Траектория боли, которой мы стали

Дорога заняла пятьдесят минут. И это при том, что на полпути я уже вжалась в руль, выжимала педаль до упора, проскакивала на красный, плевала на знаки, камеры и даже на встречку. Штрафов за этот марафон я, наверное, набрала с десяток, и все, разумеется, любезно отправятся на имя Хита. Пусть порадуется. Сначала я даже не сразу поняла, где мы оказались. Ривенсайд. Так гласил навигатор. Этот заброшенный район показался совершенно чужим, и я не понимала, с чего Хит решил, что здесь кто-то способен ему помочь. Забрать жизнь, это вполне вероятно. Но уж точно не наоборот. Повсюду тянулись следы старой инфраструктуры, громоздились пустые склады, угасшие торговые центры, старые магазины. Редкие жилые дома выглядели угрюмо, с заколоченными дверями и выбитыми окнами, а на стенах тут и там цеплялось выцветшее граффити. Всё в этом месте дышало запустением, словно оно давно отрезано от большого города, застрявшее во времени. Здесь не чувствовалось жизни. И хотя я знала, что такие районы всегда были и будут, никогда прежде не попадала в подобное место. И, господи, как же я надеюсь, что больше не придётся. Меня пробирали мурашки от того, как все смотрели в мою сторону. Вернее, вряд ли прямо на меня. Скорее, на машину Хита. Большая, высокая, она и правда бросалась в глаза среди всей этой серости. Настоящее пятно цвета, слишком яркое для этого района. На обочине кучковались старенькие седаны с облупленной краской. Мимо проехал пикап, выглядевший так, будто его собирали из запчастей от трёх разных машин, а следом побитый временем минивэн. Во дворах стояли машины, больше похожие на металлолом, чем на транспорт: с обвисшими бамперами, синими чехлами на сиденьях и окнами, затянутыми в пыльную плёнку.  На фоне всей этой ржавой, уставшей жизни, внедорожник Хита напоминал вычищенного до блеска хищника, случайно оказавшегося в запущенном зверинце. Как он там сказал? Хаки? Придурок. Это же самый настоящий зелёный. Ну ничего… Сейчас я найду эту самую Линду, она обязательно поможет, вытащит Хита и поставит его на ноги. Главное, чтобы он был жив. Всё остальное подождёт. А уж разобраться с ним, я ещё успею. Когда я остановилась у здания с вывеской «Панорама плюс», сначала даже не поняла. Может, это ошибка? Это был самый обычный кинотеатр. Я быстро сверилась с точкой на карте, всё совпадало. Улица Грейхолл-стрит была именно здесь. Но почему сюда? Какая-то чушь. Я снова посмотрела на Хита. Его грудная клетка едва заметно поднималась. Единственное, что держало меня на плаву. Только его дыхание. Задний салон был залит кровью. В дороге я не раз ловила себя на мысли, что надо было снять с него бомбер и прижать к ране, но каждый раз останавливала себя. Вдруг сделаю хуже, надавлю не туда, причиню лишнюю боль. Осталось немного. Совсем чуть-чуть, и этот кошмар закончится. А потом, возможно, начнётся новый. Более личный. Орландо с Карлосом, наверное, уже обнаружили моё исчезновение, дозвонились отцу, подняли охрану, прочесывают всё вокруг. Я даже не хочу представлять, что они переживают, когда видят следы крови. Внутри меня встретил жёлтый рассеянный свет, слабый запах попкорна и карамели, приглушённая музыка на фоне и гул фильмов, доносящийся из закрытых залов. Воздух был каким-то слишком обычным, будто я не держала в себе крик, а машина с умирающим человеком не стояла прямо за стеклянной дверью. Несколько подростков сидели на красных диванах, по очереди засовывая руки в общее ведро с попкорном, один из них лениво переписывался в телефоне. На противоположной стороне холла семейная пара: женщина в цветастой блузке и мужчина с лысиной. Оба стояли, уткнувшись в рекламные буклеты, судя по диалогу, выбирали, на какой фильм пойти. — Девушка, касса здесь, — послышалось слева. Я резко обернулась. За высокой стойкой сидел темноволосый парнишка, не старше восемнадцати, в чёрной футболке с иллюстрациями комиксов. Он привстал, явно не ожидая, что я подойду так спешно. — Вы… ох, чёрт, — запнулся он, и его голубые глаза уставились прямо на мой окровавленный свитер. Лицо побледнело, пальцы непроизвольно потянулись к телефону. — Какого хрена? Я сейчас копов вызову… — Эй! — оборвал грубый голос откуда-то из-за угла. — Что у вас там? Из-за стеклянной перегородки вышел взрослый мужчина в охранной форме. Высокий, крепкий, с грубым лицом и недобрым прищуром сквозь очки. Он двигался неспешно, но в его походке чувствовалась готовность ко всему. — Мистер Франклин, здесь… даже не знаю, что сказать, — тихо произнёс парень, пятясь назад. Охранник молча подошёл, взглянул на меня сверху вниз. Его глаза задержались на пятнах крови, но мужчина даже не поморщился. — Ты откуда сбежала, девочка? — Мне нужна Линда, — выдохнула я, чуть ли не молясь, чтобы он отреагировал. Они с парнем переглянулись, взгляд у Франклина стал резче. — Ты кто такая? — его голос опустился на опасный регистр. — Зачем тебе Линда? — Сэр, прошу… — Джимми, вызывай копов, — спокойно, но твёрдо сказал он, не отрывая от меня взгляда. — Нет, нет… Нет! — я метнулась к Франклину, схватив за руку. — Мне нужна Линда… Она должна помочь. Нам помочь… — Откуда ты знаешь мою жену? — Мужчина аккуратно отцепил мою руку, но теперь в его взгляде появилась тень настороженности. — Кто ты вообще? — Жена? Она ваша жена, сэр? Тогда… вы можете ей позвонить? Прошу… Это очень важно… — Джимми, ты вызвал? — Подождите! — я едва не закричала. — От неё зависит жизнь человека! Мы ехали сюда через весь Чикаго… В машине… там кровь, он потерял много крови. Пожалуйста… На лице Джимми появилось смешанное выражение: смесь ужаса и сочувствия. Он выглядел растерянным, метясь, стоит ли звонить или слушать дальше. — Там человек, он ранен и может умереть… — мой голос начал срываться, дыхание стало рваным, губы дрожали. — Я не могу его потерять… Умоляю вас, сэр…  Франклин всё ещё смотрел на меня, но теперь уже без подозрения. Он почесал висок, тяжело вздохнул и, как раз в тот момент, когда я опустила руки, наконец заговорил: — Как его зовут? — Хит… Хит назвал имя вашей жены. Он надеялся, что вы поможете… — Хит?! — резко откликнулся Джимми. — Мистер Франклин, это же тот самый чувак… Помните? Он выкупил у нас все билеты. — Пожалуйста… — прошептала я. — Он должен жить… Франклин сжал челюсть, обернулся на парня. — Мистер Франклин… — парнишка нагнулся через стойку. — Это он. Это точно он. Вы же говорили, что… — Джимми, заткнись, — коротко отрезал мужчина. Потом снова посмотрел на меня. — Ладно. Линда сейчас дома. Тогда надо ехать к нам. Я судорожно закивала. — Сынок, ты за старшего. Если не вернусь к девяти, позвоню кому-нибудь из ребят, чтобы подменили. — Понял, — твёрдо ответил Джимми. А потом, уже тише, больше самому себе: — Вы только спасите Хита. Он хороший. Когда мы снова оказались в машине, мистер Франклин молча занял место впереди, указывая дорогу короткими, уверенными жестами. Мужчина то и дело бросал взгляд на заднее сиденье, где, раскинувшись, лежал Хит. И хотя он, к великому облегчению, ни о чём не спрашивал, я всем телом ощущала, как этот вопрос всё равно висит в воздухе: «Что, чёрт возьми, здесь произошло?» Если бы Франклин его задал, я не смогла бы найти ни единого внятного слова в ответ. Потому что ничто из сказанного не могло сейчас объяснить всю эту чудовищную, нелепую реальность, в которой кровь на моих руках уже начала подсыхать. Через пять минут мы остановились у невысокого, обычного жилого дома, с обшарпанным фасадом, пустыми клумбами и запахом плесени. Мистер Франклин быстро обошёл машину, открыл заднюю дверь и аккуратно, сдерживая гримасу, подхватил Хита под плечи. Он бросил взгляд на торчащие из живота ножницы, а затем мельком взглянул на меня. И в этом взгляде читалось всё, что мужчина, вероятно, уже понял, но пытался не допускать. Я тут же метнулась к другой стороне и подхватила Хита с противоположной, стараясь не думать о его дыхании. И мы вместе, шатаясь, направились к подъезду. Лестничная площадка была пуста. К счастью, нужный этаж оказался вторым, и когда мы, запыхавшиеся и придавленные молчанием, наконец подошли к двери, та распахнулась прежде, чем мы успели постучать. На пороге Линда. Она стояла в простом домашнем халате, с заколотыми в пучок каштановыми волосами и кухонным полотенцем в руках. На секунду женщина просто застыла с раскрытым ртом и выражением полной искренней растерянности. — Господи, Генри, кого ты… — начала она, но тут же осеклась, увидев Хита, и в следующую секунду уже впускала нас внутрь. — К столу! К кухонному, быстро! Квартира была наполнена тёплым светом, и всё здесь выглядело домашним и уютным. Точно из другого, более мирного мира, случайно затерявшегося в этом районе. Интерьер был без изысков, скорее старомодный: бежевые обои в цветочек, мягкий диван с клетчатым пледом, тумба с аккуратно сложенными журналами, фотографии в рамках, пара высоких ваз и цветы в горшках. Внутри витал лёгкий запах ванили и свежеиспечённого печенья. Линда уже двигалась с поразительной чёткостью. Отбросив полотенце в сторону, она стала быстро расчищать стол. Сметала тарелки, миску с фруктами, банку мёда и пачку салфеток, убрала в сторону засохший букет и сложенную газету. Я услышала, как посуда с грохотом упала в раковину и зазвенела. В это время мистер Франклин уже аккуратно укладывал Хита на стол, осторожно и благоговейно, как прикасались бы к хрупкой реликвии, способной рассыпаться от одного неловкого движения. Мужчина выдохнул и посмотрел на меня, но ничего не сказал.  — Он… — начала я, но голос предал, пропал где-то в горле.  Я только глотнула воздух, хватаясь за столешницу, чтобы не упасть.  Женщина исчезла в соседней комнате всего на секунду, а затем выскочила обратно с пластиковой коробкой в руках. Глухо ударив её о стол у стены, Линда стремительно принялась вытаскивать содержимое: хирургические перчатки, стерильные упаковки, бинты, флаконы, шприцы, иглы и маленький пузырёк с надписью «лидокаин». Всё это она выкладывала на кухонную поверхность быстро, уверенно, с точностью человека, которому подобные действия давно стали частью повседневности. — Свет, Генри, — скомандовала она. Франклин молча перетащил торшер с гостиной в кухню, подтащил его ближе к столу и наклонил лампу так, чтобы она освещала живот Хита. Свет был холодным и резким. Линда уже стояла у стола, по левую руку от меня, открывая упаковку с каким-то раствором. — Его пульс нормальный, — проговорила она, щупая шею. — Пока нормальный… Он в сознании? Я кивнула, потом всё же сказала, но так тихо, что сама себя еле услышала. — Был. Сейчас… я не знаю. — Так… нужно снять одежду, — пробормотала Линда, снова потянувшись к коробке.  Её пальцы нащупали массивные ножницы, с тупым блеском стали. — Но куртку нужно будет снять полностью. Генри аккуратно приподнял Хита за плечи, поддерживая его голову. Я машинально отстранилась, и он начал расстёгивать бомбер, осторожно стягивая его с рук.  