаль девушке. — Не нужно, — отрезала она, не глядя. — Но можете налить мне вина. Красного. Та кивнула, подошла к краю стола и плеснула в бокал. Майкл проводил её взглядом, сжав руку, лежащую на столешнице, но промолчал. Бокал скользнул ближе к дочери. Прошло всего пару недель с нашей последней встречи, а она уже выглядела иначе. Я поймал себя на том, что не могу отвести взгляд. Даже аккуратный макияж не скрывал перемен, под тонким слоем читалась болезненная усталость. Зелёные глаза утратили прежнюю яркость, по краям запеклась краснота. Похоже, она долго не спала… или плакала. Возможно, и то, и другое. Осунувшиеся лицо, скулы впали, подбородок заострился. Что-то в ней исчезло. То чего не коснёшься словами, но ощущаешь сразу, как только смотришь. — Тебе уже лучше? — поинтересовался Роберт, откладывая вилку. — Да. Обезболивающее подействовало. — Всё в порядке? — обеспокоенно спросил Атила. — Просто голова, — отмахнулась Сарада и сделала глоток. Он кивнул, мягко улыбнувшись. — Я рад, что ты с нами. — А разве я могла пропустить такой вечер? — Сарада обвела взглядом всех за столом и остановилась на мне. — Особенно когда у нас сегодня такой… особенный гость. Её голос звучал непринуждённо, но слишком точно, чтобы быть непродуманным. — Как ваше плечо, мистер Азра? Уже оправились? — во взгляде намёк на насмешку. — Сарада, — с укором сказал Атила. — Ох, чёрт… — она едва заметно скривилась и свела брови. — Не стоило это говорить, да? — затем взяв бокал, откинулась на спинку стула. — Простите, меня никто не проинструктировал по поводу этикета сегодняшнего вечера. — Всё в порядке, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. — Уверен, бестактность не ваша главная слабость. Она дёрнула уголком губ, скорее в раздражении, чем в улыбке, и залпом допила остатки. Та же девушка, всё это время стоявшая чуть в стороне, молча наполнила бокал снова, заодно подлив виски для Фьюри. Калум что-то произнёс про баскетбол, и разговор плавно свернул на недавние игры «Чикаго Буллз». Фьюри с Атилой оживились, вступив в обсуждение с привычным азартом. Я же безучастно смотрел в стол, водя пальцем по ножке хрустального бокала, и делал вид, что разглядываю на скатерти нечто важное, хотя в голове не было ни одной мысли. Трудно было сосредоточиться на чём-то ещё, когда на мне так откровенно задерживался взгляд зелёных глаз. Майкл занимал место между нами, как немой посредник, оказавшийся в самом центре чужого противостояния. Я бросил короткий взгляд в его сторону, не поворачивая головы, просто чуть приподняв глаза из-под ресниц. Этого было достаточно. Брови стянуты, губы сжаты, вся мимика собрана в жёсткий контроль. Взгляд его метался, он пытался одновременно следить за разговором и не упустить то, что происходило по краям. Что-то внутри меня захотело снова вывести его из себя. Чисто из интереса, посмотреть, как далеко зайдёт раздражение. Особенно учитывая, что прилагать усилия было вовсе не обязательно. Майкл и так уже был на взводе. И всё же я понимал: даже если бы я сегодня и хотел остаться в тени, не встревать, не дразнить, Сарада явно собиралась сделать всё наоборот. Ей явно было недостаточно просто присутствовать. Она хотела действовать, и, возможно, именно для этого я ей и был нужен. Как раз в тот момент, когда я размышлял, не стоит ли осторожно включиться, нащупать тон, с которого можно было бы начать, Николь вдруг заговорила. Голос её звучал спокойно, немного рассеянно, но в интонации скользнуло настоящее любопытство. Кажется, она и сама не до конца поняла, что только что помогла мне. Не специально, конечно. Просто дала нужный повод, и этого было достаточно. — Сарада, — проговорила Николь, чуть склонив голову. — Мы чего-то не знаем?  — В смысле? — спросила она, медленно повернувшись к ней. — Полагаю, Николь имела в виду, что ты слишком уж пристально смотришь на нашего гостя, — голос Майкла сочился язвительностью. Я понял, что Сарада получила именно тот эффект, на который рассчитывала. Улыбка едва промелькнула на её лице и тут же исчезла, когда она подняла бокал и сделала несколько глотков. — А с каких это пор ты стал понимать Николь с полуслова? — её острый взгляд скользнул в сторону отца. — Просто любопытно… — наигранно задумалась Сарада, — это началось в тот момент, когда ты пригрозил отобрать у неё детей? Или немного раньше? На мгновение за столом повисла тишина. Эсме еле