Глава 22. На грани
5 августа 2025 г., 00:57
Сарада
Я не знала, что давалось мне сложнее: набрать Тейлор и сообщить ей о том, что я больше не работаю. Или попытаться объясниться перед доктором Миллером, придумав хоть сколько-нибудь правдоподобную причину, по которой я внезапно прекращаю практику, хотя до получения официальной лицензии оставался всего лишь год. Худшее заключалось в том, что по сути я поступала как безответственная и, откровенно говоря, эгоистичная сука. Это был факт, и не имело особого значения, что за моим «увольнением» стоял отец. Я просто должна была скинуть всю эту ответственность на Тейлор. Бедную Тейлор, которая теперь должна будет связаться с каждым из моих клиентов и сообщить им, что наши сеансы прекращаются и больше не смогут продолжаться. Конечно, ей придётся врать, как и мне, и придумывать какую-нибудь душераздирающую, вызывающую сочувствие и молчаливое понимание причину. Например, что у мисс Де’Лоренте рак, последняя стадия, неоперабельная, с прогнозом в несколько месяцев. Других весомых объяснений я попросту не могла себе представить. Разумеется, Тейлор предложит клиентам альтернативу: других специалистов, с которыми также работает и которых уважает. Но, как показывает практика, большинство отказывается от нового психолога, предпочитая просто исчезнуть. И именно это меня ранило больше всего. Я оттягивала звонок вплоть до самого вечера воскресенья, прекрасно понимая, что этим только усугубляю ситуацию. Предупреждать Тейлор так поздно было уже жестоко. Я должна была сделать это ещё утром в субботу, сразу после разговора с дедушкой. Но не сделала. А когда наконец набрала её номер, Тейлор ответила на третьем гудке и… я просто заплакала. Не сказала ни слова, а сразу зарыдала, прямо в динамик, захлёбываясь в этом странном молчании, полном беспомощности и растерянности. Она не знала, с чего начать, что придумать, как выдавить из себя хоть несколько слов, которые могли бы сложиться во что-то цельное, ясное, живое. Мы проговорили час, из которого половина ушла на мои всхлипы. Я так и не смогла назвать ей ни одной причины. Просто потому, что в голове не рождалось ни одной идеи, способной хоть как-то объяснить моё решение. Всё, что я выдавила из себя, звучало примерно так: «Всё сложно, Тейлор… прости, что я так поступаю с тобой». И кажется, она поняла. Или, может быть, просто сделала вид. Возможно, внутри Тейлор тут же послала меня куда подальше и мысленно обложила всеми известными оскорблениями, и, если честно, это было бы абсолютно заслуженно. Даже, наверное, недостаточно. Доктору Миллеру я пока не звонила. Он всё ещё был на карантине, и это позволяло отсрочить разговор. В идеале я должна была приехать к нему лично, сесть напротив, выпрямить спину и без единой запинки рассказать, почему прекращаю практику. Но фраза «всё сложно» с ним бы не сработала, в его случае нужно было придумать настоящую историю. Логичную и убедительную. Мы снова возвращаемся к раку. И я серьёзно. Больше ничего подходящего в голову не приходило. Хотя был ещё один вариант… Совсем другой. Где я просто жду. У меня была неделя. И, наверное, где-то глубоко внутри я по-детски надеялась на чудо. Что отец вдруг скажет: «Это была проверка. Ты её прошла. Можешь продолжать работать». Но, конечно же, этого не случилось Воскресенье сменилось понедельником, понедельник вторником, вторник средой, среда четвергом, а четверг потянул за собой пятницу. За всё это время я могла пересчитать по пальцам, сколько раз выходила из комнаты, и, честно говоря, пальцев одной руки хватило бы с лихвой. Первые дни бабушка заходила по несколько раз, не меньше пяти. Пыталась поговорить, подбросить какую-то тему, отвлечь, уговаривала выйти к ужину, ссылаясь на то, что «мы семья и не должны об этом забывать, несмотря ни на какие обиды». Но потом просто смирилась. Оставила меня в покое, и, пожалуй, это было самым правильным. Опасность нависла не только над нами, но и над семьёй Бандера. Как ни крути, мы были связаны десятками лет. И Фьюри, как отец, переживал за свою дочь ничуть не меньше. Камелия всё же смогла приехать несколько раз, один из них даже с ночёвкой, и именно тогда я выдохнула. Почувствовала, как всё стало немного легче. Не навсегда, конечно. Но хотя бы до следующего утра. В тот день мы провели почти всё время в зимнем саду. Там работал Арчибальт, приглашённый бабушкой садовник лет шестидесяти. Человек спокойный, рассудительный и немного странноватый, в самом добром смысле. Он подготавливал почву для будущей рассадки, и по ходу дела рассказывал нам о цветах. Видимо, боялся, что мы вот-вот заскучаем. Мы узнали, например, что у роз есть «сонные» семена, которые могут ждать прорастания годами, если условия неподходящие, и что лаванда отлично отпугивает тлю, а посадка настурции возле овощей может защитить урожай от многих вредителей. Он говорил, что у растений есть память, и что они реагируют на голос, особенно если говорить с ними мягко. Камелия не удержалась и заявила, что с её голосом всё расцветёт в панике, и Арчибальт расхохотался так, что даже горшки зашатались. Можно сказать, что в посадке роз мы с Камелией участвовали. Или, по крайней мере, сделали вид. Арчибальт объяснил, что сейчас их нужно посеять в специальные ёмкости, а в апреле, когда потеплеет, пересадить в открытую землю. И тогда, если всё пойдёт как надо, к началу июня они зацветут. Мне понравилось проводить время в этом саду. Здесь я ни о чём не думала. Просто слушала, как гудят лампы, как пересыпается влажная земля, как Камелия в своей обычной манере комментирует каждое движение, будто ведёт репортаж с места событий. Когда мы прощались, договорились, что в конце апреля обязательно снова встретимся здесь, в зимнем саду, и пересадим розы вместе. Тот вечер мог бы закончиться так же спокойно и хорошо, как и начался. Почти идеальный, если бы не одно «но». Разве что-то хорошее когда-нибудь длилось слишком долго? Камелия ушла в душ, а я спустилась на кухню, чтобы подготовиться к нашему вечернему фильму. Хотелось, чтобы всё было под рукой: плед, экран, перекус, ноль контакта с внешним миром. В правом крыле дома имелся полноценный кинотеатр, с огромным экраном, креслами-реклайнерами и акустикой, способной сотрясти пол-Флориды. Но идти туда казалось таким… ненужным подвигом. Нам и так было хорошо. Никто не хотел никуда выходить, натягивать на себя носки, проходить полдома, включать всё это хозяйство. Экран ноутбука вполне справлялся с задачей. По крайней мере, он не требовал преодолевать сто с лишним метров и пересекать зону потенциальных столкновений с нежелательными фигурами. Вроде Аарона. Я поставила на поднос две банки колы, большую миску с чипсами, немного мармелада и пару других вредных закусок. Хотелось взять всё сразу, чтобы потом не приходилось снова спускаться. Поднос вышел тяжёлым. Я медленно поднялась по лестнице, аккуратно стараясь не расплескать напитки. Проходя мимо комнаты двойняшек, я услышала голос Николь. Сначала он был тихим, она говорила с кем-то шепотом, но затем за ним последовал сдавленный всхлип. Дверь была приоткрыта. Я невольно остановилась. — Прекрати, — голос бабушки был таким резким, что я не сразу узнала в нём Эсме. — Ты разбудишь детей, они только уснули. — Это наказание, — плакала Николь. — То, что случилось двадцать пять лет назад, не имеет к этому отношения. Приди уже в себя. — Даже через столько лет, я не могу этого забыть. Не получается, понимаете? — её голос дрожал. — Ты сделала то, что должна была. — То, что вы приказали. — У тебя был выбор, Николь, и ты сделала его. — Это вы называете выбором? — Это был единственно верный путь. — Разве это имеет значение? Теперь всё возвращается. К нам, ко мне... к детям… — Николь, — устало выдохнула бабушка, — эта история умерла вместе с ним. — Но не со мной… Я засыпала с этим грузом на груди и просыпалась с ним же. Это не была жизнь. Скорее, существование в тени этого греха, в тишине, в бесконечном ожидании того момента, когда начнётся расплата. Молча, день за днём, с одним только предчувствием того, что рано или поздно он заговорит. Я не знала, в каком виде это придёт, не знала, когда, но чувствовала: этот счёт не может оставаться пустым вечно. И вот… Он начал. Он открыл его. — О ком ты говоришь? — Бог… — с той самой надломленной усмешкой в голосе произнесла Николь. — Он покарает нас всех. В комнату я вернулась с дрожью в пальцах и мурашками, пробежавшими по спине. Поднос с напитками и едой едва не выскользнул из рук, и я была благодарна, что Камелия в этот момент находилась в ванной. Шум фена, как щит, укрывал меня от её внимания и, главное, от возможных вопросов. А уж она бы точно почувствовала, что что-то не так. Камелия всегда обладала странной способностью замечать в людях то, что те упорно прятали от остальных. Иногда это касалось и меня, и сейчас мне меньше всего хотелось быть прочитанной с одного взгляда. Мы устроились на кровати, завернувшись в плед, и Камелия включила фильм. Комедия. Смеялась она искренне и звонко, что было для неё вполне характерно. Я же почти не слышала ни актёров, ни музыки, ни реплик. Звуки проносились мимо, растворялись по поверхности, не задевая ничего внутри. Всё, что я делала, это снова и снова мысленно возвращалась к тому разговору за дверью. Каждое слово Николь, как сорвавшееся с чужого языка, сказанное не ею, а кем-то другим, эхом звучало у меня в голове. Особенно то, как она произнесла это… «Бог». С усмешкой, сломанным голосом. И при этом с такой верой. Николь. Та самая Николь, которую я никогда бы не назвала богобоязненной. Наоборот, она всегда казалась женщиной рациональной, практичной, с твёрдым характером и холодной логикой, чуждой любой мистике или религиозной риторике. Что-то в её интонации и этих словах напоминало предвестие, пророчество, от которого мурашки пробежали по спине. Мне нестерпимо хотелось встать прямо сейчас, дойти до комнаты бабушки, открыть дверь и засыпать её вопросами. Добиться ответа, вытянуть из неё правду сразу, не откладывая, пока всё это не растворилось в памяти. Желание накрыло с головой, и я едва удержалась. Но я понимала: сейчас нельзя. Это было бы странно, неуместно, да и как я объясню, что под слушала их разговор? К тому же в той напряжённой атмосфере, что сложилась вокруг нас, такая импульсивность могла обернуться только во вред. Одно я знала точно: к этой теме мне придётся вернуться. Позже, осторожно, между делом, но обязательно. На экране продолжалась комедия: шутки, нелепые падения, сцены влюблённости. Всё это сейчас выглядело странно далёким и совсем не имевшим ко мне отношения. Страх, прорывшийся сквозь слова Николь, уже пустил корни и медленно разрастался внутри. Хуже всего было то, что я до сих пор не понимала, о ком шла речь. Ни имени, ни догадки, ни даже намёка. Только давящее ощущение, что за тем разговором скрывается нечто большее. И это «большее» уже переступило порог моего мира без предупреждения.***