Линда уже склонилась ближе, разжав ножницы. Лезвия медленно прорезали ткань чёрной футболки, скользя по ней с хрустящим звуком, как по плотной упаковке. Она двигалась вдоль шва, стараясь обходить рану стороной, и при этом сосредоточенно наблюдала, считывая миллиметры. Разрез шёл вниз, вдоль живота, и когда ткань раскрылась, оголяя кожу, стало видно багровое пятно в районе левого бока, чуть ниже линии пупка. Удар пришёлся вслепую, но точно, под одежду. Взгляд Линды замер. Её рука на мгновение остановилась. Под футболкой оказался бандаж. Он туго охватывал плечо Хита, и его край выступал из-под остатка рукава. Линда не сразу продолжила. Она переглянулась с мужем, и в этом взгляде щёлкнуло что-то напряжённое. Я почувствовала, как по спине прошёл холодок. — Он потерял много крови, — бросила Линда, уже не мне, а самой себе, как бы сверяя мысленно предстоящие действия. — Шок, прободение, возможно, задеты ткани, но ножницы… ножницы могли прижать сосуд.  Женщина подняла взгляд, встретилась со мной глазами. В груди сразу что-то сжалось. — Нам нужно их вытащить, — уверенно сказала Линда, и в её голосе не было ни капли сомнений. — Потом я обработаю, посмотрю, что внутри. Если повезёт, обойдёмся без прокола кишки. Я стояла как вкопанная, не зная, куда деть руки. Всё внутри меня кричало, что я должна быть полезной, но тело отказывалось слушаться. — Ты готова помочь? — спросила она быстро, уже вытаскивая из коробки металлический инструмент, похожий на хирургический зажим. — Держи его за плечи. Генри, а ты придержи со стороны ног. Хит может дёрнуться. Мы не знаем, когда он очнётся. И… не пугайтесь, если пойдёт кровь. Это нормально. В этот момент мне внезапно захотелось расплакаться. Просто потому, что Хит лежал без движения, с бледным, почти мёртвенным лицом, а из его бока торчали металлические ножницы. Нечто чужеродное, недопустимое, уродующее само тело, как след безумного импульса, от которого хотелось отвернуться. Моего импульса. Моего удара. Линда осторожно наклонилась, разглядывая место ранения под раздражающе ярким светом. Её брови слегка сошлись, губы сжались в тонкую линию. — Глубоко. Сглотнув, я сжала его плечо, потом предплечье, стараясь делать это не слишком сильно, но и не слабо. Линда уже протёрла кожу антисептиком, подложила стерильные тряпки, и теперь её руки легли на холодный металл щипцов. Женщина слегка подвинула одну створку, чтобы ослабить натяжение в ткани, и в тот же момент изнутри брызнула кровь. Тёплая, густая, обжигающая и невозможная в своём количестве. Я едва не отшатнулась, но Линда резко скомандовала: — Держи крепче, сейчас нельзя! Он пошевелится, и всё пойдёт к чертям!  Я сильнее вцепилась в его плечо, и в ту же секунду Хит сдавленно зашипел. Звук вырвался изнутри, из самого горла, хрипло и глухо. Его голова дёрнулась в сторону, он чуть выгнулся, и губы приоткрылись. Глаза остались закрыты, но выражение лица изменилось. Оно стало мучительно живым. — Он чувствует, — прошептала я, охваченная паникой. — Конечно, чувствует… — не поднимая глаз, согласилась Линда. — У него организм работает на адреналине. Ничего не поделаешь. Она уже тянулась к шприцу, пузырёк с лидокаином щёлкнул в её пальцах. Через несколько секунд прозрачная жидкость поднялась в цилиндре. Линда ловко сняла колпачок и сжала шприц в ладони. Игла мягко вошла под кожу, чуть выше раны. Хит вздрогнул ещё сильнее. — Обезболивающее местное, но с задержкой. Надеюсь, успеет подействовать, — буркнула она, уже укладывая на гарнитур иглу, от которой по дощатому фасаду потекла тонкая капля крови. Потом началось то, что я старалась не видеть, но продолжала смотреть. Линда вытаскивала ножницы медленно, чуть покачивая их из стороны в сторону, будто расшатывая гвоздь в доске. С каждым движением из раны вытекало всё больше крови, и она сразу же промакивала её марлей. Хит хрипел, не просыпаясь, и мне казалось, что в этих звуках была вся боль мира.  Когда ножницы вышли полностью, рана распахнулась: живая, кровящая, невозможная в своём виде. Линда прижимает тампоны, что-то шепчет себе под нос, а я не могу отвести взгляд, даже когда становится дурно. — Чуть глубже, и задело бы подвздошную артерию. Тогда всё… — Линда говорила сжатым голосом, сосредоточенно. — С кишечником, вроде, обошлось. Если бы было прободение, перитонит уже начался бы. Это сразу видно, живот бы вздулся, пошёл гной. А тут… визуально всё чисто. Можно шить. Она взяла хирургическую иглу с нитью, уже продетой, крепко затянутой в кольцо, и начала. Двигалась не спеша, точно, с сосредоточенным вниманием. Каждый прокол входил в плоть, как в живое сопротивление. Я видела это. Слышала, как шорох нити разрывает кожу, как она цепляется за ткани, тянется, чуть скрипит. И каждый раз, когда игла проходила насквозь, Хит дёргался, как от электрического разряда. Иногда глухо хрипел, выдыхая сквозь стиснутые зубы. Один раз даже вскрикнул. Коротко, с надрывом, так, что я сама вздрогнула, наклонилась к нему, прижала ладонь к его груди и едва слышно прошептала: — Тише… уже почти. Потерпи ещё немного. Пожалуйста… Я не знала, слышит ли Хит меня. Не знала, выживет ли вообще. Но продолжала повторять это снова и снова, под ярким светом торшера, над скользкой, кровавой поверхностью стола, где он всё ещё лежал. Израненный, надломленный, вырванный из себя, сжавшийся в комок боли… но живой. И это было единственное, что имело значение.

***

Хит лежал на диване, накрытый клетчатым пледом. Футболку с него сняли ещё тогда, когда переносили из кухни, и теперь обнажённая грудь едва поднималась под тяжестью дыхания. На нижней части живота белел плотный марлевый пластырь, аккуратно прилепленный, слишком большой, чтобы не пугать. Я сидела напротив, на низком кресле. Подалась вперёд, упёрлась локтями в колени и сложила руки у лица, переплетя пальцы. Мне казалось, если я хоть на миг отвлекусь, моргну, позволю себе отвернуться, то всё рухнет. Я следила за его дыханием, вглядывалась в лицо, и не могла не замечать, как испарина блестела на лбу, как дрогнул угол рта, как скользнула тень боли где-то под кожей. Я не сразу заметила, как ко мне подошла Линда. — У него жар? — спросила я тихо, глядя на капли пота, которые всё больше проступали  на лице. — Это… нормально? Она посмотрела на меня спокойно, с тем самым уверенным видом, каким, кажется, смотрят только те, кто всю жизнь спасает и лечит. — Нормально. Организм борется. Температура, это не всегда плохо, — сказала Линда. — Я сейчас сделаю укол, и станет легче. Женщина ушла на кухню, а я осталась сидеть напротив. Не двигалась, не смела даже поменять позу, только слушала, как хлопнула дверца шкафа, зашуршали упаковки, открылась вода. Через несколько минут она вернулась. В одной руке был уже готовый шприц, во второй ватка. Подошла к нему, аккуратно присела рядом и легко ввела иглу в плечо. Хит не шелохнулся. — Кстати… — вдруг сказала она, поднимая глаза на меня. — А как тебя зовут? Мы с тобой, по-моему, так и не успели представиться. — Сарада, — ответила я, едва слышно. — Сарада… — повторила женщина, улыбнувшись. — Какое красивое имя. А меня зовут Линда, как ты уже знаешь. — Спасибо вам, Линда, — сказала я и почувствовала, как в горле что-то сжалось. — Правда. Спасибо за всё… Я… даже не знаю, что бы я делала без вас… И, пожалуйста, передайте спасибо вашему мужу. Мистеру Франклину. Он… — Уже уехал, — мягко перебила женщина. — Но передам. Обязательно передам. Ему будет приятно. Я кивнула, не зная, куда деть руки. На мгновение между нами повисла тишина. Спокойная, уютная, но всё равно натянутая. — Вы работаете в больнице? — Не совсем, — усмехнулась она, присев на край журнального столика. — Я ветеринар. — О, — вырвалось у меня, и я тут же почувствовала, как глупо это прозвучало. Линда слабо рассмеялась, не осуждающе, а как-то по-доброму. — Похоже, ты не ожидала такого ответа. — Да, — призналась я, чуть улыбнувшись. — Просто… вы действовали так уверенно, быстро. Ни секунды замешательства. Я бы ни за что не подумала, что вы не хирург или, не знаю… фельдшер скорой. — За двадцать лет практики тоже кое-чему учишься, — сказала она, чуть пожав плечами. — Мы, ветеринары, вечно между жизнью и смертью. На операционном столе может оказаться кто угодно: от шиншиллы до добермана. Ошибиться нельзя. Животные не скажут, что у них болит, зато умирают молча и быстро. Я смотрела на Линду, ощущая, как что-то постепенно отпускает и мне становится спокойнее. Создавалось впечатление, что у неё не только руки, но и душа знала, что делает. — Всегда любила животных, — продолжила женщина. — А потом поняла, что с людьми у меня получается хуже. С животными проще. Они честные. Я слабо улыбнулась. — А ты чем занимаешься? — вдруг спросила Линда, глядя прямо на меня.  — Психолог, — сказала я, замявшись. — Ну надо же… — протянула она, улыбнувшись. — А говоришь, это я уверенная. От этой реплики стало немного тепло. — Мы же тоже вроде как между жизнью и смертью. Только всё медленнее и чаще в голове. — Ага, — кивнула Линда. — У меня в клинике тоже бывали психи. Особенно среди хозяев. Я рассмеялась, искренне, хоть и с усталостью. Линда ещё секунду всматривалась в меня, задумчиво, явно что-то взвешивала, а потом перевела взгляд на Хита. — Он тебе кто? — осторожно спросила женщина. Я чуть напряглась. Ответить было бы проще, чем объяснить. — Друг. — И что случилось? — мягко продолжила Линда, наклонившись чуть ближе, но не навязчиво. — В смысле… ножницы в животе. Это же… ну, не каждый день такое. Я отвела взгляд. Глаза скользнули к полу, к бледным пальцам Хита, к перевязке, и обратно к её лицу. В горле пересохло. — Это была… ситуация, — тихо выговорила я, с усилием вытаскивая из себя слово. — Всё как-то… сорвалось. И… Линда, я не хочу вам врать. Но и не могу рассказать, как было. Простите…  Она кивнула. — Главное, что вы оба живы. Остальное дело времени. Линда чуть повернулась ко мне, сдвинув одну ногу под себя. Несколько секунд мы молчали. В комнате снова стало слишком тихо, если не считать шум дождя за окном и редкие потрескивания деревьев. Я уже думала, что разговор на этом закончен, но она вдруг снова заговорила: — А что у тебя на шее? — А? — я чуть отстранилась, машинально коснувшись пальцами ключицы. — Что? Линда ничего не сказала. Лишь медленно подняла руку и, не касаясь кожи, провела пальцем вдоль собственной шеи от подбородка вниз к ключице. Жест был едва неуловимым, но достаточно точным. И в ту же секунду меня кольнуло. Я поняла, о чём она. — Ничего, — выдохнула я, качая головой. — Уже… ничего. — Ты уверена? Я чуть нахмурилась, но не от злости. От усталости и нервов. От внутренней дрожи, которую не могла выбить из себя уже несколько часов. — Это был… момент. Мы оба… — я осеклась. Плечи опустились сами по себе. — Он… Всё нормально… правда. Линда какое-то время молчала. Потом полушепотом произнесла: — Иногда животные тоже ранят себя. В страхе. Или когда чувствуют, что их загнали в угол. Самых сильных можно загнать в бешенство, если не дать им выхода. Я посмотрела на неё, и на секунду нам обеим стало понятно, что мы говорим не совсем о животных. — Он не был сам собой, — прошептала я. Линда поднялась с журнального столика. Сделала это неторопливо, похоже, внутри себя она что-то ещё прокручивала. Что-то важное, что не рвалось наружу, но всё равно хотело быть сказанным. Женщина постояла немного в стороне, глядя не на меня, а куда-то в сторону, собираясь с мыслями. А потом сказала спокойно, чуть тише, чем прежде: — Я не знаю Хита. Совсем. Мы виделись всего дважды.  