слышно ахнула, Атила тяжело вздохнул и отвёл взгляд, щёки Николь налились краской. Майкл, сидевший между мной и Сарадой, поднял голову, собираясь вмешаться и осадить дочь, но та опередила его. Она сразу отвернулась и снова посмотрела на меня, быстро сказав: — На самом деле, всё довольно просто, мистер Азра показался мне до странного знакомым. — И кого же он тебе напоминает ? — без особой интонации спросил Калум, видимо, решил вернуть разговор в безопасное русло. — Моего клиента. Я сглотнул. — Нужно уточнить, нет ли у него брата близнеца, — пошутил Фьюри. — К счастью для меня, наша с ним работа продлилась не долго, — поставив пустой бокал на стол, она вскинула подбородок. — Человеком он был тяжёлым… мягко говоря. — Полагаю, проблема была не в нём, — ровно произнёс я, не отводя взгляда. — Возможно, вы оказались не тем специалистом, которому он был готов открыться. Сарада приподняла бровь. — Пожалуй, вы правы. Я действительно не тот специалист, который подходит тем, кто боится услышать правду. — Если вам и правда так сложно с «тяжёлыми» людьми, может, стоит сменить профессию?  — Я не даю диагнозов, мистер Азра. Я просто называю вещи своими именами. Хотя понимаю, почему это может пугать тех, кто привык прятаться за чужими. Сука. — Если у него и была проблема, то только одна: он не подходил под ваши привычные шаблоны, — с мягкой улыбкой, ответил я. — Некоторые случаи просто не укладываются в рамки учебников. Особенно если психолог привык работать по инструкции. Напряжение, повисшее над столом, трещало изнутри. Молчание тянулась слишком долго, но всё же первой её нарушила еле заметная усмешка Аарона. Его взгляд скользнул по мне с ленивым интересом, и на мгновение показалось, что его что-то позабавило. Мой ответ, вероятно. Остальные молчали. Никто не торопился вмешаться, сказать хоть слово или предложить остановиться. Да и смысла не было. Всё уже подходило к финалу. Сарада больше не собиралась продолжать. Это читалось по движениям: влажный блеск в глазах, пальцы, машинально заправляющие прядь за ухо. В уголках губ затаилась та самая печальная, невольная улыбка. Она больше ничего не держала в руках. Ни аргументов, ни защиты. И когда её голос всё-таки раздался, он звучал уже не как часть разговора, а как нечто отдельное, почти неслышное: — Боюсь, вы опоздали с этим советом, мистер Азра. Я больше не разбираю чужие поломки.  Сарада скрипнула стулом и встала, всё ещё не поднимая глаз и не позволяя себе ни одного взгляда в мою сторону. Её движения оставались сдержанными и осторожными. Она вышла из-за стола и, не сказав ни слова, направилась к стойке с напитками у стены. Там, среди аккуратно расставленных бутылок, графинов и бокалов, стояла полупустая бутылка красного вина. Та самая, которую откупорили ещё в начале ужина. Остановившись, Сарада протянула руку и взяла её, не колеблясь, точно знала, что делает.  — Хочу сразу тебя предупредить, отец, — сказала она, обернувшись. — Завтра днём я поеду в центр… Соберу вещи и закрою кабинет. Говорю это при всех, чтобы потом ты не заявил, что не был в курсе, — горькая усмешка тронула её губы. — Надеюсь, я хотя бы имею право попрощаться с тем, что значило для меня куда больше, чем ты когда-либо был способен понять. Наступившее после этого молчание лишь закрепило ощущение, что ужин, в привычном смысле этого слова, закончился. После того, как Сарада выступила со своим, ну уж точно, заранее отрепетированным персональным шоу (а я, к несчастью, сыграл в нём второстепенную роль), стало окончательно ясно, что никто больше не следит за тем, что у него в тарелке. Я даже не притронулся к еде, и, когда бросил беглый взгляд в сторону Аарона, заметил, что он тоже не ел. Только время от времени водил вилкой по краю фарфора, машинально ковыряя то, что уже давно перестало выглядеть съедобным. Прошло около получаса. Мы всё ещё сидели за этим нарочито сервированным столом, и я чувствовал, как с каждой минутой мне становится всё труднее оставаться в этом помещении. И, по правде говоря, не только мне. Фьюри больше не пытался шутить, Атила устало молчал, точно экономил силы даже на дежурные реплики. Калум снова попробовал что-то вставить, в попытке спасти тонущий разговор, но никто это не подхватил, и он быстро замолчал. Николь вяло прихлёбывала вино, Эсме откинулась на спинку стула и молча смотрела перед собой. Майкл по-прежнему сидел в стороне, с