Отца я не видела вовсе. Но точно знала, что за эту неделю он заходил в мою комнату трижды. Каждый раз это случалось глубокой ночью, после полуночи, когда всё в доме уже стихало. Я всегда притворялась спящей, не открывала глаз, не шевелилась, не издавала ни звука. Не знала, верил ли Майкл в эту игру или понимал, что я не сплю. Да и, по правде говоря, мне было всё равно. В детстве он всегда безошибочно распознавал любую мою шалость. Даже Аарону не удавалось его обмануть, а уж мне и подавно. Но теперь всё иначе. Я больше не ребёнок. По крайней мере, для него. В конце концов, какой отец в здравом уме назовёт свою дочь шлюхой? Единственное, чего я действительно хотела, это чтобы он молчал. Не пытался говорить, не задавал вопросов, не объяснялся, хотя последнее было ему совершенно не свойственно. В лучшем случае отец просто ставил перед фактом и молча уходил, хлопнув дверью. Отношения между нами испортились настолько, что даже мысль о разговоре вызывала у меня раздражение, даже злость. К счастью, молчать у Майкла получалось хорошо. Возможно, даже слишком хорошо. Наверное, это действительно было взаимно. Утро началось с моего звонка доктору Миллеру. Сердце стучало громко, ладони вспотели, в горле пересохло. Я набрала его трижды, но он ни разу не ответил. И только тогда до меня дошло, что сегодня воскресенье. Завтра понедельник, день, когда он возвращается к работе после двухнедельного карантина и день, когда я должна буду сдать очередной отчёт. На следующий день я проснулась в восемь утра. Хотя слово «проснулась» не совсем подходило. Я совсем не спала. Мой режим давно сбился, дни сливались друг с другом, и часто рассвет означал для меня конец, а не начало. Восемь утра были неслучайны. Это было моё личное, фиксированное время, установленное ещё три месяца назад, когда каждое утро понедельника я должна была приходить в кабинет доктора Миллера. У других практикантов тоже был свой назначенный час. Иногда он менялся, но в таких случаях миссис Делевин предупреждала заранее. Сейчас же всё оставалось как прежде, а значит, я уже как минимум десять минут должна была быть в клинике. Ещё через пять минут раздался звонок. Я не ответила. Просто не смогла. Сжимала телефон в руке, вглядывалась в имя женщины на экране и молчала, откинувшись на подушки. А потом заплакала. Опустила голову, уткнулась лицом в подушку и зарыдала.***
Февраль перешёл в март, и если раньше приближение тепла хоть как-то могло вызвать во мне отклик, то теперь не оставалось даже намёка на воодушевление. К концу второй недели, проведённой в этом доме, у меня огрубело всё внутри. Я больше не выносила собственную комнату, держала окна плотно закрытыми, не позволяя даже случайному лучу света проникнуть внутрь. Меня начинало выворачивать от голоса Мэри, которая по нескольку раз в день заходила с подносом и привычным «Ну поешьте хотя бы немного, мисс, вы совсем исхудали». Однажды я едва не выгнала её прочь, просто чтобы не слышать этих слов. Всё начинало выводить из себя. Каждый шаг в коридоре, любой звук за дверью, даже безобидный смех Хизер, который когда-то согревал, теперь звучал в ушах как что-то невыносимо изнуряющее. Я всё чаще пряталась в ванной, лишь бы заглушить эту щенячью радость, от которой у меня начинала гудеть голова. Один раз я всё же вышла на прогулку, накидывая пальто поверх домашней одежды. Не столько чтобы подышать, сколько просто отдалиться от стен, которые всё больше напоминали мне стены камеры. Хотя если следовать логике, вылазка на свежий воздух у меня всё-таки была с охраной, на строго огороженной территории, как и полагается в местах лишения свободы. Разве что решётки сменили пустые клумбы, а надзирателей вежливые парни в чёрной форме. Ближе всего к дому, сразу при выходе на задний двор, располагалась крытая стоянка. Не полноценный гараж, а скорее широкое навесное строение на несколько машин, открытое с трёх сторон, с мощным бетонным основанием и глянцевым полом, который регулярно мыли. Здесь нередко оставляли автомобили на короткое время: завести, остудить, выгрузить. Рядом находился спуск к большой подземной парковке, куда обычно уезжали машины на ночь. Но именно эта внешняя часть бросалась в глаза первой. Дальше тянулась широкая территория, почти пустая в это время года, где под серым небом лежал неравномерный слой снега, местами уже потемневший от влаги и грязи. Вдоль дорожек торчали обнажённые ветви кустов, деревья стояли чёрными силуэтами, а под ногами хрустели не столько снежинки, сколько корка льда, перемешанная с гравием. Всё вокруг было застывшим в ожидании весны. Впереди начиналась часть участка, которую в семье называли «дальним кругом». Она была отгорожена густыми кустами тиса и редкими фонарями на кованых столбах, зажигающимися автоматически каждый вечер, даже если сюда неделями никто не заходил. Там было всё, что принято считать атрибутами жизни людей, нажившихся на чём-то, что с законом имеет мало общего. Искусственное гольф-поле, которое отец когда-то заказал целиком из японской синтетической травы, с идеальными мини-холмами и дурацкими лунками, возле которых всё время застревали мячики. Чуть поодаль пустующий теннисный корт с подогреваемым покрытием, который никто никогда не использовал. Ближе к краю большой пруд, летом густо поросший травой и водорослями, а весной в нём плавали ручные утки и одинокие лебеди, от которых почему-то все ждали потомства, хотя за последние годы его так никто и не дождался. По левую сторону, на границе владений, находился отдельный домик, в котором была установлена тренажёрная зона, душевые кабины, ещё один бассейн, мини-сауна и даже зал для йоги. Правее, за линией фонарей, поднималась вертолётная площадка: металлическая, с маркировкой, как в кино, и сигнальными лампами по краям. И, конечно, комплекс хозпостроек, больше напоминающий миниатюрный штаб: камеры, генераторы, складные трапы и всё в этом роде. Кто-то всерьёз готовился к военной осаде. На противоположной стороне находилась детская площадка. Она стояла здесь столько, сколько я себя помню. В детстве мы проводили на ней всё время, пока взрослые были заняты своими делами. Но потом родились двойняшки, и дядя Кросман заявил, что прежняя конструкция не годится для нового поколения маленьких Де’Лоренте. Уже на следующее утро сюда приехала бригада, и старую площадку снесли. На её месте выросла нелепо огромная, многоуровневая постройка, деревянная, с мостами, башнями, лестницами и такой добротной крышей, что, казалось, играть здесь собирались не дети, а взрослые. Сейчас на ней никто не бегает. Все эти блага давно утратили для меня всякий смысл. Когда-то, возможно, они и приносили радость, но теперь стали не просто чужими, лишёнными значения. Частью прошлого, с которым меня больше ничего не связывало. Я продолжала идти вперёд, ощущая, как с каждым шагом становилось труднее дышать. Где-то глубоко в груди нарастало непреодолимое желание провалиться в землю и больше никогда не подниматься.***
Я лежала на ковре, глядя в потолок, когда дверь приоткрылась, и мягкий свет из холла медленно пролился по полу, добравшись до комнаты. Даже не пошевелилась. Уже на автомате приготовилась огрызнуться, будучи уверенной, что это снова Мэри, которая, похоже, никак не может уяснить одну простую вещь: я не хочу есть. Не потому что устроила голодовку или затеяла какой-то молчаливый бунт против семьи, как наверняка думает бабушка и именно поэтому трижды в день отправляет Мэри с подносами, аккуратно заставленными едой. А просто потому что аппетит ушёл. Да, вот так. Со временем сама мысль о еде начала вызывать вялое нежелание. Я могла ковырять ложкой салат, смешивая аккуратные слои до неузнаваемости, растягивать кашу по тарелке в декоративные узоры, крошить хлеб в чашку с бульоном, делая вид, что ем. Иногда, в приступе добросовестности, пробовала доесть йогурт, но даже он через пару дней стал казаться чем-то слишком… противным. Так что в итоге я перешла на жидкое топливо: свежевыжатые соки, крепкий кофе и мятный чай. Последний особенно пришёлся по вкусу. — Мэри, уйди, прошу, — прошептала я, едва слышно. — Сарада? — голос Роберта заставил меня вздрогнуть. Я заметила, как он потянулся к выключателю, но я резко подняла руку, останавливая его. Движение получилось грубее, чем хотелось, и он застыл, не донеся руку до стены. — Всё… в порядке? — спросил он, закрывая за собой дверь. За окном сгущались сумерки. Полной темноты ещё не было, и я отчётливо видела его силуэт. Впрочем, смотреть на него сверху вниз всё равно было странно. — Ага, — усмехнулась я. — Просто чудесно. А у тебя как дела? — Сарада… — выдохнул Роб, опускаясь на корточки рядом. — Ты… — Не хочу, — перебила я. — Чего не хочешь? — тихо уточнил он, склонив голову набок. — Не хочу слушать, что всё наладится и будет лучше. Не надо этого. Я уже… уже смирилась. — И поэтому лежишь на полу в темноте? — У меня болит голова, — соврала я. — А при чём тут ковёр? — с искренним недоумением уточнил Роб. — Медитирую, — первое, что пришло в голову. — Помогает. — Таблетку принять не пробовала? — Уже приняла. Но одно другому не мешает. Так что совмещаю полезное с… условно приятным. — А мне тут место найдётся? — Серьёзно? — я едва ли не