Сначала я не поняла. Дважды? То есть он совсем не знал Линду и всё же, задыхаясь, почти на последнем дыхании, когда счёт шёл на минуты, просит отвезти его к ней. Почему? Почему он был так уверен, что она поможет? А если бы не помогла? Что тогда?.. — Первый раз у него был ужасный порез на левой руке. Очень глубокий. Такое ощущение, что он сам себе это сделал… А Хит просто сидел. Ни слова, ни просьбы, ни малейшего знака, что он нуждается в помощи. Это выглядело так, что боль до него не доходила вовсе. Линда чуть качнула головой. — А сегодня ножницы в животе. Ещё и этот бандаж… Я просто вижу, когда что-то не так. С животными это легко, с людьми намного сложнее. Но иногда слова и не нужны. Она на секунду замолчала. — Когда я смотрю на Хита… Мне кажется, внутри него кто-то всё время дерёт когтями изнутри… а он просто не может выбраться. Или не хочет. Когда за Линдой закрылась дверь, мы остались в гостиной вдвоём. Я и Хит. Она перед уходом сказала, что, скорее всего, уже не уснёт, и если вдруг что-то понадобится, можно смело звать. А я только кивнула и осталась одна наедине с ним и её словами.  Они застряли в голове, как заноза: «внутри кто-то дерёт когтями, а он не может выбраться». Я знала, чем дерёт. Прошлым, детством, виной. Теми воспоминаниями, от которых не сбежать, как бы ни молчал. Дерёт матерью, которую Хит не смог спасти. И тем, что даже убив отчима, он всё ещё носит в себе этот груз, считая, что ответственен за случившееся. Ему мучительно, тяжело, страшно, но всё же проще жить с этой виной, как с последним напоминанием о матери. Это его способ помнить. Единственный смысл остаться рядом с ней, даже через боль. Хит сам держит себя в той клетке, что давно заржавела, с тонкими прутьями и распахнутой дверью, из которой можно выйти в любой момент, просто поднявшись на ноги, сделав шаг, позволив себе свободу. Но он остаётся. Не потому что не может, а потому что не хочет. Это его личное наказание, выбранное осознанно и свято, ведь , на самом деле, больше всего Хит боится не боли и не воспоминаний, а прощения. Ведь прощение означает, что придётся признать очевидное: он выжил, а она нет, и с этим знанием ему удастся не справиться. За окном сгущалась тьма. Я вдруг подумала об отце. Наверняка в бизнес-центре уже всё прочесали: каждый этаж, каждый коридор, стоянки, подсобки. Уверена, он подключил всех, кого мог. Пересмотрели записи с камер, проверили больницы, обзвонили всех, кто хотя бы теоретически мог что-то знать. Догадался ли отец, что произошло? Понял, куда я исчезла? Кто был рядом? Сложил всё в единую картину или всё ещё нет? Уже злиться? Планируют, как наказать? Я не знала, что страшнее. Но одно понимала отчётливо: всё это скоро закончится. Я вернусь домой, и отец сдержит обещание. Он закроет меня в четырёх стенах. Буквально. Всё это было как медленный обвал, когда ты сначала просто чувствуешь лёгкую дрожь, а потом уже не можешь дышать. Снова посмотрела на Хита. Лицо его стало чуть теплее, а лоб суше. Он по-прежнему не двигался. Только неуловимое дыхание нарушало эту статичную иллюзию смерти.  Я подумала о том, что было бы, если бы Хит всё-таки умер. Умер прямо там, на том кухонном столе, пока из него вытаскивали ножницы, а я стола и смотрела. Как бы жила? Как просыпалась? Как дышала, зная, что не спасла?  Губы задрожали, и я не смогла сдержать этого больше. Закрыла лицо руками, прижалась к ладоням и заплакала. Я не думала, не контролировала, не пыталась остановить. Просто сидела рядом с ним и распадалась на части. В какой-то момент до меня донёсся едва уловимый звук, похожий на ёрзанье. Что-то коротко зашуршало на диване, ткань заскреблась о кожу. Я резко отцепила руки от лица, не сразу поняв, привиделось ли это. Хит шевельнулся. Морщился от боли, но был в сознании. Живой. Я, кажется, даже не дышала в этот момент. Просто смотрела, как он с трудом приоткрыл глаза, точно через боль, поморщился, тяжело вдохнул и сжал брови. Каждое движение явно давалось ему с усилием. И тогда Хит произнёс. Слабо, хрипло, едва слышно: — Меня раздражает твоё нытьё. Я выронила дыхание от облегчения. Поднялась с кресла, сделала шаг к нему, потом другой. Медленно села на корточки рядом, всматриваясь в измождённое, но узнаваемо злое, лицо. — Хит… ты в порядке? — В аду, не иначе. Только… вместо пламени боль, а вместо демонов ты. — Ты был без сознания, потерял много крови, — продолжила я, не обращая внимания на его колкости. — Тебе наложили швы. Как ты себя чувствуешь?  — Хреново. Но стало хуже… как только ты открыла рот. Я чуть не ответила, но замолчала. Слишком хорошо знала этот голос. За злостью в нём пряталось всё: страх, боль, упрямое нежелание быть слабым. — Где мы? — У Линды. Как ты и сказал, я привезла нас сюда, — тихо ответила я, пытаясь заглянуть ему в глаза. Но Хит смотрел прямо перед собой, в сторону окна. — Тебе принести воды? Или может… — Нет, — хрипло оборвал он. — Не притворяйся заботливой. Поздно. — Тебе не мешает бандаж? Я могу помочь его снять, чтобы… — Хочешь помочь? Исчезни на хрен. Вот тогда точно полегчает. Я вздохнула. Где-то глубоко внутри всё медленно съёжилось от его тона. Не от громкости, не от смысла, а от этой холодной, колючей отрешённости, с которой он выдал слова. Было больно не от того, что Хит сказал, а от того, как легко это прозвучало. Наверное, я действительно была чем-то лишним. Тем, от чего избавляются, не задумываясь. — Позову Линду, — коротко сказала я, поднимаясь на ноги. Быстрым шагом обошла диван, дошла до выхода из гостиной, почти оказалась в коридоре… но вдруг остановилась. Что-то во мне оборвалось, застыло между лопатками, защекотало в горле, вывернулось в груди. Сердце бухало, щёки горели, и всё внутри кричало: «Не молчи». Я не спеша развернулась, снова подошла к дивану и посмотрела на Хита. Мы встретились взглядом. — Я не оправдываю себя. То, что я сделала, было неправильным. Но когда ты схватил меня… Хит, мне стало страшно. Ты сжал мне горло, готовый задушить на смерть. Я просто защищалась… Я не знала, что ещё делать. — Ты защищалась? — он чуть склонил голову. — А если бы я не выжил, ты бы тоже это так формулировала? Или сказала бы: «убила в порядке самообороны»? — Ты схватил меня, Хит. Прижал, начал душить! У меня перед глазами всё потемнело. Мог бы хотя бы поблагодарить, вместо… — Серьёзно? — он дернулся, не веря в то, что услышал. — То прощения у неё вымаливай, то благодари стоя на коленях. Ты охренела совсем? Хит взглянул так, что в его глазах отразилось нечто куда более грязное, чем то, что он пытался удержать внутри. — Может, тебе ещё грамоту вручить за то, что не добила? Или поцеловать в лоб? Ты меня, блядь, пырнула, а теперь ждёшь спасибо? Ты в своём уме вообще, идиотка?  — Какой же ты урод, — выдохнула я, с силой выплёвывая это слово. — Знаешь, пожалуй, есть лишь одна вещь, которая меня действительно радует во всём этом: с тебя наконец-то слетела эта вежливая, холёная маска. Всё это твое спокойствие, самоконтроль, правильные фразы… дешёвый театр. Видимо, только удар ножницами помог разглядеть, кто ты на самом деле. Жаль только, что я раньше этого не поняла. — Не я виноват, что ты жила в розовых соплях и решила, что я святой. Если ты наивная дура, это твои проблемы, не мои. — Нет, ты не святой, Хит. Ты пустой. Только и можешь, что командовать, ломать и контролировать, потому что иначе никто рядом бы с тобой не остался. Твоя вечная надменность, убогие понты и эти игры в холодного гения ничтожная компенсация того, чтобы не вспоминать, насколько ты изломан внутри. Знаешь, в чём правда? Ты боишься, что без всего этого ты никто. Потому что иначе тебе придётся признать, насколько ты жалок. Хит даже не шелохнулся. Лицо оставалось таким же каменным, взгляд сквозь меня. Но это было не спокойствие. Нет. Это была тишина перед ударом. Я уже знала её, эту глухую паузу, когда он ещё сдерживается, но в глазах вспышка, как перед детонацией. Дышал Хит всё так же, разве что глубже. Похоже, каждое моё слово врезалось точно туда, куда и должно было. Я хотела отступить всего на шаг, просто чтобы выйти из его радиуса. Но не успела. Его рука резко схватила меня за запястье, крепко, как тисками, и в следующий миг он дёрнул меня с такой силой, что я споткнулась о край ковра и буквально рухнула на диван прямо рядом с ним. Хорошо хоть диван оказался достаточно широким: если бы он был уже хоть на пару дюймов, я бы просто навалилась на Хита всем весом, и тогда его швы точно бы не выдержали. Лицо искажено, челюсть ходуном, глаза потемневшие от гнева, и в то же время пустые, как у хищника перед прыжком.  — Повтори, — выдохнул Хит так тихо, что было страшнее крика. — Давай, скажи это ещё раз. Я посмотрела ему в лицо, не отводя взгляд, даже когда боль от хватки разлилась по запястью пульсацией. Он хотел, чтобы я отступила. Чтобы испугалась. Чтобы проглотила назад каждое слово. — Ты всё слышал, — прошептала я.  — Нет, — процедил Хит. — Я хочу, чтобы ты это повторила. Глядя мне в глаза. Внутри меня вспыхнуло что-то острое. Даже злорадное. Легко. Сейчас. Я не просто повторю, Хит, я ещё и добавлю. Выверну всё наружу, тебе же в руки, пока ты не захлебнёшься этим. Я открыла рот, чтобы сказать, уже представляя, какими будут слова: грубые, точные, режущие. Но… тишина. Крик застыл где-то в горле и осел на груди тяжестью.  