видом человека, для которого всё это давно не имеет никакого значения. А, может, обдумывал слова дочери. Примерно на этих мыслях в столовую вошла та самая женщина, что встречала меня у входа. Она наклонилась к Эсме и негромко спросила, можно ли начинать менять посуду и накрывать чайный стол. Та одобрительно кивнула, даже не глядя на неё. Кажется, сама вселенная подала знак, что мне пора уходить. И я её не ослушался. — Пожалуй, мне уже пора, — сообщил я, встав из-за стола. — Благодарю за ужин. Всё было очень вкусно и… незабываемо. Удовлетворённый смешок Аарона окончательно убедил меня в одном: если когда-нибудь дойдёт до того, что всю семью Де’Лоренте придётся вырезать под корень, он, пожалуй, один из немногих, кто может рассчитывать на пощаду. Прощальная церемония была на редкость быстрой, за что я испытывал внутреннюю, почти детскую благодарность. И когда мы наконец добрались до холла, уверенно двинувшись к выходу, я с некоторым облегчением решил, что это всё. Но стоило мне пройти пару шагов в сторону дверей, как стало очевидно: эта тройка, в лице Атилы, идущего позади, Фьюри и, чуть дальше, Роберта, намерена проводить меня до самой машины. Пришлось притормозить, делая вид, что уважаю местные ритуалы. Не хватало ещё окончательно прослыть невоспитанной сволочью. Уже на выходе на веранду, я заметил, как рядом со мной поравнялся Роберт. Мы вышли вместе, а Атила с Фьюри, накинув пальто, медленно сошли вниз по ступеням и пересекли двор. Краем глаза я заметил, как они остановились у скамеек и синхронно закурили. Мы с Робертом остались на веранде, я вполне сознательно не двинулся дальше. Надо быть слепым идиотом, чтобы не заметить: он явно собирался что-то сказать. — Только коротко, — бросил я, засовывая руки в карманы. — Пальто в машине, и мне бы не хотелось замёрзнуть насмерть, слушая, как ты подбираешь нужные слова. — Я не собираюсь читать тебе лекцию, — говорил он вежливо, без нажима, но в этом спокойствии уже сквозило предупреждение. — Просто держись от неё подальше. Разумеется, речь шла о Сараде. — Драматично звучит, — я склонил голову, чуть усмехнувшись. — Но, боюсь, ты переоцениваешь ситуацию, я… — Даже не пытайся играть в равнодушие, — перебил Роберт. — В отеле ты уже всё показал. — Ну тогда, если следовать твоей логике, я должен быть уже в трёх браках и с дюжиной внебрачных детей. Потанцевал, пару слов перекинул и всё, считай, уже выбрал свадебный костюм и репетирую клятвы? Я фыркнул, продолжив: — Поверь, таких «разговоров» у меня было достаточно, чтобы давно сбиться со счёта. Так что ты, мягко говоря, преувеличиваешь. — Всё это звучит мило. Но запомни: если ты лжёшь, я буду первым, кто об этом узнает. — Роберт наклонился вперёд. — И последний, кого ты увидишь. — Послушай, Роб, — выдохнул я, стараясь не скатиться в гнев. — Если бы мне и правда было не плевать… ты бы это понял. Без слов. Уяснил? А потом я хлопнул его по плечу, точно так же, как он меня в начале вечера. — Так что можешь расслабиться. Перекинувшись парой слов с Фьюри на прощание, я наконец направился к своей машине. Она стояла там, где я её оставил, припаркованная недалеко от бассейна. Я нащупал ключи, быстро разблокировал машину и уже собирался забраться внутрь, когда заметил: ко мне идёт Атила. Лицо спокойное, как всегда, но в глазах цеплялась какая-то вымотанная тень, похожая на ту, что появляется после слишком длинного дня. «Наверняка мимо», — подумал я. Сел за руль, уже взялся за дверцу… И тут он махнул рукой. — Ты так и не ответил на один мой вопрос, — остановившись в паре метром от машины, произнёс Атила. Я поддался вперёд. — Какой?  — Цепочка. Ты не сказал, чья она. В какой-то момент мне показалось, что всё вокруг стихло. Атила продолжал смотреть на меня, не отводя взгляда. Он ждал ответа, а я молчал. Не потому что не знал, что ответить. Наоборот, в голове вертелось слишком много версий. Можно было сказать, что это подарок от одноклассницы, в которую я был влюблён в школе. Или что это просто безделушка из детства, зацепившаяся за память. Соврать, что нашёл её случайно по дороге, и никакого смысла в ней, в общем-то, нет. Перекинуть всё на совпадение, обернуть в шутку, перевести разговор… Но ни одна из этих фраз не захотела вырваться наружу. Я не сразу понял, что именно произнёс. Лишь резкий, звенящий писк в ушах напомнил: это было то, о чём я молчал почти всю жизнь. — Моей матери.