засмеялась. — Ну, ложись. Только молча. Сможешь? — Легко. — Ну вот и отлично. Я пододвинулась ближе к кровати, освобождая ему больше места на ковре, и улеглась, сложив руки на животе. Роберт беззвучно лёг рядом, и его плечо коснулось моего. Он был тёплым. От него пахло чем-то чистым и заземляющим: древесной стружкой, мятой и лёгкой пылью корицы. Запах этот сбивал дыхание, мешал сосредоточиться и окончательно разрушал ту хрупкую иллюзию медитации, которую я безуспешно пыталась навязать нам обоим. Я всё же закрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Сделала вид, что погружаюсь в тишину, словно действительно умею отгонять мысли и не думать ни о чём. Не уверена, что Роберт когда-либо медитировал, или вообще знает, зачем люди это делают, но рядом с ним даже самые нелепые попытки почему-то воспринимались не такими уж глупыми. Правда, длилось это недолго. — Сарада… — он заговорил шёпотом. — Ты ведь не злишься на меня? — За что? — спросила я, не открывая глаз. — Прошло две недели с открытия отеля, а я… так и не приехал к тебе. Даже не написал. — Столько всего произошло, — выдохнула я. — Уверена, у тебя были свои дела. У тебя, у отца, у дедушки… у всех вас. Всё нормально, Роб. На секунду повисла пауза. — Я скучал. Я резко распахнула глаза. Не потому, что удивилась, а скорее потому, что не знала, куда деть себя. Руки сами собой сцепились в замок на животе, и я почувствовала, как напряглись пальцы. Сказать было нечего. Всё, что пришло на ум, звучало или слишком простым, или слишком важным, чтобы произнести это вслух. Роберт всё так же лежал всего в нескольких сантиметрах от меня, не меняя позы. В его молчании не было ни нетерпения, ни обиды, ни даже вопроса. Просто молчание, в котором вдруг стало много всего. Наверное, он просто скучал, хотел побыть рядом, услышать знакомый голос, ощутить чьё-то присутствие, потому что мы вроде как друзья, а иногда людям нужно простое человеческое общение, особенно когда вокруг происходит чёрт знает что. Но всё равно я чувствовала, что Роб имел в виду не это, совсем не это, и именно поэтому не знала, что сказать. — Я бы так хотел, чтобы всего этого дерьма просто не было, — продолжил он твёрже. — Твой отец, Сарада, рвёт задницу. Майкл день и ночь пытается что-то исправить, вытянуть нас из этой трясины, но нихрена не выходит. Один шаг вперёд, два назад… И так по кругу. — Так это он тебя послал? Уговорить меня, замолвить словечко? — Поверь, был бы рад, — усмехнулся Роберт. — Но нет. — Тогда что? — Я повернулась к нему, и наши взгляды встретились. — Ты разве не в курсе? — В курсе чего? — Этот ублю… — он запнулся. — Хит. — И что с ним? — осторожно спросила я. — К сожалению, ничего плохого. Атила пригласил его на званый ужин. Полагаю, решил отблагодарить за спасение. — И… когда дедушка его пригласил? — Сегодня. Сейчас. — Что?! — я резко села, меня как обдали ледяной водой. — В смысле «сейчас»? — Ну… Он должен был быть здесь уже полчаса назад. Приглашение на семь. Я покачала головой в попытке сбросить мысли, посмотрела в сторону тёмного окна и пробормотала: — Мне никто ничего не сказал. — Так ты ни с кем не разговариваешь, — отозвался он. Я гневно повернулась к нему, а Роб тут же вскинул руки, как бы в защиту. — Эй! Ну правда же. Не смотри так… — Но всё равно могли бы сказать. — А-а, ясно. Это был намёк? — усмехнулся он. — В яблочко, мистер Бандера, — я поднялась на ноги и, не раздумывая, схватила подушку, метко бросив её ему в грудь. Подушка упала рядом, Роб поймал её, но не бросил обратно. Просто усмехнулся, слегка пожав плечами. — Так ты его знаешь? — вдруг спросил он, поднимаясь и обходя кровать. — Не поняла, — я чуть нахмурилась и покачала головой. — Кого? — Хит. Вы знакомы? — Я… мы… — Чёрт. — Не совсем… То есть… нет. Нет. Роб остановился рядом, ближе, чем это было нужно. Тёплое дыхание с оттенком мяты коснулось щеки, и я чуть отпрянула, но не слишком. — Так всё-таки «нет» или «не совсем»? — его тон сквозил напряжением. — Нет, — повторила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он назвал тебя «док», — Роберт чуть склонил голову, вглядываясь в моё лицо. — С чего бы вдруг? — А… — протянула я, изобразив, что пытаюсь припомнить, хотя на самом деле тянула время. — Мы познакомились в отеле. Ну, знаешь, все эти вежливые вопросы: кем вы работаете, где живёте… Я и сказала, что я психолог. Видимо, поэтому… — Обнимать себя тоже поэтому позволила? — без усмешки. — Что? — я подалась назад, сдавленно выдохнув. — Нет. Мы просто… Просто танцевали. Всё. Роберт смотрел внимательно, слишком пристально, и я резко обошла его, инстинктивно стремясь восстановить дистанцию. Между нами совсем не осталось воздуха. — А в больницу ты с ним тоже просто так поехала? — С ним? Причём здесь он вообще? — вспыхнула я, не оборачиваясь. — Я поехала, потому что волновалась за дедушку. И… чтобы наперекор отцу, если уж тебе так интересно. Это, в целом, было правдой. Ну, почти. К счастью, мне удалось мягко сменить тему. Я спросила про Камелию, почему она не приехала вместе с ним и Фьюри. Роберт изменился в лице, ответил коротко, как отрезал: — Отец запретил. И правильно. Пусть сидит дома. Нечего соваться в такое время. — Ты звучишь, как старший брат из девяностых, — попыталась я вставить шутку, сопровождая её лёгкой улыбкой. Роберт не отреагировал. Ни улыбкой, ни взглядом. Его голос оставался отстранённым, сдержанным до ледяного спокойствия, хотя я физически чувствовала: это только оболочка. Под ней что-то слишком острое. То, что он очень старательно прячет. Через несколько минут после того, как Роберт вышел из комнаты, я последовала за ним. В основном хотела оценить обстановку, выйти на своего рода «разведку», и чуть не оказалась пойманной с поличным. Голос Хита я узнала сразу, он доносился из холла на первом этаже. Разговор с Робом был обрывистым и длился недолго, пока туда же не подошли Николь и, к моему удивлению, Ливай. Я даже не знала, что всё это время он тоже был с ними. Услышав детские шаги на лестнице, я бегом вернулась обратно в комнату. Всё происходящее ощущалось смутно, я двигалась сквозь туман, в котором расплывались детали, и при этом только одна мысль сохраняла кристальную ясность: я должна быть там. Это ощущение засело в голове сразу же после того, как Роб сказал, что Хит будет на ужине. Я не могла точно объяснить, чего именно ждала от этого вечера. Хотела ли я упрекнуть его за то, как он причинил мне боль во время танца в отеле? Ответить грубостью на его холодные слова в клинике? Показать, что Хит ошибался и его уколы не задели меня так сильно, как ему, возможно, хотелось? Или всё сводилось к гораздо более пугающему, тому, что я даже перед собой не решалась сформулировать: просто увидеть его ещё раз….***
На сером небе не было и намёка на просвет. Мартовский дождь лил с самого утра. Зонт не спасал: капли стекали за воротники, просачивались в рукава, липли к волосам, струились по крышам и фасадам. Город был вымокшим до последнего камня. Атмосфера этого дня идеально отражала моё собственное состояние. Так как засыпала я только под утро, проснулась ближе к обеду. Какого-то установленного отцом времени подъема не было, поэтому в половину первого я не спеша приняла горячий душ, выпрямила волосы, сделала лёгкий макияж. В основном только консилер, чтобы скрыть красноту под глазами, немного туши и блеск на губах. Хоть какая-то иллюзия живости, если уж не в выражении лица, то хотя бы в деталях. Из одежды выбрала первое, что попалось под руку. Мини-юбка из мягкого кашемира, оверсайз свитер кремового цвета, чёрные капроновые колготки и ботфорты на низком ходу, высокие до колен, с широким голенищем. Гардероба у меня здесь было немного. Большая часть вещей осталась ещё с тех времён, когда мне было лет восемнадцать. Перед отъездом в Нью-Йорк. Сегодняшняя юбка и вчерашнее платье как раз из той категории. Остальное, по всей видимости, было куплено кем-то из взрослых. Некоторые вещи лежали в шкафу с бирками, аккуратно сложенные, как новые. Вероятно, когда-то их выбрала бабушка или Николь. У той всегда было чутье на одежду, она обожала магазины, в её шкафах всё сияло брендами и глянцем. Но за последние годы мой стиль изменился. Он стал более сдержанным, лаконичным, немного деловым. Камелия бы, не задумываясь, назвала это скукотой. И, наверное, была бы права. Сказав Орландо и Карлосу подождать меня в машине, я взяла две коробки и поднялась в кабинет. Эти двое яростно настаивали на том, чтобы пойти вместе со мной. Мы спорили минут пять прямо в тот момент, когда Mercedes уже припарковался у здания бизнес-центра, но в итоге они уступили. Похоже, решающим стали мои предательские слёзы. Глаза, которые больше не могли бороться. Мы договорились так: я собираю вещи, делаю один звонок, и они сразу поднимаются, чтобы помочь. Я поняла, что понадобится и третья коробка, когда две другие уже были доверху заполнены, а места в них для чего-либо ещё практически не оставалось. В этих картонных коробках лежало не просто содержимое офиса: дипломы, сертификаты, книги, папки с отчётами по каждому клиенту. Там были собраны все мои мечты. Моё будущее. Моя жизнь. Даже в этих, казалось бы, мелочах, свечах, гипсовых фигурках, в растениях, которые когда-то принесла Тейлор, в настольной лампе, в диване и кресле, жила часть меня. Но теперь всё это превратилось в ничто. В пустоту. И совсем скоро исчезнет, будто его никогда и не было. Растворится в забвении. Мне оставалось только снять картины со стен, часть книг с верхних полок и закончить с рабочим столом. Но прежде стоило позвонить Орландо. Я подошла к столу, на котором вперемешку лежали бумаги, блокноты, и большой контейнер с канцелярией, где можно было найти всё, от фломастеров до ножниц. В последние недели работы мне особенно нравилась арт-терапия, и по совету доктора Миллера я сделала на ней особый акцент в работе. Но теперь всё это больше не имело значения. Я глубоко вздохнула и потянулась за телефоном. И в этот момент за моей спиной распахнулась дверь. Как во время. — Орландо, можешь, пожалуйста, пока снять картины, — бросила я