Я не могла выговорить ни одного звука, ни полуслова. Ощущение, что горло сжало изнутри, мысли зацепились друг за друга, спутались. Вместо ярости горечь. Вместо твёрдости знакомая, до отвращения узнаваемая слабость. В груди начало тянуть и сводить, точно кто-то просунул кулак внутрь и сдавил сердце до боли. На короткое мгновение мне представилось, что он мёртв. Что больше не дышит. Что его просто нет и уже никогда не будет. И я снова сделала это. То, что уже возненавидела в себе за последние недели. Дала волю слезам. — Ну, конечно, — бросил Хит раздражённо. — Опять эти сраные слёзы. Куда же без них. — Мне жаль… — выдохнула я, сквозь всхлипы. — Прости меня… прости… Мне так стыдно, Хит. Боже, если бы я только могла хоть на минуту вернуться назад… хоть на секунду… Я бы всё сделала иначе. Всё… Руки дрожали, пальцы сжимались в плед. Я чувствовала, как теряю себя в этих словах, потому что в них было всё. И вина, и страх, и то, чего я так долго не хотела признавать. — И что бы ты исправила, а? Позволила добить тебя? — Позволила бы тебе уйти… — Ты сама меня держала. «Ненавижу, когда вы уходите», не твои слова? Или мне это приснилось? Хит был прав. Я действительно просила его остаться. Буквально удержала, вцепилась не руками, а словами, взглядом, напряжением в голосе, которое само по себе становилось якорем. Я заставила его остаться, развернула и, как на автопилоте, повела этот разговор туда, куда сама не имела права заходить. Это была моя идиотская, надменная, упрямая прихоть. Желание доказать, что я справлюсь. Что смогу вынести его надменность, выдержать взгляд, переварить каждую его колкость и не проиграть. Что я, чёрт возьми, профессионал. Человек, умеющий работать с болью, разбирать чужую агрессию по слоям, находить уязвимость там, где всё кажется закрытым. И самое обидное, что мне это было нужно не только для себя, а как подтверждение чего-то большего. Хотя… может быть, всё это ложь. Просто рационализация, та самая ловушка, про которую я сама твержу другим. Придуманное объяснение, чтобы не сталкиваться с правдой. Возможно, я просто хотела это доказать ему. Хотела, чтобы Хит увидел, что я не сломалась, что умею держать удар, что стала кем-то, кто способен выстоять рядом с ним. И в тоже время не отпустить. Не дать ему уйти. Может, я просто спроецировала на него свою собственную потребность в спасении. И до сих пор не понимаю, кого тогда пыталась вытащить: его или себя. — Тебе нужно поспать, — прошептала я, вытирая слёзы с лица тыльной стороной ладони. Опёрлась на локоть, собираясь подняться с дивана. — Я… я буду на кухне. Если что. — Остаться можешь здесь, — вдруг произнёс он. — Но только если заткнёшься и не начнёшь снова ныть. Пальцы снова сжали край пледа, ища в нём что-то спасительное, а локоть предательски дрожал от усилия удержаться в полусогнутом положении. Я тихо выдохнула, и прежде чем сама поняла, что делаю, снова опустилась на диван. Обивка подо мной чуть скрипнула. Я краем глаза уловила, как Хит слегка сдвинулся ближе к спинке, то ли уступая мне место, то ли наоборот, как бы отстраняясь. Лицо его на напряглось, брови свелись, губы невольно дрогнули, но ни звука он так и не издал. Только ямочка снова проявилась на левой щеке то того, как сильно он сжал челюсть. Я отвела взгляд и легла чуть боком, просунув один локоть под голову. Перед глазами остались только спинка дивана… и его торс. Точнее, тот самый белый прямоугольник пластыря, который почему-то не давал мне спокойно вздохнуть.

Хит

Я проснулся от гнетущего ощущения жары. Настолько липкой и удушающей, будто кто-то зажёг надо мной палящее солнце и накрыл плёнкой, под которой невозможно ни вдохнуть, ни повернуться. Горло было пересохшим, я машинально сглотнул и попытался открыть глаза, но веки казались налитыми свинцом, а всё тело скованным. Но не сколько от боли, сколько от ощущения того, что каждый сустав запечатали в тяжёлую неподвижность. Лишь через несколько секунд, проморгавшись и позволив сознанию проясниться, я вспомнил, где нахожусь. Это была гостиная Линды, раннее утро, диван. И только теперь до меня дошло, откуда всё это пекло. Сарада прижалась ко мне всем телом, приникла лицом к моей шее, а сверху нас укрывал плотный тёплый плед.  Вот она, причина. Не жара, а Сарада. Необъяснимо мягко, неприлично близко, неестественно нежно. Я не помнил, что именно произошло вчера днём. Всё затянулось густым, серым туманом, из которого не вынырнуть. Только как я проснулся среди ночи здесь, в этой гостиной. И, возможно, так бы и спал до самого утра, если бы не тихое нытье Сарады, просачивающееся даже сквозь сон. Удивительно, но последним, что я успел уловить до того, как отключился, тоже был её голос. Чуть охрипший, прерывистый, разбитый на осколки рыданий. И когда я очнулся, это снова был он. Такое чувство, что Сарада плачет вечно. Казалось, вообще не прекращала. Просто менялось время суток, сцена, положение тела, но слёзы оставались с ней. И в какой-то момент это начинало вызывать неприятное раздражение, давящая внутри. Я пытался сообразить, что вообще произошло за последние сутки. С чего всё началось. Наверное, с того самого момента, когда я решился приехать к ней на работу. Это стало очередным отклонением от выстроенной годами схемы, потому что если последние пять лет моей жизни в целом шли по прямой, пусть временами и с резкими всплесками, мелкими сбоями в системе, моментами, когда всё шло немного врознь плану, но, по крайней мере, я знал, что буду делать дальше. То последние два месяца были хаосом. Неконтролируемым, бесформенным, изматывающим. Настолько нелепым и затянутым, что уже не оставалось сил анализировать, пытаясь понять, зачем я делаю то, что делаю, к чему всё это ведёт. Одно понимал точно: я шёл как по хрупкому льду, под которым меня ждёт что-то опасное. Но я давно перестал смотреть вниз.  Как шёл, так и поехал к ней. Я ведь и тогда не осознавал, зачем. Не понимал, что скажу, что сделаю, как вообще себя поведу. Не знал, для чего весь этот фарс. Не было никаких ответов. Но сейчас, лёжа вот так, неподвижно, зажатый теплом, где-то в голове родилась мысль, которой, возможно, не было никогда прежде. Наверное, мне просто захотелось рассказать. Поделиться той чернотой, что копилась годами, никуда не уходила, только плотнела и прожигала. Захотелось выговориться не потому, что нужен был совет, поддержка или понимание. Нет. Мне не хотелось, чтобы кто-то гладил по плечу, говорил, что я не виноват, что всё можно пережить. Я не искал сочувствия. Просто хотелось, чтобы это, наконец, прозвучало. Чтобы вырвалось наружу. И на этом всё. Без продолжения, без обязательств, без чьего-то бессмысленного «я рядом». Виктор, конечно, знал многое. Мы дружим уже столько лет, что не осталось ни одного времени, когда бы нас не связывало что-то общее. Мы вместе с подросткового возраста, выросли бок о бок, пережили половину жизни, и, безусловно, между нами есть то, что не нуждается в словах. Но это не та дружба, где садятся друг напротив друга и начинают говорить вслух о том, что болит. У каждого из нас есть свои точки, к которым лучше не прикасаться. У кого-то они застарелые, у кого-то только начали гнить под кожей, но мы оба знаем, что это не то, что обсуждается. Мы не спрашиваем друг друга, как ты, что чувствуешь, о чём думаешь. Мы просто рядом. И если вдруг когда-нибудь потребуется что-то действительно важное, каждый из нас знает, что второй не подведёт. Но наши откровенные разговоры закончились где-то в районе двадцати лет, и с тех пор прошло слишком много всего. Мы изменились. Повзрослели, ожесточились, испачкались в том, от чего когда-то старались держаться подальше. Мы делали больно, убивали, калечили, принимали решения, которые давно не позволяли чувствовать себя хорошими людьми. И, возможно, то самое дерьмовое детство, через которое прошёл каждый из нас, сейчас уже даже не контрастирует с тем, кем мы в итоге стали. Оно скорее подтверждает, что всё к этому и шло. А теперь… теперь мне вдруг захотелось, чтобы хоть кто-то услышал. И тогда произошло самое отвратительное. Когда Сарада вдруг выдала своё грёбаное «вы не такой, как ваш отчим… вы лучше». И в этом моменте меня накрыло. Не гневом. Нет… Это было что-то глубже. Как вспышка, острое, злобное, первобытное. Я едва удержался, чтобы не ударить её. Ведь услышать такое, это хуже, чем молчание. Больнее, чем упрёк. Ужаснее, чем обвинение. Потому что Сарада никогда не сможет представить, каким был Тобиас, и каким был я рядом с ним. Никогда не поймёт, какой мерзкий след остался внутри. И нет, я не хочу, чтобы кто-то понимал. Мне не нужно понимание. Я не хочу быть понятым вовсе. Я не желаю, чтобы меня ставили в чужие рамки, разглядывали с жалостью, сочувствовали, перебирали по косточкам, сравнивали, как будто я вещь, что можно исправить, отбелить, отмыть… И именно тогда мне захотелось показать, кто я на самом деле. Потому что всё, кем я был последние недели перед её семейкой, это  чужой человек. Картонный. Фальшивый. Тот, кем я никогда не был и быть не собирался. И теперь, когда всё наконец сорвалось, когда я позволил себе хоть немного правды, пусть в ярости и злости, мне стало легче. Не спокойнее, не лучше. Но честнее. А значит, правильнее. И, возможно, именно поэтому я впервые за долгое время был рад. Рад, что Сарада теперь знает, кто я на самом деле. Я услышал, как что-то щёлкнуло в коридоре. Потом приглушённый скрип дверцы. Судя по звуку шкафчик. Металл ударился о дерево. Где-то в глубине квартиры кто-то возился с посудой. Секунда, и я уловил скрежет ложки по кастрюле или глубокой сковороде. Видимо, кухня. За окном было светло, но это был не тот хлесткий, резкий свет, от которого хочется зажмуриться. Скорее рассеянная серая вуаль. Вероятно, раннее утро. Я медленно опустил подбородок, чувствуя, как затылок отзывается глухим напряжением. Поднял плед со своей стороны, взглядом нащупывая то место, в которое она ударила. Ни синяка, ни крови, только большой кусок марлевого пластыря. Мысленно сжал зубы, подавив вздох. Нужно было встать. Привести себя в порядок. Холодный воздух на вдохе обжигал лёгкие, и я понял, что откладывать дальше уже невозможно. Аккуратно провёл рукой по спинке дивана, нащупал край. Другой упёрся в сиденье. Медленно начал поднимать тело. Сначала голову, потом шею, плечи, грудную клетку. Каждое движение пробуждало внутри тела отдельный пласт боли: с правой стороны тянуло и ныло старое, плохо сросшееся место выстрела. Слева резкая, свежая боль от швов. Ткань немного, потянула кожу, как если бы кто-то незримо дёрнул за нитку. Я замер, дождался, пока всё это пройдёт. Потом вновь подался вперёд, через силу, собрав в кулак всё, что осталось от воли, и, скрипнув зубами, сел. Полусидя. В этот момент голова Сарады, до того спокойно лежавшая на моём плече, чуть соскользнула. Щека сдвинулась ниже, ближе к ключице, дыхание её стало громче, глубже, но она не проснулась. Только брови еле заметно дрогнули. Я застыл на мгновение. Глянул на неё, на тёмные волосы, перепутавшиеся у висков. На пальцы, неосознанно зацепившиеся за край пледа. На свитер, весь в моей иссохшей крови. Она всё ещё спала.  Сжав левую руку в кулак, я снова упёрся в диван и, собравшись, оторвал от него тело. Ощущение, что я тащил за собой мешок с песком, в котором лежал я сам. Боль в боку снова отозвалась. Пульсация шла волнами, эхом расходясь по спине, шее, плечам. Я прижал ладонь к боку, чувствуя под пальцами плотную, чуть влажную ткань поверх шва. Посмотрел вниз: на пластыре уже проявлялась кровь. Чёрт. Кожа под ним горела, такое чувство, что туда вкололи горячую иглу. Сделал шаг. Потом ещё один. Медленно, как учился заново ходить. Меня влекло вниз, вбок, всё тело перекашивало, как сломанную куклу. Но я шагал. Не спеша, злобно, упрямо, упираясь ногами в пол. Дотянулся до стены, прижался левой ладонью к прохладной поверхности, чувствуя, как она дрожит подо мной. Не стена, а рука. Или весь мир. Я вышел в коридор, следом за запахом, за металлическими звуками посуды, за этим мягким домашним шумом, который никак не вязался с болью внутри тела. На кухне она стояла ко мне спиной. Линда. На ней был светлый трикотажный свитер, немного скомканный у пояса. Волосы собраны в небрежный хвост. На плите что-то шипело, и она делала несколько движений рукой, что-то быстро помешивая. Пара кусков хлеба лежала рядом, уже подрумянившиеся. Судя по всему, жарила яйца или делала омлет. Я шагнул ещё ближе, прижимаясь к косяку. Плечо ныло. Пластырь болезненно тянул кожу. Линда обернулась. Увидела меня и слегка дёрнулась, всплеснув руками. — Ох! Хит! — потом улыбнулась, качнула головой и хмыкнула. — Господи, ты меня напугал. Стоишь тут, как привидение. Я ничего не сказал. Просто посмотрел на неё, пытаясь удержать равновесие. Линда задержала на мне взгляд, улыбка медленно сошла с её лица, и в глазах проступила серьёзность. — Ты чего встал?! — теперь громко, резко. Почти злясь. — Она подошла ко мне, не сбавляя ни шага. — Нужно было просто позвать. Её рука коснулась моей. Тёплая, уверенная, с чуть огрубевшей кожей. От этой теплоты сдавило горло, и я почувствовал, как внутри чуть поднимается волна, то ли боли, то ли облегчения. — Ну… давай, герой, — сказала Линда уже тише. — Сядь. А потом я перевяжу тебе бок. Я сделал ещё один шаг, позволяя ей взять на себя инициативу. Линда мягко обхватила меня под локоть, выдвинула стул и, подстраховывая, осторожно опустила меня на сиденье. Она ненадолго отстранилась и, не говоря ни слова, прошла к навесному шкафчику у стены. На цыпочках потянулась вверх, открыла дверцу и начала вытаскивать всё, что могло пригодиться: плоскую аптечку с затёртой крышкой, прозрачный флакон спирта, ватные диски, какую-то мазь в мягком алюминиевом тюбике, бинты и два широких пластыря. Всё это она разложила на столе, ловко, точно делала тысячу раз. Я молчал. Слышал только негромкий шелест упаковки, словно всё происходящее касалось не меня, а кого-то другого. Незнакомого, чьё тело просто оставили здесь, на стуле, рядом с ней. Линда села на соседний стул, ближе ко мне, наклонилась, и одним движением аккуратно начала отклеивать старую повязку. Я вздрогнул. Не столько от боли, сколько от внезапности. Кожа под пластырем была раздражённой, с красноватым оттенком, шов натянут так сильно, что казалось держался на последней нитке. Она не торопилась. Сняла остатки ваты. Слегка подула, совсем чуть-чуть, по-матерински. Наверное, надеясь, что это хоть как-то поможет. Смочила диск, обработала кожу, потом ещё раз. Жгло, но я не дёрнулся. Потом мазь. Прохладная, плотная, с едва уловимым ментоловым запахом. Её пальцы двигались уверенно. Всё было чисто, бесшумно, нежно. Новый слой ваты, аккуратный бинт, широкий пластырь поверх. — Готово, — сказала Линда, коротко улыбнувшись. — Даже не знаю, что сказать… — наконец выдавил я. Голос был охрипший. — Вы снова спасли мне жизнь. — Ну не преувеличивай, — усмехнулась Линда. — В первый раз я всего лишь обработала порез. А вот если говорить о том, что случилось вчера… Это всё Сарада. Если ты ещё дышишь, то только благодаря ей, Хит. Да уж. Не хватало ещё быть в долгу перед этой идиоткой. Надо было сразу придушить, не растягивая. Но это уже моя ошибка. Виктор всегда твердил, что я люблю оттягивать момент, «играться», тянуть кота за хвост… Ну вот и дотянул. Получай. Будет уроком. Обязательно надо будет рассказать ему, пусть хоть посмеётся. — Сарада ещё спит? — спросила она, поднявшись и направляясь к плите. — Вроде того, — сухо бросил я. — А… Ну, понятно. Понятно ей. Интересно, что именно понятно? — Тебе нужно выпить антибиотик и обезболивающее, — сказала Линда быстро, раскладывая еду по тарелке. — Но сначала обязательно поешь. Полагаю, аппетита у тебя нет, но иначе таблетки плохо усвоятся. А с этим лучше не шутить. Так что… Она обернулась, держа в руках тарелку с яичницей, беконом и парой поджаренных тостов с маслом, и поставила её передо мной. — Ешь. Аккуратно разложила приборы, протянула стакан воды и села напротив. — А я буду кофе. Тебе нельзя. Хмыкнув, я взял вилку и начал ковырять еду. Выглядело чертовски аппетитно, но есть совсем не хотелось. В голове снова вертелась наша с ней первая встреча в «Панораме Плюс». Тогда Генри притащил старые архивные фотографии, где среди груды хлама, запечатлевшего гостей, зал, выступления, я вдруг наткнулся на снимок матери. Мадлен Рэй. С того дня всё изменилось. Жизнь перешла в другое русло, необратимое, бесповоротное. Рассказ Линды не укладывался в голове, но вместе с тем в нём было что-то настолько логичное, естественное, что он сразу приобрёл видимость правды. Почти. Потому что в этой правде было слишком много щелей. И с этими щелями, хочешь не хочешь, а нужно было разбираться. Собственно, здесь снова приходится вернуться к той части, где я признаю: свою жизнь я давно не контролирую. Потому что в здравом уме я бы точно не решил после этой вдохновляющей поездки в Мраклин и экскурсии по затхлому кинотеатру ехать не домой, что, впрочем, было бы логично и даже по пути, а зачем-то повернул в сторону центра Чикаго. Какого хрена я вообще тогда попёрся к Сараде? Иначе как унизительным поклоном это не назовёшь. Но мне этого, конечно, было мало. Я решил повторить это снова, только уже вчера. А в промежутке между этими душевными беседами мне довелось временно переквалифицироваться в могильщика. Зарыть Эндрю и Джастина на заднем дворе, а после всей этой импровизированной похоронной процессии замести следы. Затем разгребать дерьмо в Рокфорде, заключить сделку с Арканзасом, словить пулю, проторчать неделю в больнице, а потом «встать на ноги», чтобы закрыть вопрос с отмыванием денег и наконец запустить траст. И вот теперь я снова здесь. По сути, если смотреть на всё это под другим углом, вся эта цепочка шагов привела меня обратно, буквально на кухни Линды. Может, Бог действительно решил мне подсобить. Только, видимо, за мои грехи выбрал самого отбитого демона в лице Сарады, с ножницами наперевес и прямым маршрутом под рёбра. — Линда, — осторожно начал я, разламывая вилкой яичницу. — Вы говорили, что ваш друг был музыкантом… Один из тех, кто играл в «Астре». Она кивнула и сделала глоток чёрного кофе. — Рафаэль... Рафи. Сейчас, правда, мы не так близки, как раньше, но связь иногда поддерживаем. А в чём дело? Я выдохнул. Нужно было сказать правду, но я не мог. Одно дело признаться женщине, что Мадлен Рэй моя мать, и совсем другое отвечать на десятки вопросов, которые полетят после. А я сам ничего толком не знаю, чтобы ещё и Линде что-то объяснять. — Могли бы вы дать мне его номер? Или, может быть, знаете, где он живёт? — Да. Но… — Линда чуть покачала головой. — Только я не совсем понимаю, Хит… зачем он тебе? — Это сложно… И, к сожалению, я не могу вам всего рассказать. Но… это касается лично меня. Моего прошлого. И мне кажется, Рафаэль единственный, кто может мне помочь разобраться. Лицо Линды стало чуть жёстче, она отодвинула кружку в сторону. — Это связано с Мадлен Рэй? — вдруг спросила она, и от её голоса у меня по спине прошёл холод. Слишком непривычно было слышать имя матери из её уст. — Я не прошу ничего рассказывать. Просто… чтобы я могла дать Рафи понять, о чём речь. — Да, — выдохнул я почти шёпотом. — Хорошо. Но для начала я сама с ним поговорю. Он упрямый… Может сразу отказать. Запиши свой номер, и как только я свяжусь с ним, дам тебе знать. Идёт? — Конечно. Она протянула мне телефон, и я быстро вбил свой контакт. — Сарада, — вдруг сказала Линда, глядя куда-то за мою спину. — Ты как раз вовремя. Сейчас положу тебе завтрак. А то Хит тут строит из себя конспиратора, думает, я не вижу, как он только ковыряется вилкой в тарелке. Может, если ты покажешь ему пример, он наконец начнёт есть. Пример. Меня чуть не передёрнуло от этого слова. Пример от кого? От неё? Да эта психопатка умеет только истерить и реветь. Ну и ножницами махать, конечно. Тут она, надо признать, бесспорно хороша. Но на этом всё. — Если честно, — раздалось с краю, — я очень голодна. — Вот и отлично. Линда поднялась и начала наполнять тарелку. Сарада тем временем осторожно села рядом. Словно боялась, что я могу укусить. Или прибить. В общем, закончить начатое. — Кофе? — спросила Линда, подвигая тарелку к ней. — Да, пожалуйста. — С молоком? — Нет. Если можно, покрепче. — Без проблем. Не выспалась? — Линда поставила кружку рядом, а затем упёрлась руками в столешницу. — К сожалению, у нас только две комнаты. Спальня и гостиная. Не слишком просторно. — Нет, что вы… — быстро ответила Сарада, качая головой. — Всё хорошо. Вы и так нам очень помогли… Спасибо вам ещё раз, Линда. Сама вежливость. Противно. — Не за что, — улыбнулась женщина. — Хотя я уже поздно поняла, что могла бы тебя уложить в спальне. Там большая кровать, места хватило бы точно. Тем более Генри на ночной смене. А потом вышла и вижу, вы вдвоём устроились на диване… Не стала мешать. Показалось, вы уже спите. Вот чёрт. Теперь она решила, что мы с ней спали вместе. В смысле… конечно, мы спали. Но не вместе. Это разные вещи. Принципиально разные. Сам виноват. Какого чёрта позволил Сараде лечь рядом? А потом ещё подыхал от жары её тела. Так и помогай людям. — Хит, — голос Линды выдернул меня из мыслей. — Я серьёзно, начни уже есть. Таблетки на голодный желудок пить нельзя. Ты же хочешь домой? — Ну… да, — замялся я. — Что за вопрос? — Тогда ешь, — приказала она. — Я пока позвоню Генри, спрошу, как у него дела. Но когда вернусь, тарелка должна быть пустая. Ясно? Линда вышла из кухни. — Это правда вкусно, — отозвалась Сарада, отламывая кусочек тоста. — А тебя никто не спрашивал. — Но ты ведь всё равно слушаешь, — закатив глаза, бросила она. — Привычка. Как фоновый шум.  — Лучше фоновый шум, чем твои истерики. — Это я истерю? — фыркнул я. — Ну что ж, ничего не поделаешь: я просто вынужден существовать в мире, где ты всё ещё разговариваешь. — Как мило. Тебя всё ещё триггерит мой голос? — Нет. Просто удивляет, сколько бессмысленных слов может помещаться в одном рту. — Весь твой словарный запас на желчи построен? Или ты просто других слов не знаешь? — Нет, с остальными я молчу из вежливости. Ты исключение, — съязвил я.  — Не волнуйся, я уйду, как только доем. — Не торопись. Всегда приятно наблюдать, как ты жуёшь свои ошибки. — Это ты сейчас про меня или про себя? — А ты как думаешь? — Думаю, ты снова решил играть в «умнее всех», — процедила она, сжимая вилку в руке. — Ты всегда так реагируешь, когда чувствуешь себя дурой? Или это уже автоматизм? Сарада чуть приподняла брови в лёгком удивлении, а затем медленно, без настоящей улыбки, усмехнулась. На миг в её лице мелькнуло что-то ироничное, равнодушное, но взгляд постепенно померк. — Ну что ж, надеюсь, теперь ты доволен. Она встала. Руки дрожали едва заметно, но голос оставался спокойным. — Приятного аппетита.  И вышла, не оборачиваясь.