через плечо, собирая бумаги в кучу. — Карлос, а ты возьми эти коробки… Всё-таки нужно было привезти больше. Их точно не хватит, чтобы уместить остальное. Думаю… Я обернулась, замерев на месте. Дыхание выбилось из грудной клетки. Пришлось собрать всю волю, чтобы не выдать себя. Не дрогнуть, не шагнуть назад, не выронить бумагу. Пальцы вцепились в неё с такой силой, что я только потом заметила, как беспорядочно её смяла. В трёх метрах от меня, у самого дивана, стоял Хит. На нём был тёмно-синий минималистичный бомбер с плотной тканью, строгой посадкой и отложным воротником. Молния тонкой вертикалью тянулась вдоль груди, подчёркивая жёсткость кроя. Ниже слаксы, резко контрастировавшие с короткой длиной куртки, и такие же аккуратные кожаные челси. Руки покоились в карманах, но я всё равно успела заметить, как блеснули часы на его запястье. — Проезжали мимо и совершенно случайно решили заглянуть? — спросила я нарочито лениво, ссылаясь на наш второй сеанс. Если его вообще можно было так называть. Короткая усмешка скользнула на губах, от чего на левой щеке проступила ямочка. — Скучал, — ответил Хит спокойно, не отводя глаз. — По профессиональной некомпетентности. Я едва заметно кивнула, мол, понятно, и повернулась обратно к рабочему столу, по новой складывая и так идеально сложенную бумагу. Зачем он пришёл? Неужели вчера было мало позлорадствовать? Решил теперь добить? — В следующий раз сразу переходите к оскорблениям. Это экономит время. Он хмыкнул. — Вы слишком высокого мнения о себе, если думаете, что я прихожу только, чтобы вас поддеть. Я ничего не ответила, даже не обернулась. Закинула блокноты в коробку, которая стояла у ножки стола, туда же несколько папок. — Хотя, — продолжил Хит, подходя ближе, — честно говоря, в этом вы хороши. Уж кто-кто, а вы умеете вколоть в нужный момент. Он сделал ласковую паузу, и остановился в метре от меня. В нос ударил тот самый аромат, который я запомнила ещё с первого сеанса. Сладковато-свежий, с нотками лайма и ириса. Теперь в нём чувствовался и табак. — Так что не стоит изображать ту, кого тут только что обидели. У нас с вами, как ни крути, счёт всегда был обоюдный. — Вы даже не пытаетесь объясниться? — спросила я, чувствуя, как голос становится раздражённым. — Ни за ложь, ни за манипуляции… Ни за тот вечер, когда послали меня? — А вы хотите, чтобы я начал извиняться? — Я хочу, чтобы вы исчезли так же внезапно, как и появились. Я медленно вдохнула, пытаясь удержаться на плаву. Пальцы начали дрожать, от чего, я не понимала. Бессилие, злость, разочарование… Всё смешалось. — Так вас это задело? Его мягкий тон начинал выводить из себя. — Задело? — Я резко обернулась. — Да, меня задело, что клиент врёт мне в лицо, а потом ещё и оценивает мою работу, — отрезала я, глядя на него в упор. — Я не нанималась быть мишенью. — Тогда, может, скажете прямо, чего вы от меня хотите? — Я уже сказала: чтобы вы ушли. Ещё несколько секунд Хит стоял прямо, не отводя взгляда. Затем едва заметно кивнул, соглашаясь с негласными правилами, и развернулся, направившись к двери. Но как только его пальцы коснулись ручки, я резко подскочила. Бросилась к нему, к этой чёртовой уходящей спине. — Серьёзно?! — голос прозвучал слишком громко. Я сразу пожалела об этом. Хит застыл. Медленно обернулся, всем видом показывая, что остаётся только из милости. В груди стук раздался особенно отчётливо. Я ощутила дикое желание схватить графин, стоящий на столике, и запустить в него. Просто чтобы он тоже почувствовал хоть что-то. — Вы не можете уйти просто так. Хит прищурился, засунул руки в карманы, уголки губ чуть дрогнули в усмешке. — Вам нужно шоу? — Нет, — я смотрела мимо, в точку где-то у его плеча. — Мне нужно хоть что-то настоящее. — Вам бы определиться, док. — Тогда придётся начать с себя. Хит сделал шаг. Потом второй. Третий. Голос стал тише, невыносимо близким. — Если вы хотите, чтобы я остался, просто скажите это. — Я… Во рту пересохло. Хотелось сказать: «уходите». Или: «останьтесь». Или хотя бы: «не делайте это так легко». Но я молчала. Только продолжала смотреть в его тёмно-серые глаза. Слишком долго, чтобы это можно было назвать просто взглядом. — Что? — Я просто… — скажи «уходите», скажи «уходите», скажи хоть что-нибудь уже. — Ненавижу, когда вы так легко уходите. Да, да и ещё раз да. Вот так. Я призналась в этом. И пусть это звучит жалко, глупо, по-детски. Мне плевать. Я это сказала. Молчание. А потом короткая улыбка. Настолько быстрая, что я даже подумала, что мне померещилось. Хит бросил взгляд в сторону дивана, не спеша прошёл между журнальным столиком, вальяжно опустился в мягкую обивку и посмотрел на меня сверху вниз. — Садитесь уже, доктор, — бросил Хит, лениво скользнув взглядом по креслу напротив. — У нас мало времени. Он повернулся к двери, как бы невзначай. — С учётом того, что у входа в бизнес-центр стоят двое в чёрном, полагаю, ваши церберы могут ворваться сюда с минуты на минуту. Хит холодно усмехнулся. — Не хотелось бы, чтобы нас застали в неловком положении терапевтического прощания. «Прощания»? То есть… это всё? Наша последняя встреча? А что потом? Конец? Просто разойдёмся, делая вид, что ничего и не было? Хотя… чего именно не было? Мы ведь даже не начинали. У нас толком нормального то сеанса и не было. Ни настоящего разговора, ни какого-то контакта. Да и никакого «нас» тоже не было, чтобы теперь можно было говорить о «конце». И «сеансом» это всё можно назвать только с очень большой натяжкой. Чёрт. Почему я вообще думаю об этом? О нём? Зачем? Этот высокомерный идиот с первого дня только и делает, что поддевает, унижает, кидается саркастическими репликами, но при этом сам всё время возвращается. Или я это делаю? Ничего уже не понимаю. Голова гудит, всё раздражает. — Так и будем тянуть? — голос врывается в сознание, сухой, с оттенком усталого раздражения, в котором всё же проскальзывает насмешка. — Или я хотя бы сделаю вид, что вы контролируете ситуацию? Внутри всё заскулило. Нет, завизжало. Нет, взорвалось. Завопило! Заклокотала от злости, которая подступила к горлу. Хочу придушить его. Вот прямо сейчас. За эту ухмылку, за этот голос, за его поведение. Почему он такой? Почему всегда так? Нажимает на кнопки, которых я сама не знала. И делает это с таким хладнокровием, с видом, ему это даже не интересно. Ну, конечно! Так и поверила. Наверняка пришёл, чтобы потешить свое самолюбие. Сейчас я почти нарушаю закон. Почему почти? Потому что до сих пор не связалась с доктором Миллером и не объяснила ему причину своего недельного отсутствия. По закону я обязана проходить практику под его наблюдением, чтобы в будущем получить то самое, столь долгожданное разрешение на официальную деятельность. Пока я числюсь под его кураторством, мне разрешено проводить сессии и работать с клиентами. Но теперь это уже не так. После звонка от миссис Делевин в прошлый понедельник я получила ещё два письма на электронную почту. Я не открыла их, просто испугалась. На следующий день она снова звонила, и я снова не ответила. Сегодня уже следующий понедельник. Вторую неделю подряд я не выхожу на связь. Мне стыдно. Мне по-настоящему стыдно за то, как я себя веду. Я отдаю себе отчёт в том, что это поведение ребёнка, не взрослого человека. Если рассуждать строго с профессиональной точки зрения (а, признаться, в контексте самой себя я прибегаю к подобному анализу крайне редко, вернее будет сказать, намеренно его избегаю), то всё это типичный механизм избегания. Пассивная форма психологической защиты от стресса, в которой я тону уже не первую неделю, несмотря на то, что, по идее, должна уметь такие реакции распознавать и останавливать, причём не только у других, но в первую очередь у себя. И может быть… может быть, вчера за столом Хит был прав? А вдруг психология действительно не моё? Я всегда верила, что способна помогать, что умею чувствовать людей, понимать их, различать в их голосах то, что скрывается между словами. Но события последних недель показали мне другую сторону моей профессии, куда более жестокую, требовательную и беспощадную. Я не справляюсь даже сама с собой. А если не справляюсь с собой, о каком праве помогать другим может идти речь? Всё это начинает напоминать тщательно выстроенную иллюзию, красивый самообман, который я годами укладывала слой за слоем, чтобы не видеть самого главного. Я опустилась в кресло и, закинув ногу на ногу, сцепила пальцы в замок. Внешне моя поза говорила об абсолютной закрытости, о полном нежелании вступать в контакт или что-либо делать. Но внутри всё выглядело иначе. Я хотела узнать его. Правда. Хотела понять, что за человек передо мной. Но боялась. Боялась, что услышу то, что вызовет только разочарование. Никогда раньше я не думала о клиентах в таком ключе с осторожной, колючей настороженностью. Я всегда стремилась помочь, верила в то, что каждый пришёл ко мне со своей болью, с раной, которую нужно перевязать. Я принимала это как данность и шла вперёд с уверенностью. Мне никогда не было страшно. А теперь было. И это чувство пугало само по себе. — Мы можем начать с чего угодно, — осторожно произнесла я. — Передаёте инициативу? — поддел Хит. — Смело. Надеюсь, вы хотя бы примерно представляете, чем это может закончиться. Я выдохнула, сдерживая порыв закатить глаза. Всё происходящее обещало быть гораздо труднее, чем я рассчитывала. Внутри всё начинало дрожать от напряжения. — Можете начать с того, что вас менее раздражает. Хит усмехнулся. — Проблема в том, что меня раздражает почти всё. Я чуть наклонилась вперёд, не отводя взгляда. — Тогда давайте упростим задачу. Что раздражает меньше всего? Он сидел в позе, говорящей о полной расслабленности. Его спина оставалась прямой, но немного отклонённой назад, ноги были расставлены чуть шире плеч, правая рука спокойно лежала на бедре, а левая свободно свисала с подлокотника. Хит кинул на меня мимолётный взгляд, в котором скользило что-то между скукой и лёгкой тоской. Наверное, он всё ещё решал, что раздражает его больше: необходимость говорить или само моё присутствие. Возможно, Хит уже пожалел, что