***

— Ты какого хрена подрезаешь всех? — сорвался я, когда нас в очередной раз занесло на повороте. — Учти, если какому-нибудь кретину взбредёт в башку остановить нас и вякнуть что-то про разборки, я тебя с ним и оставлю. Пусть мозг выносит тебе, а не мне. Мы выехали от Линды примерно полчаса назад, и, разумеется, мне не дали сесть за руль. Хотя я был уверен, что мог бы. Почти наверняка справился бы, ведь со мной случалось и не такое. Помню, как пару лет назад, после того как меня подстрелили в рёбра где-то под Пеорией, ночью, во время встречи на складе, я всё равно сел за руль и доехал до Чикаго. Сначала до мотеля у промзоны, потом сам себя зашил в ванной, а на утро уже вёл переговоры с какими-то сербскими мудаками, как ни в чём не бывало. И никто даже не понял, что у меня под футболкой бинт весь в крови. Но сейчас Линда была непреклонна. Она не просто возразила, а отчитала меня как мальчишку и буквально оттащила от водительского кресла, когда я уже собрался залезть внутрь. Как я вообще это собирался сделать, не имел понятия, но желание было вполне реальным. Пришлось уступить. Из уважения. Из благодарности. Она всё-таки спасла мне жизнь. Наверное, именно так себя чувствует Атила, когда я отпускаю в его сторону колкости, а он, едва заметно вздохнув, всё молча проглатывает. Сарада при этом не сказала ни слова. Просто подошла к машине и села за руль с таким видом, точно делает вселенское одолжение. Медленно вскинула голову, отчётливо всем телом показав, насколько ей это в тягость, и хлопнула дверцей так с такой силой, что у меня в ушах затрещало. Клянусь, я едва удержался, чтобы не врезать ей. Желание сделать больно, резкое, физическое, животное, пронеслось внутри слишком отчётливо. Это чувство стало приходить всё чаще, стоило Сараде оказаться рядом. И каждый раз мне с трудом приходилось его гасить. — Я вообще-то с тобой разговариваю! — рявкнул я. — Или ты теперь ещё и притворяешься, что оглохла? — Ты бы уже определился, — отозвалась она с усмешкой. — Мне молчать или говорить? Такое чувство, что у тебя весеннее обострение биполярного расстройства. — Ах, посмотрите-ка, мисс Психолог вспомнила про профессию, — парировал я. — Точнее… бывшую. Спасибо твоему папаше, столько бедолаг спас, запретив тебе работать. Думаю, он вполне заслуживает орден за особый вклад в психическое здоровье общества. — Спасибо, — бросила Сарада, продолжая смотреть на дорогу. — После таких реплик я действительно меньше переживаю, что больше не смогу практиковать. Осознание, что мне не придётся иметь дело с такими, как ты даже утешает. — Да ты не переживай. Мир только выдохнул с облегчением, когда ты освободила это место. Представляю, сколько людей теперь не нужно вытаскивать из комы после твоих тошнотворных «терапий». Она ничего не ответила. Просто молча потянулась вперёд к глянцевой сенсорной панели под широким, вытянутым дисплеем. Пальцы уверенно скользнули по экрану, выбрали вкладку с радиостанциями и лёгким движением увеличили громкость. В салоне заиграла какая-то приторно-сладкая, отвратительная попсовая песенка, разбавившая напряжённую тишину визгливыми голосами и искусственными битами. Я только вздохнул, откинувшись в кресле, упёр локоть в холодное стекло двери, а лоб в ладонь. Сквозь пальцы уверенно поднималось раздражённое бессилие.  За окном стояло пасмурное утро. Если вчера весь день не переставая лил дождь, то сегодня, в лучших традициях чикагской погоды, с неба сыпались крупные хлопья снега. Они тут же таяли, превращаясь в мокрую грязь, забиваясь между щётками, облепляя зеркала и раскисшие края тротуаров. Город медленно утопал в слякоти. Когда мы выехали на главную дорогу, поток машин уже растянулся в обе стороны. Тусклые стоп-сигналы дрожали сквозь запотевшее стекло, и вся эта сцена с её звуками радио, серым небом, утренним шумом и каплями, скользящими по лобовому стеклу, только усиливала внутреннее отторжение.  Похоже, желание уехать из Мраклина как можно скорее было настолько навязчивым, что я даже не вспомнил о том, что на часах половина девятого, а на календаре вторник, обычный рабочий день. Теперь мы просто стояли в пробке посреди замёрзшего, вялого города, где ни один поворот не сулил освобождения. Что ж, жаль. Теперь у Сарады не получится и дальше нестись в том психованном ритме, который она задала с самого начала. Я не сразу понял, что песня закончилась. Мелодия растеклась по салону, не оставив финала, и я уже был морально готов, что вот-вот начнётся следующий аккорд. Но вместо него радио хрипло расчистило горло, и в эфир ввалился голос ведущего. — Доброе утро, Чикаго, — бодро сказал мужчина. Слишком живо для такого начала дня. — У нас сегодня странная погода даже по нашим стандартам. Вчера лило как из ведра, сегодня с неба падает, внимание, снег. Да-да, пятое марта, кому какое дело. Официально плюс пять, ощущается как минус восемь, ветер с озера и отчаянное желание вернуться в постель. Держитесь. Я провёл пальцем по обогревателю. Стекло всё ещё запотевало. — А теперь немного последних новостей. В центре сегодня ожидается перекрытие на Вабаш Авеню из-за аварийных работ… спасибо, мэрия. На Стадион Филдс сегодня большой матч, «Беарз» против «Грин-Бэй», так что трафик с шести вечера будет… ну, вы понимаете. В деловом районе нашли очередную квартиру, набитую жевательной контрабандой и, цитирую, «подозрительными витаминами», — голос ведущего усмехнулся, — но не волнуйтесь, в остальном всё стабильно. Рядом кто-то отчаянно сигналил, но Сарада даже не посмотрел в сторону. — И напоследок: если вы всё ещё не начали пить кофе, то самое время. Мы ещё живы, Чикаго. Или почти. А сейчас немного инди-рока, а потом посмотрим, чем нас ещё порадует этот день. Музыка снова заиграла, но в голове у меня осталась только эта фраза: «почти живы». Звучит вполне точно. — Мне страшно. Я повернул голову не сразу. Наверное, секунду-две просто смотрел в лобовое стекло, пытаясь понять, о чём она. Страшно из-за чего? Из-за дороги? Из-за меня? Или просто страшно? Вот так, без причины. Как бывает по ночам, когда ты просыпаешься от ударов собственного сердца. — Я только начал расслабляться, и вот ты снова открыла рот. — Прости, — прошептала Сарада.  И что это сейчас было? Она точно едет крышей. Ещё десять минут назад металась с колкостями вроде «я рада, что мне не придётся иметь дело с такими, как ты», а теперь сидит и просит прощения. Потрясающая стабильность. Я всю жизнь думал, что это у меня с психикой беда, но, похоже, проведя с ней один день, уже начинаю сомневаться. И у кого из нас двоих теперь биполярное расстройство? — Ты, наверное, последний человек, с кем я говорю, пока ещё могу называть себя свободной. Через пару часов отец закроет меня в комнате, где даже стены будут решать, когда мне дышать. Так что можешь считать это прощальной речью. Слова ударили странно. Не жалостью. Я не настолько сентиментален, чтобы рыдать над чужими семейными драмами. Но что-то в её голосе, в этом подчёркнуто спокойном тоне, в котором пряталась безысходность, пробрало. Ни надлома, ни жалоб, ни последней, дрожащей надежды. Что удивительно, в этот раз даже слёз не было. Просто констатировала факт. Как приговор. Я не знал, что сказать. И потому, конечно, выбрал самое привычное. Колкость. — Поздравляю. Из всех возможных вариантов, ты выбрала поговорить именно со мной, самым неподходящим человеком на свете, — хмыкнул я, не глядя на неё. — Если хотела облегчить душу, точно не в ту дверь постучала. Но… — я на секунду замолчал, сжав челюсть чуть сильнее, чем надо, — наверное, хуже тебе всё равно уже не будет. — Я не выбирала. Просто… ты оказался рядом, — тихо сказала Сарада, откинувшись на спинку. — Я не думала, с кем было бы правильно говорить, не пыталась просчитать, как это всё выглядит со стороны. Мне действительно… страшно туда возвращаться. — Тогда советую потратить оставшееся время с умом. Люди в заперти склонны многое переосмысливать. Молчание. — Что бы ты сделал на моём месте? — Я бы не оказался на твоём месте. Потому что с таким местом я бы разобрался ещё до того, как туда сесть. — А если бы не успел? Если бы оказался… Что бы сделал?  Даже не глядя, ощутил, как она повернулась в мою сторону. — Хит? — Ладно, тогда слушай, — выдохнул я. — Твой отец не остановится. Как и все остальные. У них нет причин останавливаться. Ты сама даёшь им эту свободу, своей мягкостью, нерешительностью и привычкой прогибаться. Ты хоть раз сказала «нет»? Хоть раз попыталась что-то отстоять? Не для вида, не в полголоса, а по-настоящему. Скорее всего, всё, на что тебя хватало, это закрыться в комнате, зареветь в подушку и страдать, какая у тебя ужасная жизнь. Все против тебя, а вокруг одна несправедливость. А ты бедная, одинокая и непонятая. Ну да, конечно. Ты слишком боишься разрушить образ хорошей девочки. Дорожить их одобрением. А потому становишься именно той, кому можно диктовать: предсказуемой, управляемой, податливой, удобной. Можешь называть это как хочешь, мне всё равно, но как итог, ты всегда будешь склоняешь голову в угоду своей семье. Даже если потом называешь это компромиссом. — Но у меня нет такой власти, они… — У тебя и надо мной нет власти, — перебил я. — Но мне не показалось, что ты была особо бессильна, когда вонзала ножницы мне в живот. Или тогда тоже кто-то за тебя решил? — То есть, по-твоему, мне стоит подойти к отцу и сказать: «Папа, будь добр, попробуй меня убить»? — Ну если ты продолжаешь цепляться за буквы, то да. Именно это я и имел в виду. — Ничего не понимаю, — выпрямилась Сарада, хлопнув по коленкам. — Объясни нормально. Мне даже на секунду показалось, что она издевается. — Это не про убийство. Это про то, как ты вполне неплохо умеешь действовать, когда вырубаешь свои тормоза. Где-то впереди коротко вспыхнули стоп-сигналы. Сначала один клаксон, потом второй, третий. Раздражённые, резкие звуки заполнили весь ряд. Машины начали шевелиться, дёргаться, медленно ползти вперёд. Колонна пришла в движение, как механизм, который всё это время просто ждал команды. — Думаешь, я не пыталась? Пора было ехать. Но Сарада, кажется, не торопилась. Я выдохнул. — Плевать, по-честному, — сухо бросил я. — Но я бы не ждал, пока прижмёт. Действовал бы до того, как опять окажешься у стены.  — Я не ждала, что всё решится само. Я просто хотела успеть, прежде чем всё окончательно рухнет. Ты не представляешь, как часто я говорила себе: ещё день, ещё неделя, и всё наладится. Я лишь… делала, что могла. Всё время верила, что успею, что справлюсь… А если не получилось, может… я просто не знаю, как иначе. Она на секунду замолчала, потом чуть тише: — Ты никогда не боялся, что всё уже давно не имеет смысла? Позади нетерпеливо сигналили, не скрывая злости. — Правда думаешь, что меня волнует эта херня? Единственное, что здесь не имеет смысла, это ты. Из соседних машин начали доноситься всё более отчётливые голоса. Кто-то уже перешёл на откровенные ругательства, явно адресованные нам. — Ты глухая что-ли? Шевелись уже, мать твою!  Я метнул в неё взгляд, ладонью с силой хлопнул по передней панели, пытаясь хоть как-то сбросить это нарастающее бешенство. Сарада вздрогнула, инстинктивно съёживаясь, как от удара, хотя я и не тронул её. Пока. И тут же пожалел о своей вспышке, В левом боку вспыхнуло пламя. Острая, разрывающая боль ударила в шов. Она была неожиданной и пронзающей настолько, что губы сами дрогнули в попытке сдержать крик. Я поморщился, стиснув зубы, но виду не подал. Мы наконец тронулись с места, и голос радиоведущего снова зазвучал в салоне. Я отвернулся к окну, упёр голову в ладонь и на мгновение прикрыл глаза, думая лишь о том, как сильно хочу курить. Не открывая глаз, почти на автомате потянулся к бардачку, щёлкнул замком и достал изнутри помятую пачку сигарет. Внутри осталась только одна, плотно зажатая в углу, как будто действительно дожидалась именно этого момента. Там же лежала крошечная поцарапанная зажигалка. Я зажал сигарету зубами, зажёг её прямо на вдохе и, нажав кнопку у себя под рукой, приоткрыл окно, впуская внутрь немного влажного воздуха. Затяжка вышла глубокой, неторопливой, с лёгким скрипом горла, и пока радио продолжало звучать, я молча смотрел в сторону окон, на блеклые фасады домов, стараясь не думать ни о чём. — Куда едем? — снова прозвучал голос слева, ломая ту зыбкую тишину, в которой я только начал тонуть. — Мне всё равно. Главное, сначала избавиться от тебя. Потом займусь тем, что действительно имеет значение. — Нет, ты не сможешь сам доехать, — отрезала Сарада. — У тебя швы. Скажи, куда тебя отвезти, и там уже я сама разберусь, ладно? — Какая ты на хрен заботливая. Не умничай. Делай, как сказал. Сарада ответила не сразу. Она молчала несколько секунд, наверное, прокручивала в голове варианты, прикидывала, с чего начать. А потом, не отрывая взгляд от дороги, едва слышно произнесла: — Тогда в мою квартиру. Она ближе, чем бизнес-центр. Вероятно, кто-то из людей отца уже там. Сделав затяжку, я молча потянулся к дисплею, чтобы наконец выключить это чёртово радио. Ведущий уже минут пять сыпал банальностями о пробках, погоде и ценах на бензин. Голос его зудел прямо в череп, как тонкое, извечное жужжание комара. Невыносимо близко и ровно настолько, чтобы сводить с ума. Стоило мне коснуться экрана, как из динамиков лениво донеслось: — …и наконец переходим к самому громкому делу прошедшего месяца. Думаю, вы уже догадались, о чём пойдёт речь, — голос ведущего стал тягучим, с лёгким, заговорщицким оттенком. — Конечно же, о таинственном исчезновении сотрудника компании «Равика». Да-да, той самой, чьи рекламные баннеры, уверен, успели основательно поднадоесть каждому жителю Чикаго. Но, знаете, в чём я уверен ещё? Думаю, вы, мои любимые охотники за теориями заговора, тоже это чувствуете: здесь замешаны куда более известные фигуры, чем может показаться на первый взгляд. Пальцы замерли в сантиметре от дисплея. Я медленно отдёрнул руку, чуть откинулся назад, вслушиваясь. — Напомню, речь идёт об Эндрю Нильсоне — тридцатичетырёхлетнем едущем специалисте отдела продаж, который, буквально накануне получив повышение до директора по работе с ключевыми клиентами… исчез. Да-да, испарился. И это не фигура речи, дорогие друзья. На следующий день он просто не пришёл на работу. Никаких камер. Никаких свидетелей. Никаких следов. Удивительно, правда? Пауза. Потом голос ведущего понизился, стал чуть язвительнее. — Ну, а теперь главное. Повторю для тех, кто проспал это событие или благополучно пропустил мимо ушей… Хотя, в таком случае вы, вероятно, только что очнулись от зимней спячки. Но ничего, я ведь именно для этого и существую. Так что слушайте внимательно: в ту же самую ночь, по удивительному совпадению, исчез ещё один человек. И это был не кто-нибудь, а сын самого Стефана Хамвела. Бывшего окружного прокурора Чикаго. Да-да, того самого, кто двадцать лет назад обрушил всю махину частного интерната «Бразер Ривер», мрачного заведения на юге Чикаго, где под прикрытием благотворительных программ десятилетиями творились чудовищные вещи. Дети, прошедшие через его стены, годами подвергались насилию, психологическим и физическим истязаниям, принудительному труду и, по слухам, даже тайной продаже в так называемые «приёмные семьи», откуда уже никто не возвращался. А позже выяснилось, что за этим стояла целая сеть с участием высокопоставленных полицейских, местных чиновников и даже некоторых работников соцслужб. Громкое дело о «Бразер Ривер» сотрясало всю Америку. После суда Хамвела закрылись ещё с десяток подобных «учреждений», несколько офицеров были осуждены, и вся система опеки претерпела жесткую реформу. Его стали звать не иначе как Чикагский Креститель. Человек, по чьему примеру теперь клянутся прокуроры и пугают детекторов школ. Ну вы знаете. У вашей мамы наверняка была футболка с его лицом, тот самый портрет с надписью «Один против всех».  Ведущий усмехнулся. — Тогдашний президент назвал его «совестью нации». Хамвел потом только усмехнулся: «А я-то думал, совесть у них давно списана в архив». Его фамилию печатали на обложке Time, а CNN по трижды крутили запись, где он выходит из суда в молчании и пальто, словно Дэй Льюис, репетирующий новую роль молчаливого мессианского борца за правду. К эффектности вопросов нет. Если бы тогда Netflix уже стримил, зуб даю, об этом мужике бы сняли сериал в духе «Настоящего детектива».  Сарада съехала с моста, и колонна машин перед нами, наконец, стала реже. — А что касается его сына… Не слишком известный. Фамилия обязывает, но, увы, не все справляются с задачей. Джастин Хамвел, тридцать лет, по профессии юрист, по совместительству нереально удачливый сын влиятельного отца. Исчез вместе с Нильсоном. До сих пор ни слуху, ни духу. Он щёлкнул языком. — Ровно месяц, между прочим. Сегодня тридцать дней с тех пор, как Джастин Хамвел и Эндрю Нильсон бесследно исчезли. Считайте, что я играю роль информационного календаря: напоминаю вам о дате, чтобы вы не забывали, насколько дело продвинулось вперёд. Спойлер: совсем никак. Конечно, подключились и ФБР, и прокуратура штата, и частные агентства. Только вот с результатами всё грустно. Расследование топчется на месте, как и ваши колёса в пробке, где вы, возможно, застряли, пока я тут рассказываю вам всё это.  Я сделал очередную затяжку и стряхнул пепел в окно. Сигарета медленно догорала, оставляя горький привкус на губах. — А ведь, по слухам, бывший прокурор Стефан Хамвел поднял всех, кого мог. Даже ту элиту, что давно перебрался на гольф-поля и ранчо. Но, как видим, даже прокурорские уши не дотягиваются туда, где всё это на самом деле варится. Так что выходит, фамилия, связи, былое влияние: всё это солидно смотрится на первых полосах деловых изданий, но мало что значит, когда твой сын пропадает без вести. Или… быть может, просто на той стороне оказался кто-то, кто играет не громче, а тоньше. Не сильнее. Хитрее. И, вполне возможно, уже думает на шаг дальше… Звук заставки. Ведущий сделал драматическую паузу, затем лениво добавил: — Ну что ж, посмотрим, вынырнут ли парни сами или всплывут через пару лет в каком-нибудь заливе Мичигана. А пока держим ухо востро. В Чикаго, как вы знаете, тайны не тонут. Они просто лежат на дне Музыка снова всплыла где-то на фоне, но уже приглушённо. Может, я просто перестал её слушать. Я метнул окурок в окно, почувствовав осуждающий взгляд Сарады, и откинулся назад. Имя Нильсона не отставало, долбилось в череп, как заклинивший сигнал тревоги. Хотя, если подумать, это была даже не тревога из-за его смерти, по крайней мере, не в привычном смысле. Скорее что-то другое, неясное, щемящее, похожее на зуд в затылке, который никак не уходит, даже если пытаешься отвлечься. Ведь, казалось бы, я должен был почувствовать хоть каплю облегчения. По словам того самого ведущего, который, судя по голосу, явно не упускал ни одной детали и, похоже, вел чуть ли не личный дневник по этому делу, у них действительно не оказалось ничего, что могло бы напрямую связать меня с гибелью Эндрю и Джастина. Ни намека, ни косвенного следа, ни даже скандальной догадки на утреннем шоу. Так что, формально, мне стоило бы, наверное, даже порадоваться. Хорошо, что я узнал об этом только сейчас, когда всё уже случилось и назад ничего не открутишь. И, пожалуй, ещё лучше, чтобы об этом не узнал Виктор. Потому что если он это услышит, мозги у него окончательно поедут. Друг только остыл от этой темы и больше её не поднимал. Я и так с трудом смог убедить его, что всё нормально, за нами никто не следит и никакого хвоста нет. Но чувствую, второй раз провернуть это уже не получится. Потому что моё собственное спокойствие держится на честном слове, и, говоря откровенно, я сам держусь на каком-то внутреннем автопилоте, батарейки давно сели, а тело всё ещё делает вид, что справляется. В конечном итоге, не так уж всё и плохо. По крайней мере, в моём внутреннем рейтинге из всего дерьма, которое меня сейчас окружает, стало на один пункт меньше. Когда мы подъехали к высокой башне, я сразу понял, это и было то самое здание, где располагались её апартаменты. Я был уверена, что Сарада сейчас свернёт к подземному паркингу, как это обычно делают местные. Но она даже не сбавила скорость у съезда. Проехала мимо и остановилась прямо у тротуара, на улице, рядом с длинной полосой припаркованных машин. Я чуть подался вперёд, мельком взглянув на неё: Сарада молча сидела, вытянув шею, разглядывая кого-то за окном. Не спеша, с напряжением, оглядывала тротуары, скользила взглядом по прохожим, по чёрным стеклам чужих автомобилей, по тихо стоящим мотоциклам. Спину держала ровно, руки сжаты на руле, а глаза не моргали, точно искала кого-то. — Мы теперь паркуемся посреди улицы? — фыркнул я. — Гениально. — А смысл заезжать на парковку? Если отец здесь, то ждать будет снаружи. — Так вот кого ты высматриваешь. Ну хоть не мозги. Их-то искать бессмысленно. Сарада не ответила. Только резко повела плечом и чуть дёрнула подбородком, что-то между «да» и «не твоё дело». А затем снова начала осматриваться по сторонам.  — Закончила играть в Джеймса Бонда? — Кажется, никого нет, — пробормотала она.  — Прекрасно, — бросил я. — Теперь сваливай отсюда, пока я тебя не вышвырнул. Глубоко выдохнув, Сарада отстегнула ремень и вдруг на секунду застыла, сжав пальцы на коленях. Я скосил на неё взгляд, не отрывая спины от кресла. — Нет, подожди… У меня весь свитер в крови. Он испачкан. Я не могу вот так выйти, там до съезда метров двести, я вся в этом… — Она снова опустила взгляд вниз, только сейчас осознала, как выглядит. — Люди ходят… Понимаешь? — И что мне теперь делать? На плече тебя тащить, как долбаную принцессу? Или материализовать для тебя новый свитер? Я сразу сказал: на парковку. Если ты у себя в башке что-то там нафантазировала, не приписывай мне свою хрень. — Какая прелесть, — произнесла она с такой искусственной улыбкой, что та даже не пыталась казаться настоящей. — А я ещё наивно думала, что ты хотя бы иногда способен быть человеком. Видимо, это тоже была фантазия. — И на хрена я тебя вообще за руль пустил?Надо было бросить где-нибудь на обочине, к чёртовой матери! — гаркнул я, уже не сдерживая гнева. — У меня и так проблем по горло. А я, если ты, блядь, не забыла, сижу с дырой в животе по твоей же вине и при этом ещё вынужден терпеть твоё безостановочное нытьё уже который час! — Ты себя вообще слышишь?! — Сарада вскинула руки к вискам, пытаясь зацепиться за хоть какую-то логику. — С тобой даже ругаться глупо. Ты псих, Хит! Не просто грубиян, а реально поехавший! Постоянно орёшь, кидаешься, как бешеный. Никакой нормальный человек так себя не ведёт! — Да ты себя в зеркало видела, дура, прежде чем меня психом называть? С тобой разве можно нормально разговаривать? Тут, блядь, или орать, или башкой об стену! А ещё лучше тебя об эту стену, чтоб хоть на секунду тишина наступила. — Я смотрю тебе не привыкать, да? — усмехнулась она. — Женщин об стены бить... Ты без этого и не возбуждаешься, наверное?  — Расслабься, — хмыкнул я. — К тебе это точно не относится. От тебя у меня разве что злость встать может. И то в горле. — Господи, какой же ты омерзительный, — процедила Сарада. — Сделай над собой усилие, напряги остатки мозгов. Никто тебя тут не держит. Ноги в руки и проваливай к чёрту! Сарада ничего не ответила. Лишь резко отвернулась к окну, нарочито отстраняясь и всем своим видом давая понять, что теперь её внимание сосредоточено на чём-то за стеклом. Руки скрестила на груди, вжав их в локти, дыхание обрывистое, подбородок задран упрямо. Всё в ней кричало о раздражении, злости, о том, как сильно она сдерживается и как остро ей хочется сорваться. Я даже уже не сомневался: сейчас снова устроит свою истерику. Но этого не происходило.  Секунда. Другая. Третья. Машина стояла в полной тишине. Мигал дисплей на приборной панели, мягко заливая светом переднюю часть салона. Где-то под капотом ровно урчал двигатель, незаметно, без напора. За стеклом мелькали фары, проезжали машины, шагали люди, кто-то громко смеялся, кто-то спешил с пакетом еды, кто-то разговаривал по телефону. И вдруг Сарада повернулась. Настолько неожиданно, точно внутри сработал выключатель. Чуть наклонилась вперёд, положив ладони на бардачок. Ближе, тише, спокойнее. — Ну хорошо, хорошо, — быстро отозвалась она, не поднимая глаз. А потом почти нежно: — Просто… ну, раз уж мы рядом… можно я на паркинг всё-таки заеду? Там с лифта сразу в квартиру. Пожалуйста, Хит… Я уставился на Сараду, уже не веря ни одному из этих её эмоциональных скачков. Сейчас она напоминала мне театральную марионетку с перерезанными нитями, движения хаотичные, логики ноль. Только что кипела, а теперь вдруг хлопает глазами и делает вид, что ничего не было. И вот тут я просто завис. Мозг окончательно отключился и не воспринимал происходящее вообще. — Делай, что хочешь, — выдохнул я, зажимая пальцами переносицу и пытаясь не сорваться. — Только избавь меня от своего присутствия как можно быстрее. И даже если этот долбанный паркинг находился всего в двухстах метрах от обочины, заехать на него так просто, конечно же, было невозможно. Местные правила движения явно писали люди, которые ненавидят здравый смысл. Вместо того чтобы повернуть прямо сейчас и попасть туда за полминуты, мы начали этот идиотский квест: выехать на главную, проехать полквартала, развернуться на убитом перекрёстке, вклиниться обратно в поток, отстоять два светофора, пропустить бабку, двух собак и велосипедиста, который едет, кажется, в сторону своей прошлой жизни. Минут двадцать вот этой бессмысленной одиссеи, и мы, наконец, закатились в подземную парковку. И пусть только попробует вякнуть, что я псих. Я, мать его, даже пальцем не шевельнул, сидел тихо, как покойник на репетиции собственных похорон.  Сарада выдохнула, едва повернув руль, и тихо, но вполне внятно выдала «только не это». Я проследил за её взглядом. У лифта стоял мужчина в чёрном. Его глаза скользнули по Сараде, потом остановились на мне.  — Чёрт… — сорвалось с её губ, почти на грани всхлипа. — Орландо… это мой охранник. Я не знала, Хит, — Сарада метнула на меня быстрый взгляд, останавливая машину прямо посреди парковки.  — Я догадываюсь, кто он, без твоих идиотских пояснений, — процедил я. Одной рукой мужчина уже тянулся к телефону, набирая чей-то номер, а другая медленно тянулась к пояснице, где, я полагаю, пряталось оружие. Она взвыла, как от внезапной боли: — Клянусь, я думала, что если их нет при въезде, то и здесь тоже… Да, и к тому же, я не жила в квартире больше двух недель… Была уверенна, что никого из людей отца здесь не будет. Я говорю правду, Хит… Ты мне веришь? — Верю, — признался я. — Только вот вопрос в том, что мне с этой верой теперь делать. — Я выйду, поговорю с ним, — быстро сказала Сарада, уже потянувшись к ручке. — Орландо нормальный, он просто делает свою работу… Я попробую уладить… — Хочешь уладить, начни с того, чтобы держать рот закрытым, — оборвал я, открывая дверцу.  Металл под пальцами был холодный, и я невольно задержался, цепляясь за него, как за край спасательного круга. Тело отозвалось мгновенно, горячая волна боли рванулась из бока и растеклась по каждой клетке, заполняя всё внутри. Я втянул воздух сквозь зубы, осторожно развернулся и медленно сполз с сиденья, стараясь не дернуть рану лишним движением. Каждое выпрямление было подвигом, а ноги подо мной не спешили вспоминать, как держать вес. — Хит, подожди! — Сарада окликнула меня, но я уже захлопнул дверцу. Я успел заметить, как она выскочила из-за руля и бегом обогнула капот. Тут же Орландо, заметив её, рванул навстречу. — Мисс, что с вами? — он схватил её за локоть, разглядывая пятна крови. — Всё нормально! — она дёрнула рукой и обошла его, не сбавляя шаг. — Не лезь ко мне,  — бросил я. — Дай я помогу… Её ладонь легла мне на спину, осторожно и несмело. — Отвали! — я резко отстранился, чувствуя, как бок снова вспыхнул болью.  — Вы ранены? — Орландо схватил Сараду за плечи и развернул к себе. — Чья это кровь? Ваш отец себе места не находит, мисс! — Я… это не моя… — начала Сарада, пытаясь собрать слова. — Что, чёрт возьми, произошло? Почему вся ваша одежда в крови? Где вы были?! — Может, ещё протокол допроса распечатать? — холодно усмехнулся я. — Твоя работа стоять на страже, а не расспрашивать. И с первым ты, блядь, справился крайне херово. Не приходила в голову мысль сменить профессию? — Вот это как раз не твое дело, сукин сын, — прохрипел он, шагнув вперёд. — Ты ещё ходишь? — Взгляд Орландо опустился на бок. — Пока я тебя окончательно не добил, лучше свали отсюда. Сегодня я в хорошем настроении. — Говоришь, в хорошем настроении? Прекрасно, — хмыкнул я. — Тогда держи свою пасть на замке, пока я не решу разнести её к чёртовой матери. — Прекратите, не нужно здесь разборок, — вмешалась Сарада, встав между нами. — Орландо, уезжаем… — К чёртовой матери? — фыркнул Орландо, подойдя вплотную. — Поспеши, пока я сам не решу отправить тебя туда, куда ты так рвёшься. — Поспешу? — повторил я, улыбнувшись. — Хорошо… Только не удивляйся, если сам же и окажешься тем, кто первый полетит вниз. В одну секунду я схватил его за ворот куртки и резко ударил головой прямо в нос. Орландо глухо вскрикнул и рухнул на колени, хватаясь за лицо. С носа стекала кровь. — Ты что творишь?! — взвилась Сарада, нагнувшись к нему. — Орландо… — Я тебя устрою, урод… ублюдок… — сжимая нос пальцами, прошипел он. — Убью тебя, блядь! — Хит, уходи! — Если решил меня прикончить… — я скривился, пожав плечами. — Отлично, не вопрос. Думаю, с моим адресом у тебя проблем не возникнет. Только вот сейчас у меня есть дела поважнее, чем твои угрозы. Без обид?  — Хит, пожалуйста, — взмолила Сарада, обернувшись.  Я не ответил. Честно? Не было сил. Буквально. Даже шаг оборачивался испытанием. Три метра до машины растянулись, как дорога по раскалённым гвоздям. А потом кровь. Тёплая капля скользнула по животу, нырнула за пояс брюк. Следом ещё одна. Нет… только не сейчас. Я коснулся пластыря сквозь бомбер и почувствовал под пальцами липкую влагу. Кожа уже была в красных разводах. Похоже, при ударе разошлись швы. Чёрт. Прижав ладонь к боку, я добрёл до машины и, тяжело сгибаясь, опустился за руль.  Последним, что я успел уловить, был голос Сарады, тихо просившей Орландо никому ничего не рассказывать.