вообще ввязался во всё это, но отступать было поздно. Не в этот раз. — Те, кто не задают вопросов, на которые не хотят слышать ответ. — Это про меня? Хит пожал плечами. — Я же не знаю, хотите ли вы его слышать. — Зависит от того, какой он. — Есть разница? Вы же всё равно его проинтерпретируете по-своему. — Может быть, — настояла я. — Но я всё равно хочу услышать ваш ответ. — Вам важно услышать мой ответ, чтобы зацепиться или чтобы понять? — В психологии редко слушают, чтобы понять. Обычно, это делается чтобы найти больное место. Проверить, насколько глубоко оно прячется. — Ух ты, — усмехнулся Хит. — Звучит так, будто вы пытались сказать нечто умное. Почти получилось. — Рада, — какой же ты урод, — что вы оценили. Молчание. — Когда вы в последний раз чувствовали боль? — спросила я. — Я разделяю боль на физическую и эмоциональную. Какая вас интересует? — Ту, которую вы обычно прячете за сарказмом. Хит фыркнул, но не возразил. Несколько секунд он смотрел в сторону, куда-то за моё плечо, ища в комнате что-то более безопасное, чем собственные воспоминания. — Тогда… не так давно, — наконец сказал он. — Но, думаю, по вашему сценарию я должен уточнить, что именно её вызвало? — Нет, — я покачала головой. — Только если вы захотите. — А если не захочу? Мы встретились взглядом. — Тогда не будем торопиться. Иногда «не хочу» это просто вежливое «ещё не готов». — А может, «не ваше дело». — Возможно. Но вы всё ещё здесь. — Меня ничего не держит. Я могу уйти прямо сейчас, — выпалил он. — Надеюсь вы не стане снова умолять меня остаться? — Я попросила, потому что мне показалось, вы ещё не всё сказали. — А может, потому что я тот самый незакрытый гештальт, который не даёт вам покоя? — усмехнулся он. Я промолчала. Хит оказался ближе к истине, чем мне хотелось бы признать. — Давайте продолжим, — тихо сказала я, стараясь осторожно увести разговор в сторону. Хит кивнул, вероятно приняв это за согласие. К счастью, он не стал настаивать. Сейчас у меня точно не хватило бы сил ему противостоять. — Вы помните тот день, когда впервые прочувствовали боль? — Не думаю, что смогу назвать что-то конкретное, — отозвался он, не раздумывая — Хорошо, — я сглотнула. — А если не конкретный момент… может, первый человек, с которым это было связано? Хит слегка пожал плечами, взгляд его скользнул куда-то в сторону, не цепляясь ни за одну точку. — В целом, люди рано учатся причинять боль. Порой даже неосознанно. — Поделитесь, что это было? — мой голос был мягким. — Школа? Буллинг одно из самых частых проявлений жестокости по отношению к детям. Особенно к тем, кто с самого начала чем-то отличается. Пауза. Он не ответил, но я заметила, как его плечи чуть напряглись. Я продолжила: — Или, может быть, друзья. Дети умеют быть жестокими по разным причинам: из-за недолюбленности, беспомощности, зависти, чужого страха, который принимают за свой. Бывает, что те, кому доверяешь, в какой-то момент перестают быть на твоей стороне. Хит по-прежнему молчал, но пальцы на руке сдвинулись. — Иногда боль приходит из-за несправедливости. Когда взрослые предают, либо не замечают. Или выставляют виноватым, даже если ты просто защищался. Это особенно тяжело, когда тебе никто не верит. Когда ты один в ситуации, которую не можешь ни изменить, ни покинуть. Тишина затянулась. Я чувствовала, что подбираюсь ближе. Но спешка могла разрушить всё. Поэтому остановилась, задержав дыхание. И, уже тише, почти шёпотом добавила: — А иногда… это начинается дома. Когда тот, кто должен защищать, причиняет боль. Не потому что ты виноват или сделал что-то неправильно, просто… Потому что ему это доставляет удовольствие. Он медленно повернул ко мне голову. Взгляд остался тяжёлым, но в нём уже не было прежней отстранённости. — Последнее, — сказал Хит негромко. Его голос был ровным, почти отрешённым. Но в этом слове «последнее» было больше, чем он сказал за всё время. Я не ответила сразу. В комнате повисло напряжённое, звенящее молчание. Такое бывает только после признания. Дыхание участилось, становилось тяжёлым и неровным. Пальцы оставались сжатыми, напряжение не уходило. Всё его тело ещё жило в прошлом, в том месте, где не было выбора, где Хит снова был ребёнком. — Это был отец? — Отчим. — Вы были единственным ребёнком в семье? Хит кивнул. — А ваша мать? — Он разделял своё пристрастите к физическому насилию между нами, — на губах появился улыбка, но до глаз одна не дошла. — Любил чередовать, знаете ли. — Вы тогда пытались кому-то рассказать? Хит фыркнул. — И кому же? Учительнице литературы? Или соседке, которая каждое утро махала вам рукой с крыльца, делая вид, что не замечает синяков? Я понимающе кивнула. — Людям проще притвориться, что всё нормально. Молчание. — Что вы тогда чувствовали? — Слишком много слов, чтобы описать это чем-то определённым. — Я не жду правильных ответов. Только тех, что по-настоящему ваши. — Слабость, — произнёс Хит не громко. — Никчёмность, обида, отчаяние… Несправедливость… Злость, ненависть… — он запнулся, смотря куда то в сторону окна. В стекло всё ещё бил дождь. Секунда, две, три, четыре, пять. — Жажда. Я слушала, не перебивая. Его голос был негромким, но каждое слово отзывалось во мне глухим эхом. Хит не просто рассказывал, а открывал дверь в пространство, где давно не ступал никто, даже он сам. Сказанные слова звучали не как описание эмоций, а как маршрут боли, по которому он когда-то прошёл босиком, и, возможно, так и не вернулся обратно. Эта последовательность из слабости, никчемности и обиды, была почти клинической, но в ней не было холодности. Скорее, ясность. Та самая, что приходит не в момент травмы, а спустя годы, когда шрамы уже зажили, но память о боли по-прежнему врастает в кости. Мне вдруг захотелось спросить: нашёл ли он покой? Но сознание зацепилось за другое. «Жажда». Сначала я его пропустила, приняв за часть общего смысла, не придав значения. А теперь оно всплыло на поверхности, настойчиво напоминая о себе. В голове вспыхнул единственный ответ: месть. Жажда мести. Но Хит так и не произнёс его. Это потому, что возмездие так и не произошло? Или, возможно, он намеренно не захотел об этом говорить? Я понимала, что если сейчас спрошу напрямую: «Кому вы отомстили?», Хит либо уйдёт в сарказм, либо замкнётся. Это прозвучит слишком по учебнику, как он сам вчера и заметил. А я хотела понять его по-настоящему. Поэтому сделала шаг в сторону и задала вопрос иначе. — А как… — я слегка сжала пальцы на коленях, — как сложились отношения с вашей матерью? Сейчас? Это прозвучало спокойно, легко. Но внутри я уже чувствовала, как сжалось что-то в предчувствии необратимого. Хит не сразу ответил. Он чуть опустил голову, казалось, прислушался к чему-то внутри, и с шумом выдохнул. Резких движений не было, но что-то в нём помрачнело. Хит не изменился в лице, но в глазах появилась болезненная тень. Такая, которую не спутаешь ни с чем другим. Там, глубоко под кожей, что-то снова встало на дыбы. — Сейчас? — повторил он, усмехнувшись. — Интересная формулировка. Хит провёл рукой по щеке, а потом снова взглянул на меня. Тон его был ровным. — Она мертва. Я не ответила. Ни кивка, ни вздоха. Ни намёка на жалость в глазах, хотя удержаться от неё мне всегда было невозможно. Но я уже знала Хита достаточно хорошо, чтобы понять: он не выносит сострадания, ни в словах, ни во взгляде. Пришлось сдерживать в себе всё: и сочувствие, которое привычно рвалось наружу, и тени сентиментальности, всплывающие невольно, в интонациях, во взгляде, в малейшем движении рук. Больше всего я боялась отпугнуть его. — Вернее… убита, — голос стал сухим, чуть ниже обычного. — Забита до смерти. Я не стала отвечать сразу, позволяя остаться этим словам в пространстве между нами. — Вы были рядом в тот момент? Хит мог не ответить. Мог отшутиться привычной иронией, или вовсе подняться и хлопнуть дверью. Но я чувствовала, нужно идти именно так: шаг за шагом, не касаясь напрямую того, что ещё не готово. — Или вы узнали об этом позже? — продолжила я чуть тише. — Уже после того, как… Я не произнесла «её не стало», не назвала отчима. Не хотелось навязывать лишних слов. Всё должно было произойти по его времени. Хит сжал челюсть настолько сильно, что на левой щеке проступила знакомая уже мне ямочка. Та самая, что всегда появлялась в моменты напряжения, когда он пытался подавить злость. Но губы… губы изогнулись в лёгкой, ленивой, слишком спокойной улыбке. Такой, за которой пряталось нечто большее, чем безразличие. Что-то, что он не позволял себе показать. — Был. Слишком близко… И ничего не сделал. Пальцы его сжались в кулак, от чего костяшки побелели. — Это был обычный день, из тех, что сливались в один и тот же сценарий. Школа, автобус, дом… Я зашёл, бросил рюкзак в комнату, и услышал крики… В принципе, крики уже давно не будоражили. За двенадцать лет они стали просто звуками дома… Как работающий бойлер, скрип ступеней. Нормальный, привычный фон. Но тогда был… грохот. Хит прищурился, будто заново вглядывался в ту сцену. — Я выбежал в коридор и увидел, как она скатывается с лестницы. Не летит… именно скатывается. Неуклюже, тяжело. Наверное, тело уже тогда не слушалось. А он шёл за ней. Медленно, довольно... Спускался посмотреть, хорошо ли получилось. Он усмехнулся снова, но усмешка вышла тенью без настоящей жизни. — Отчим был громилой. Под два метра, широкоплечий. Каждое его прикосновение оставляло синяки, даже когда он просто хватал за локоть. А если бил… — Хит не договорил, только чуть качнул головой. Наверное, это было слишком мелко, чтобы описывать. — Мать пыталась встать, держалась за локоть, но не могла приподняться. Наверное, его вывихнуло при падении… Я подбежал, чтобы помочь. Хотел, чёрт возьми, хоть что-то сделать. Но отчим оказался ближе. Он откинул меня в сторону. Я ударился головой об стену или что-то другое… не знаю… Помню только боль, а затем как тьма всё поглотила. Хит замолчал на секунду, потом тихо выдохнул сквозь нос. — Самое удивительное во всём этом, что я почему-то мог слышать звук… тупой, влажный. Осознавал, что это удары, но не мог двигаться. Даже глаза не открыть. Тело отключилось, а мозг всё ещё слушал. Не знаю, сколько прошло. Минуты, час… может больше. Но когда я пришёл в себя, мать лежала неподвижно. Лицо было… Там не осталось ни одного чистого места. Всё в крови и ссадинах. Глаза открыты, а с них стекают слёзы. Хит опустил взгляд. — Мне показалось, что она в сознании. Что смотрит на меня. Я подполз, звал её, говорил что-то, сам не помню что… Потом приподнял голову, сорвал с себя футболку, пытался стереть кровь с её лица. Хотел, чтобы она просто… просто моргнула. Но мать уже не дышала. И он замолчал. Упал в тишину, как человек, который давно прожил это до мельчайших подробностей и теперь просто достал из себя и аккуратно положил на стол. Я тоже не спешила с ответом. Не потому, что не знала, что сказать, наоборот, знала слишком много. В голове вертелись сразу десятки фраз, клинически выверенных, терапевтически правильных, эмоционально «грамотных». Но все они казались каким-то дешёвым пластырем на что-то, что давно проросло внутрь, под кожу, в сердце и воспоминания. Хит продолжал смотреть куда-то в сторону, всё ещё стоял у той лестницы, слышал удары, держал лицо матери в ладонях, надеясь, что она моргнёт. Я знала это. Чувствовала всем нутром. — Вы вините себя за её смерть? — спросила я, уже зная ответ. Я не отводила взгляд, давая себе время подобрать нужные слова и в то же время внимательно следя за его лицом. За этой невыносимо мягкой, безукоризненной улыбкой, за напряжением пальцев и ямочкой на щеке, что уже не исчезала. — Вы были ребёнком. Сколько лет вам было? Десять? Тринадцать? — Двенадцать, — усмехнулся он. Хит всё ещё держался. Внешне спокоен, даже чуть ироничен, но за этим спокойствием я чувствовала огромное усилие. Сжатую до предела внутреннюю пружину. Следующие слова нужно было произнести очень точно. — В двенадцать лет вы не могли ни защитить, ни остановить его. Это очень рано, слишком мало и страшно для того, чтобы справиться в одиночку. Ваш отчим был взрослым мужчиной, сильным, жестоким, вы же ребёнком. Мальчиком. И в этом не было никакого равенства. Вы не могли быть ему ровней: ни физически, ни морально. Это не ваш проигрыш, не ваша ответственность, не ваша вина, потому что у вас не было ни шанса, ни выбора. Я позволила себе короткую паузу, но не для того, чтобы дать ему отдохнуть, скорее, чтобы Хит не отвернулся от смысла. — Но при этом вы не остались в стороне. Не спрятались. Не сделали вид, что не слышите. Вы вышли в гостиную, бросились к матери, попытались её поднять. Вы тянулись к ней, звали её, пытались вернуть к жизни… и даже когда уже было поздно, вы всё ещё были рядом. Вы сделали всё, что мог сделать ребёнок. А может быть, даже больше. Многие на вашем месте остались бы в комнате, прижавшись к стене, затаившись, боясь даже взглянуть. Но вы вышли. И в этом есть очень важное свидетельство того, кем вы были тогда. И кем остались. Я немного сдвинулась в кресле, стараясь уловить его взгляд. Глаза были пустыми: холодные, неподвижные, как тонкий лёд. Ни тени эмоции, ни единого движения. — Мне жаль, что вам пришлось не просто пройти через это, а остаться наедине с этой травмой на долгие годы. Не каждый взрослый способен выдержать такое, не говоря уже о ребёнке. Однако вы смогли… Это не отменяет вашей боли, но говорит о том, насколько в вас всё-таки много сил. — Вот так всё просто? — в голосе Хита послышалась смешанная с горечью насмешка. — Я был ребёнком, я не виноват, у меня была сила… И что, теперь мне должно стать легче? — выдохнул он, резко, срываясь. — Серьёзно? Вы, блядь, правда думаете, что это так работает? Он поднял глаза, и теперь в этом взгляде было столько злости, что мне стало не по себе. — Вы берёте моё разъёбанное детство, перемешанное с виной, болью, страхом, каждым утренним просыпанием, когда хотелось сдохнуть, заворачиваете всё это в «вы не могли ничего сделать». А дальше, я должен вас поблагодарить и отпустить это дерьмо? Вот так, по-вашему? Я знала, как трудно говорить о боли, в которой ты сам заложник и палач. Как тяжело выносить чужую смерть в себе годами и каждый раз, просыпаясь, заново умирать рядом с ней. Хит не просил о сочувствии. Не ждал объяснений. Всё, что было в его словах, это то злость, но не на меня, нет. На невозможность забыть. На бессилие исправить. На то, что никто и никогда не вернёт ему ту самую минуту, в которой он впервые остался один. — Вы всё ещё носите в себе эту вину и не желаете от неё избавиться, потому что она часть вас, — стараясь скрыть дрожь в голосе, медленно произнесла я. — Единственное, что связывает вас с матерью. С той последней минутой, когда её не стало. И вам страшно, что если вы позволите себе отпустить, а значит, простить себя, то это будет равносильно предательству. Я почувствовала, как глаза наполнились влагой, и с трудом выговорила следующее: — Потому что если вы её отпустите, она уйдёт навсегда. Хит резко поднялся с места, от чего я сжалась в спинку кресла. Его лицо исказилось гневом. Голос сорвался на глухой, сдержанный хрип. — Не смей. Шаг. — Не смей говорить это так, будто знаешь. Ты, блядь, не была там. — Шаг. — Не слышала, как она дышала в последний раз. Не видела, как кровь впитывается в ковёр. Не держала себя в руках, чтобы не закричать от ужаса. Потому что, сука, если бы я хоть на секунду затрясся, как выблеванный щенок, сдох бы там вместе с ней. Хит подался вперёд. Лицо побледнело, зрачки сузились, на шее выступили вены. Его колено коснулось моего. — Что ты вообще знаешь о вине? О боли? О том, как она растёт внутри годами, пока не разъест всё до последнего? Ни хрена. Твоя единственная трагедия, это когда кофе остыл раньше, чем твой поганый рот до него добрался. Или когда не знаешь, какое платье надеть на очередной жалкий сеанс: синее для деликатных травм, бежевое для особо душеразъёбаных страданий? Мои ногти с силой впивались в кожу пальцев, но я не отпускала. Подбородок оставался вскинутым, единственное, что отделяло меня от полного краха. Я не смела опустить взгляд, не могла позволить себе, чтобы слеза сорвалась и выдала, как сильно мне страшно. Хит был слишком близко. Его фигура нависала надо мной, и в какой-то момент мне показалось, что воздуха между нами не осталось вовсе. Я почувствовала, как медленно отступает та самая решительность, с которой остановила его у двери. Сейчас он не просто стоял рядом: Хит морально давил, мял пространство, лишал меня почвы под ногами. Я поняла, что переоценила себя, и уже не была уверена, что справлюсь. Но отступать было поздно. Я всё же заставила себя заговорить, хоть голос и предательски дрогнул. — Вы абсолютно правы… — выдохнула я. — Это слишком тяжело, нести всё это в одиночку столько лет. У вас было много причин стать таким же жестоким человеком, как ваш отчим. Но, несмотря на это, вы выбрали другой путь. Вы лучше… И это… достойно уважения. Хит замер. На лице появилось что-то странное, напряжённое облегчение, почти удовлетворение. На долю секунды мне показалось, что, может быть, я смогла его достать, пробить сквозь боль, дотянуться. Но внезапно уголки его губ дрогнули. Он улыбнулся. Затем последовал тихий, сдавленный смешок, и вскоре он нервно рассмеялся. В этом смехе было что-то невыносимо тревожное и безрадостное. Я почувствовала, как по спине прошёл холод. Хит чуть склонился ко мне, поставив руки по обе стороны подлокотников, и заговорил неожиданно ласковым голосом. — Ты уверена, что так думаешь? Я сглотнула. — Ты права, — произнёс он негромко. — Я не стал, как мой отчим. Пауза. А потом сдержанный, ледяной шепот: — Я стал хуже. Мозг не успел осознать смысл слов, только их вес. И тогда он, не отводя взгляда, добавил: — Я убил его своими руками, когда мне было шестнадцать… Хит не смог закончить эту фразу, не успел даже вдохнуть после последнего слова, как моё тело отреагировало раньше, чем разум. Руки сами вытолкнули его от себя, с такой силой, что его едва пошатнуло. Я судорожно вскочила, как от ожога, и спешно направилась в сторону двери. Телефон лежал слишком далеко, и я сразу пожалела, что не позвонила Орландо или Карлосу заранее. Я твёрдо решила: выйду в приёмную и побегу. Уже тянулась к ручке, но не успела. Его пальцы сомкнулись на моём локте с такой резкостью, будто я была не человеком, а мешком цемента. В ту же секунду Хит грубо дёрнул меня назад, впечатав в книжный шкаф, и несколько книг с грохотом попадали с полок. Спина болезненно выгнулась, в районе плеча резануло кожу. Затылок стукнулся о край полки, и оглушающий звон ударил в уши, отдаваясь в висках. Я коротко вскрикнула, но это больше походило не на испуг, а на выдох боли. Ладонь Хита всё ещё держала мой локоть, железной хваткой. Второй рукой он вдруг схватил меня за горло. — Тебе не нужно было это говорить, тупая ты сука, — прошипел он. — Ни слова из всего этого дерьма. Хит сжал пальцы ещё сильнее. Я пыталась вдохнуть, но воздух поступал с трудом. Всё тело застыло. Прижатая к дереву, я ощущала, как спина всё глубже вдавливается в ребристую поверхность. Он нависал надо мной слишком близко, был настолько рядом, что даже при ощутимой разнице в росте наши лбы плотно соприкасались. Я чувствовала тепло его кожи, видела, как на скулах двигается напряжённая мышца, как тени скользят по его лицу при каждом движении губ, и не могла ощущать ничего, кроме настоящего физического страха. Он заглушал любые слова и мысли. — Это всё гниёт внутри меня уже слишком долго, и я расскажу тебе… Но не потому, что ты заслужила это или поймёшь. Нет… — Хит резко дёрнул меня за горло на себя, заставляя привстать на носки, а затем силой швырнул обратно, впечатав в шкаф так, что несколько книг снова посыпались с верхних полок. Ладонь стиснула шею крепче, как стальной хомут. Слёзы прыснули с глаз, я даже не смогла вскрикнуть. — Ты будешь первой, кто узнает, и последней, кто дышит, — его голос звучал приглушённо, но в этой интонации чувствовалось что-то мерзкое, словно он получал удовольствие. Улыбка тронула губы. — Потому что потом я тебя, сука, просто задушу. Я попыталась встретиться с ним взглядом, но он не дал мне шанса. Вместо этого Хит медленно наклонился, приближаясь к самому уху. — Тот день был таким же дождливым, — начал он, еле слышно. — Отчим лежал на полу, пьяный в стельку, как обычно. Прямо там, где когда-то умерла она. На том же месте. Вся комната была набита этим запахом затхлого перегара, дешёвым пивом и какой-то старой тухлой едой. Он бормотал себе под нос, как всегда, что-то бессвязное, и я уже хотел просто пройти мимо, как вдруг этот сукин сын начал кричать её имя. Впервые за столько лет. Спустя вечность, после смерти матери, эта мразь вдруг вспомнила… Как безумный, орал её имя, с хрипами, с пеною на губах, выламывая звуки так, будто пытался вытащить гниющее мясо матери из-под земли, воскресить, вытянуть обратно в этот дом, в эту вонь. А потом назвал её шлюхой. И тогда я понял — всё. Это его конец. Дыхание Хита участилось. — Я пошёл на кухню. Взял сковороду, ту самую, что стояла на плите. Она ещё была горячей… и чертовски тяжёлой. Я сжал её обеими руками, так крепко, что пальцы побелели. Вернулся к нему. Этот урод сначала даже не понял. Посмотрел на меня и сказал: «Пошёл отсюда, мерзкий ублюдок». Я тогда улыбнулся ему, впервые за свои шестнадцать лет. И с этим дико-приятным предвкушением встал над ним, сев на грудь. Усмешка. — Сначала я замахнулся чуть не уверено. Знаешь… это было до безумия непривычно, ведь обычно весь контроль был у этого подонка. Но не тогда. Я ударил один раз, потом второй, третий... Он кричал, дёргался, хрипел, умолял прекратить… — Хит сжал горло сильнее, зарывшись лицом в мои волосы. — Но я не остановился. Наоборот, его мольбы только усиливали моё желание причинить ему боль. Я перестал считать удары, когда его череп начал проседать, как гнилая тыква. Когда мозг стал хлюпать и расплываться по полу, когда выше шеи ничего больше не осталось… Отчим больше не кричал. Только булькал, сквозь рваную глотку, залитую кровью и пузырящейся слизью. Из раздолбленного черепа валил пар, струился вместе с жутким запахом железа, тухлого мяса и прожжённой плоти. Глаза вывалились, оставляя за собой тёмно-красную дорожку. Зубы разлетелись по полу, как крошки от разбитой кости. И всё было в крови: стены, полы, я… Брызги дошли даже до лестничного пролёта. Его лицо стало неузнаваемым, просто месиво, кровавая каша. Ты даже не представляешь, как мне было хорошо. Впервые за столько лет внутри стало легко. Я тогда смог вдохнуть по настоящему… Я задыхалась. Сначала просто не хватало воздуха, а потом пришло осознание: больше не могу. Всё тело начинало сдавать. Голова кружилась, руки немели, где-то в глубине груди вспыхнул тот самый холодный инстинкт. Не мысль, не эмоция, а резкое животное: спастись. Голова кружилась, слова, сказанные Хитом, уже не доходили, всё становилось отдалённым и абсолютно неважным. Я чётко понимало одно: если не сделаю это сейчас, второго шанса может не быть. До стола оставалось около метра. Почти ничего. И одновременно слишком много. Я с силой вцепилась в его руку. Не с надеждой вырваться, а намеренно, зная, что это его только разозлит. В этом и был расчёт. И это сработало. Пальцы Хита сдавили сильнее, почти до хруста, и он, зарычав, сдвинулся вместе с мной, волоча меня вбок от шкафа, прямо к углу стола. Он чуть развернул корпус, чтобы удержать меня. Я снова почувствовала его дыхание у самого уха, Хит что-то говорил, но это уже не имело значения. Слова проваливались в гул пульса, растворялись в острой, рвущейся в голову боли и последней догоревшей искре адреналина. Правая рука, не чувствуя собственных пальцев, скользнула по столу. Беспомощно, почти в темноте, на ощупь. Мои ногти царапнули гладкую поверхность, пальцы зацепили край пластикового контейнера, того самого, где был канцелярский хлам. Я дёрнула на себя, пластмасса сдвинулась к краю стола. Совсем чуть-чуть, но этого хватило. Шарила между ручками, фломастерами, тупыми карандашами, пока не почувствовала: металл. Холод. Острые ножницы, те самые, с жёлтой пластиковой ручкой, которыми я когда-то вскрывала конверты. Я не думала о следующем действии. В этом не было решения. Это был крик тела, отчаянный автоматизм. Резко вывернувшись, с тем напряжением, что осталось в локте и плече, всадила ножницы ему в живот. Так сильно, как позволяли остатки надежды и сил. В любую точку, лишь бы попасть. Хит дёрнулся, как от удара током, издал короткий, сдавленный вскрик, но я не отпускала, потому что его хватка на шее всё ещё была сильной. Тогда я сжала рукоятку сильнее, загнав лезвия ещё глубже, в плоть до жёлтого основания, а потом провернула ножницы внутри. Совсем чуть-чуть, почти едва, но этого было достаточно. Его тело качнулось, плечи повалились вперёд, и Хит, не издавая уже ни звука, медленно опустился на колени, наконец отпуская хватку на горле. Моей первой мыслью было не «я спаслась», а: я могу дышать. Только воздух. Всё остальное потом. Я схватилась за стену, пальцами цепляясь за гладкую штукатурку, другой рукой вцепилась в спинку кресла. Дышала тяжело и хрипло, ртом, втягивая воздух с усилием. Каждое движение груди давалось с боем. Горло жгло, саднило изнутри, а лёгкие не слушались, оставались пустыми, как пробитые мешки. Опустив взгляд, я увидела: вся рука была в крови. Горячая, густая, липкая, она стекала с пальцев, просачивалась между фалангами, пачкала ногти, заполняла линии ладони. Его кровь. За спиной послышались шумные, сбивчивое стоны. Я обернулась. Хит был всё там же, на полу, полусогнутый, тяжело дышал, его спина вздрагивала, а под ним медленно растекалось тёмное пятно. Кровь лилась на паркет, впитывалась в щели, и звук капель был невыносимо отчётливым. Я быстро зашагала к выходу. Один шаг. Второй. Я почти бежала, взгляд только на ручку. А в голове: «Лишь бы дойти. Лишь бы дотянуться.» Пальцы соскользнули по металлу, и я рывком открыла дверь, распахнула её, как выбивают дверь с разбега, но в тот самый момент остановилась. Что-то невидимое встало перед мной, как стена. Я не могла сделать ни шага. Дело было не в теле и не в мышцах, это шло изнутри, откуда-то из самой сердцевины. Я продолжала стоять, тяжело дыша, и чувствовала, как в глазах нарастают слёзы. Те самые, что приходят не от боли, а от ужаса. От переполненности, от невозможности понять, что происходит. Повернула голову и снова посмотрела на Хита. Голова лежала на полу, упираясь в нижнюю часть книжных полок, одна нога полусогнута, вторая лежала прямо, руки по сторонам. Он больше не двигался, и кажется, даже не дышал. Я не могла понять, жив ли он всё ещё или просто медленно умирает. И в этой тишине, между рывками дыхания и биением сердца, я решила: просто уйди. Сделала уверенный шаг вперёд, вышла в коридор, прикрыла за собой дверь, словно тем самым закрывая всё, что произошло в кабинете. Но в тот же миг что-то оборвалось. Ярко, почти как вспышка. Нет. Я не не могла так поступить, не могла оставить Хита умирать. С грохотом распахнула дверь обратно, вбежала в кабинет и рванулась к нему. Колени скользнули по полу, пальцы сами нашли его лицо, и задохнувшись, с трудом вдавила голос в горло: — Хит… Его лицо стало бледным, капли пота стекали по лбу и вискам, а кровь всё так же продолжала течь из раны. Я начала бить его по лицу, чтобы он посмотрел на меня, но это не помогало. Хит не провалился в сон, оставался в сознании, скользил где-то между явью и бредом. Глаза полуоткрыты, в любой момент могли сомкнуться. — Ты слышишь меня? Ничего. Даже ни малейшего намёка на понимание. Поднявшись, я схватила с журнального столика графин с водой, и прыснула им в лицо. Хит мгновенно дернулся, чуть приподнимая голову и глубоко задышал. Глаза распахнулись. Он потянулся к тому месту, где торчали ножницы, и попыталась выдернуть их из плоти — Нет, — голос прозвучал глухо. Я опустилась на колени и перехватила его запястье, не дав Хиту довести начатое до конца. — Я сейчас позвоню охране… Они помогут тебе. — Не трогай меня, тварь! — процедил он, пытаясь подняться. Разумеется, у него ничего не вышло. Ни с первого раза, ни со второго, ни даже с третьего. Хит выругался себе под нос, потянулся рукой к верхней полке и вдруг громко застонал, вцепившись в плечо. Чёрт. Плечо… Я совсем забыла. — Я помогу тебе, — сказала я срывающимся голосом и осторожно взяла его под руку. Но Хит резко дёрнулся, с неожиданной для его состояния силой, и оттолкнул меня так, что я с болью рухнула на задницу. — Сказал же: свали на хрен! Он осторожно начал разворачиваться на бок, борясь с гравитацией, которая точно стала вдвое тяжелее. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Хит сжал челюсть, и на секунду мне показалось, что он не встанет. Просто не сможет. Что эта рана, кровь, эти чёртовы ножницы, всё это слишком. Но Хит всё-таки начал подниматься. Сначала опёрся на локоть, потом согнул колено и рывком перенёс на него вес. Его лицо побледнело до болезненного серого. Жилка на шее пульсировала судорожно, а лоб сильнее покрылся испариной. Я смотрела, как он, стиснув зубы, медленно и мучительно поднимается, не вынимая ножницы, которые всё ещё торчали из живота. Он встал на обе ноги и сразу зашатался, шагнул вперёд, откачнулся назад, готовый снова рухнуть в любой момент. Я успела подняться и шагнула вперёд, обхватив его руку чуть выше локтя. Хит не хотел этого. Ненавидел мою помощь, прикосновение, сам факт того, что не может стоять без чужой поддержки. Но ему пришлось. В этот момент другой опоры у него не было. Только я. — Я сдохну, но не в твоих грёбаных руках, — едва прошипел Хит и буквально свалился на меня всем весом. Горячим, тяжёлым, с запахом ириса, табака и пота. В следующую секунду моя спина врезалась в книжный шкаф. Я стиснула челюсть, крепко удерживая его, и только теперь поняла, насколько в нём много веса. Деревянная кромка больно врезалась в лопатки, я зашипела от боли, не отпуская. Хит рухнул на меня полностью, в нём не осталось ни капли сил и всё, что ещё удерживало его на ногах, вдруг оборвалось. Его рука безвольно повисла у меня на плечах, пальцы скользнули по ткани, оставляя тёплые, липкие пятна. Он дышал неровно, почти судорожно. Я сжала его крепче, обхватив за талию, чувствуя под пальцами пропитанную кровью одежду, и, не думая, инстинктивно перенесла вес на пятки. Всё тело гудело от напряжения, но я не отступила. — Держись… — выдохнула я, не зная, кому именно говорю: ему или себе. Стиснув зубы, я сделала первый шаг. Осторожно, волоча Хита вместе с собой, чувствуя, как его ноги заплетаются. — Моя машина… — голос его был хриплым, изодранным изнутри. — На парковке. — Мы отвезём тебя в больницу, — сказала я, распахивая дверь, всё ещё удерживая его под руку. Только теперь я поняла, что не могу просто так вывести Хита через главный вход. Внизу были Орландо и Карлос, и если я позвоню им сейчас… это будет катастрофа. Слишком глупо, почти самоубийственно. Они не станут выяснять подробности, не станут задавать вопросов. Просто немедленно поднимут тревогу, сработают так, как их учили: быстро, чётко, без лишних эмоций. А дальше всё неизбежно покатится под откос. Новости тут же дойдут до отца, и тогда… тогда последствия будут необратимы. Даже представить страшно, что он сделает, если узнает. Но что тогда? Как быть? Хит едва держится на ногах. — Нет, — прошептал он мне в ухо, с трудом сглатывая. — Просто доведи меня до машины и катись к чёрту. — Ты серьёзно думаешь сесть за руль в таком состоянии? — я посмотрела на него, стараясь говорить спокойно. — Ты еле стоишь. Это уже не принцип, а глупость. Он зыркнул на меня из-под лба и хрипло усмехнулся, почти с отвращением: — Глупость, это когда ты, идиотка, открываешь свой поганый рот. Мне на твоё мнение насрать. — Ты врежешься в первую стену, если… Хит посмотрел на меня с такой злостью, что я замолчала на полслова. — Не твоё это, блядь, дело! Или ты теперь решила, что можешь командовать, раз ножницы мне в брюхо всадила? Докторша хренова. Я не ответила. Только крепче перехватила его за талию и потянула в сторону лифта, молясь, чтобы сейчас коридор оставался пустым. Оставить всё без следов было почти невозможно. Кровь была повсюду: на стенах, на дверях, на створках лифта и под ногами. Конечно, я понимала, что это лишь вопрос времени, когда Орландо с Карлосом начнут названивать, не получат ответа и поднимутся наверх. Но разве могла я просто довести Хита до машины, бросить его там истекать кровью и вернуться обратно как ни в чём не бывало? Где-то на задворках мозга это и правда казалось логичным. Простым, безопасным решением. Только вот… могла ли я действительно так поступить? Нет. — Какая твоя? — спросила я, когда двери лифта открылись и мы вышли на внутреннюю парковку. Горло всё ещё саднило. Хит кивнул куда-то влево, в сторону ряда машин у стены. — И как я должна это определить? — буркнула я, оглядываясь. — Силой мысли? — Третья, что ближе, — прохрипел он сквозь зубы. — Зелёная? Хит резко замедлился, как нарочно, и я остановилась вместе с ним. Покосился на меня, хрипло, зло, и процедил: — Хаки, блядь. Или ты глазами видишь так же паршиво, как и головой думаешь? Я закатила глаза, но промолчала. — Ключи, — потребовала я, когда мы подошли ближе. Хит замешкался. Похлопал по карманам и вдруг дёрнулся. Сначала я не поняла, что произошло. Потом он закашлялся, ноги подкосились, и всем телом навалился на меня. Единственной опорой, чтобы мы не рухнули, снова оказалась моя спина. Но теперь прижатая к дверце машины. Я сразу почувствовала, как колготки в районе бедер стали влажными от крови, а на кремовый свитер было и вовсе страшно смотреть. — Хит… — Молчание. — Эй, ты меня слышишь? Я попыталась приподнять его голову, тяжело опустившуюся мне на плечо. Взяла за подбородок, заставляя посмотреть на меня, но он не реагировал. — Хит? — сильнее потрясла я. Никакой реакции. Только шумное, сбивчивое дыхание. Я чувствовала, что Хит меня слышит. Иначе мы бы уже давно упали, я просто не удержала бы его вес в одиночку. Ладно. Сейчас попробую сама. Удерживая его одной рукой, я скользнула сначала к передним карманам, потом к задним. Пусто. Перешла к бомберу. Во внутреннем кармане нащупала что-то холодное. Это был маленький чёрный брелок с серебристой окантовкой и трёхлучевой звездой посередине. Внизу три кнопки: открыть, закрыть, багажник. Я разблокировала дверь и с трудом втащила Хита в задний салон. Получилось только со второй попытки. Машина была высокой, и мне буквально пришлось закидывать его на сиденье. Обойдя машину, я забралась внутрь с другой стороны. Взялась за плечи, потянув на себе. С его губ сорвался глухой стон, лицо болезненно скривилось. — Прости, прости… — прошептала я, стараясь не касаться его правого плеча. Всё время забываю про ту пулю, которую Хит получил тогда в отеле. Теперь его голова безвольно лежала у меня на коленях, и единственное, о чём я могла думать, это что делать дальше. В голове всё путалось. Ни один из вариантов не казался правильным. Каждый, как шаг в пропасть. Я снова мысленно прокляла себя за то, что оставила телефон в кабинете. Это была глупая ошибка. Но возвращаться сейчас, значило оставить его одного и рисковать всем сразу. В глазах вновь защипало, и слёзы безысходности подступили к векам. — Хит, — тихо произнесла я, пытаясь сдержать всхлип. — Пожалуйста, услышь меня. Мне правда нужна твоя помощь. Мне очень страшно… Просто скажи, что делать… Я вглядывалась в его закрытые веки, в неподвижную грудь, в каждый миллиметр кожи, пытаясь найти хоть какое-то движение. Неясный знак присутствия, намёк на то, что Хит рядом, здесь, со мной, и всё ещё можно что-то вернуть. Но дыхание не приходило, тело оставалось неподвижным, и всё внутри меня замирало от страха, который я не могла позволить себе принять. С той же осторожностью, с какой касаются хрупких вещей, я провела пальцами по его щеке, потом коснулась лба. Русые волосы сбились у виска, прилипли к коже, и я поправила их ладонью. Надеясь найти на коже остаток тепла, след присутствия, частичку той боли, которую Хит, должно быть, ощущал, пока не отключился. И только спустя секунду я осознала: там, где мои пальцы скользнули по его щеке, лбу, подбородку, всё лицо оказалось покрыто кровью. Как невидимая рана, проступившая сквозь кожу. Это конец. Это бездна. Всё самое худшее было сейчас в одном моменте. Господи, что же я наделала? Как я могла так поступить? Если бы можно было иначе… Мысли вспыхнули одна за другой, как удары, и каждая причиняла боль, которую невозможно было облегчить. Я поняла, что уже ничего не исправить, что всё разрушено, и даже если вернуть время назад, уже не хватит сил всё выстоять заново. Не хватит веры, чтобы снова поверить в себя. Лучше бы я позволила ему убить меня, пусть бы всё закончилось там. В том кабинете, где руки Хита могли бы сжать горло, и я бы растворилась в темноте. Лучше бы я осталась лежать на полу, без дыхания, с закрытыми глазами, чем дожила до этой минуты. Как я вообще могу дышать, если стала для него концом? Как просыпаться утром, зная, что сделала то, чего сама себе не смогу простить? Как смотреть в лицо дню, людям, себе? Как доживать до вечера, если с этого момента всё уже по-другому? Необратимо. Как смотреть в зеркало, зная, что внутри теперь только стыд, только чёрная, голая пустота, и никакой путь уже не ведёт назад. Я убийца. Убийца… Слёзы накрыли меня новой волной, горячей, тяжёлой, жгущей, и я уже не могла их сдерживать. Они хлынули, прорываясь сквозь внутреннюю плотину, и теперь всё, что я пыталась удержать в себе, стекало вниз. По щекам, по подбородку, капало на его лицо, на скулы, на губы, на грудь. Одна из них, замирая, повисла на коже, прежде чем исчезнуть, впитавшись в бледную плоть Хита. И вдруг он резко вдохнул, как будто тело оттолкнуло смерть, судорожно возвращаясь к жизни. Я заметила, как рука Хита шевельнулась, потянулась в сторону, и, проследив за движением, поняла, что он снова пытается дотянуться до ножниц. Я тут же перехватила его запястье, сжала ладонью, стараясь удержать. Не грубо, но с решимостью. Хит был в бреду, точно не здесь, и я видела это, чувствовала по напряжению в его пальцах, в которых всё ещё оставалась сила, но уже не было намерения. Он с трудом приоткрыл глаза, тусклый, тяжёлый взгляд поднялся на меня из какой-то глубины, и встретился с моим. — Мраклин… — прошептал Хит хрипло. — Что?.. Я не понимаю… — я склонилась ближе, вцепившись в каждую букву, как в спасательный круг. — Отвези… меня… Грейхолл-Стрит… Линда… Я быстро закивала, хотя понятия не имела, о чём речь. Главное слушаться. Главное ехать. Остальное потом. Я осторожно переложила его голову с колен на подушку сиденья, прижала ладонью плечо, и, не отрывая взгляда, наощупь выбралась на водительское место. Завела машину автоматически, только тут поняв, что у меня нет адреса, ни телефона, ни навигатора. Я снова повернулась к нему, торопливо, уже ощущая, как дрожат пальцы. — Мне нужен твой телефон… чтобы забить адрес… — выговорила я сдавленно, но Хит уже не мог ответить. Он только с трудом шевельнул губами, я не особо различила слова, но всё же услышала. — Там… рядом… Я повернула голову. Действительно, на соседнем сиденье лежал телефон. В тусклом свете парковки он сливался с обивкой, и разглядеть его было почти невозможно. Телефон был заблокирован. — Пароль?.. Какой пароль, Хит? Он снова попытался что-то сказать. Звук едва долетал до меня. — Хит, мне нужен твой пароль. — Семь… три… девять… два… Я сразу ввела цифры, навигатор открылся, и я быстро нашла нужную улицу. Грейхолл-Стри, юго-западное направление, где-то у самой черты города, перед выездом из Чикаго. Это была та же дорога, по которой я ехала сюда. Та же, по которой теперь возвращалась. Только теперь уже с ним и с дрожью внутри. Машина тронулась с места. Я вела медленно, почти вслепую, всё время оборачиваясь на Хита. Он был рядом, но казался таким далеким. Левой рукой я держала руль, а правой касалась его: то плеча, то руки, то шеи, нащупывая пульс, словно могла удержать им жизнь. Он всё ещё дышал. Поверхностно, с трудом, но дышал. Несколько минут я молчала, вцепившись в это хрупкое «ещё», а потом не выдержала и заговорила. — Кто эта женщина? Линда?.. Это врач? Или… кто она, Хит? Он не шевельнулся, только прошептал: — «Панорама плюс»…
