Траектория боли, которой мы стали

Сарада

Иногда я думаю, что у каждого из нас есть свой предел сопротивления. В нас заранее встроена точка, где мы перестаём бороться и просто плывём по течению. Не потому что перестаём хотеть свободы, а потому что понимаем, что у нас нет сил на войну с тем, кто выше, сильнее, неизмеримо устойчивее. Для меня эта вершина всегда имела лицо отца. Сколько бы я ни пыталась представить, что смогу вырваться из его воли, всё заканчивалось одним и тем же мысленным согласием на его решение, каким бы жестоким оно ни было. Я знаю, что он сдержит обещание и закроет меня, если решит, что так будет правильно. И я понимаю, что не смогу ему помешать. Может быть, сила, это вовсе не способность ломать других, а умение не позволить сломать себя, даже если всё вокруг уже рушится. А власть, это не громкие слова и не умение подчинять, а тихое непреложное знание того, что всё будет так, как ты сказал. Я думала об этом, пока машина медленно заезжала на заднюю территорию дома. Колёса мягко перекатывались по гравию, и за каждым звуком скрывалось предчувствие чего-то неизбежного. Сквозь тонированное стекло я увидела его. Майкл стоял чуть в стороне от входа, с прямой спиной, с тем непоколебимым выражением лица, которое всегда напоминало мне, что его решения окончательны. Во взгляде отца не было злости и не было тепла, только спокойная уверенность человека, который знает, что вся эта земля, этот дом, этот момент и даже моё дыхание, часть его воли. Я поняла, что именно так выглядит власть, когда она не нуждается в словах. Орландо, не медля ни секунды, заглушил мотор и быстро вышел, громко хлопнув дверью. Всю дорогу до дома я умоляла его не рассказывать о случившемся и особенно о том, с кем я приехала. Я просила позволить мне подняться в квартиру, переодеться и не возвращаться в особняк в таком виде. Плача, стояла почти на коленях, но он не услышал меня. Человек, который всегда был со мной мягок, говорил ровным голосом и смотрел с добротой, вдруг стал резким и непреклонным. Орландо с силой усадил меня в машину, заблокировал двери и за всю часовую дорогу не произнёс ни слова. Иногда мне казалось, что он даже не дышит. Сквозь окно я видела, как Орландо подошёл к отцу и начал что-то говорить, прижимая к искривлённому носу носовой платок. Кровь всё ещё изредка стекала по его пальцам. На что я вообще рассчитывала? Что он поможет мне и сохранит всё произошедшее в тайне? Дура. Давно было пора понять, что все кто служит этой семье, одинаковы: каменные, бесчувственные, безжалостные к чужой боли. Я сидела на заднем сиденье, откинувшись назад и плотно зажмурив глаза, будто это могло хоть немного задержать неизбежное. Сердце бешено колотилось в груди, ладони вспотели и скользили, сжимая край сиденья. Страх обволакивал изнутри, как тьма в закрытой комнате. Так чертовски страшно, что дыхание то и дело сбивалось, а в животе всё свивалось в болезненный узел. Я не была готова к тому, что ждало впереди, и чем дольше сидела, тем сильнее тянуло выскочить и бежать. Резкий щелчок замка. Дверь распахнулась, впустив в салон холодный дневной воздух и тяжёлый взгляд отца. Он стоял вплотную к двери, тень от его фигуры закрывала пол салона. Лицо его выглядело мрачным: брови сведены в одну мрачную линию, скулы крепко сжаты, в уголках губ напряжение, которое можно было спутать с презрением.  — Выйди, — голос резанул по тишине. Я сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. Он подался вперёд, ладонь легла на край двери. — Я не повторяю дважды. Выйди. — Не хочу, — сказала я, и в моём голосе было столько равнодушия, что, я уверена, это слово ударило по нему сильнее, чем крик. Отец нагнулся внутрь, аромат его парфюма смешался с кожей салона. Он потянулся к моему локтю, но я резко отдёрнула руку. Его пальца замерли на весу.  — Не трогай меня! — Что ты сказала? — Ты слышал. — Повтори. — Не. Трогай. Меня. — Совсем охренела?! — рявкнул он. — У тебя десять секунд. Если не выйдешь сама, я вытащу тебя так, что пожалеешь!  Я повернула голову и встретилась с ним взглядом. Ни одно из нас не отвело глаз. Несколько долгих секунд мы находились в этом тягучем молчании, пока в воздухе звенела злость. Потом я медленно потянулась к другой двери, открыла её и вышла, громко, с надрывом, хлопнув дверцей обеими руками. Металлический звук отозвался глухо, как по барабану.  Не глядя на отца, быстрым шагом направилась к дому, но не к боковому входу, а в обход, прямо к парадной двери. Я знала, что Майкл поймёт, зачем я это делаю. И понимала, что это его взбесит ещё сильнее. Позади раздались тяжёлые шаги и его голос, летящий в спину, жёсткий, колючий, с угрозой в каждом слове. Я не оборачивалась. Спешно взлетев по ступенькам каменной веранды, я чувствовала, как под подошвами отдаются удары сапогов. Под настороженными взглядами двух охранников у двери влетела в холл. В гостиной, бок о бок, сидели бабушка и Николь. Я уловила их краем глаза, но даже не сбавила шаг, рванув дальше к лестнице. — Сарада! — взволнованный голос Эсме прорезал пространство позади. — Господи, почему ты в крови? Что случилось? Где ты была? Мы… — Не сейчас! — грубо оборвал отец, хлопнув дверью так, что стекло жалобно затрещало в раме. Я понеслась по лестнице, перепрыгивая через две ступени, сердце било в висках, и в считаные секунды оказалась у второго этажа. В проёме стоял Аарон, перекрывая путь. — Отойди!  Я толкнула его в бок, и он, не успев опомниться, пошатнулся в сторону. — Какого… Почему на тебе кровь? — Твоей здесь как раз и не хватает, — бросила я, не глядя, и захлопнула за собой дверь комнаты. Не успела даже вдохнуть, как в дверях появился отец. Запирать было бесполезно: запасные ключи лежали внизу, и достать их было делом пяти минут. — Ты собираешься объяснить, что это за вид? — стальной голос Майкла раздался с порога. — Почему на тебе кровь? — Какая тебе разница?  — Какая мне разница? — он шагнул вперёд, и в его взгляде вспыхнуло что-то опасное. — Кабинет моей дочери залит кровью, а самой её нет и следа. Что, по-твоему, я должен был решить? Как должен был реагировать? Ты головой совсем тронулась? — Поздравляю, я дома. Можешь успокоиться. — Не тяни из меня слова. Где ты была? — На улице. — Я не шучу, — отец подходит ближе, сжимая кулак. — В кабинете всё в крови. Ты понимаешь, что я спрашиваю? Что там произошло? — Ничего… — Не вздумай играть со мной в молчанку! Это был чей-то труп? Это твоя кровь? Чужая? — Зачем тебе знать? Чтобы потом вывернуть всё наизнанку и бросить мне в лицо? — Мне нужно знать, во что ты вляпалась! — Мне нужно, чтобы ты ушёл. — Отвечай, блядь! — он сорвался на крик. — Что за херня там творилась? Где ты шлялась всю ночь? Я жду ответы! Сейчас же! Отец стиснул мой локоть так, что пальцы врезались в кожу, и резко дёрнул на себя. — А к чему весь этот цирк? — я чуть склонила голову. — Я была уверена, что мои спектакли тебе всегда казались невыносимыми… Стоишь тут, будто Орландо ничего не доложил. Камеры ведь ты, наверное, уже облазил вдоль и поперёк? Ну и что, нашёл что-то стоящее? — Тебе повезло, что из-за этого проклятого ливня камеры накрыло к грёбаной матери. Иначе я бы видел всё до секунды. А теперь отвечай! — Что ты хочешь услышать?  — Я знаю, что тебя привёз этот ублюдок Хит. Какого чёрта вы делали вместе? — Отец… — Сарада, не выводи меня, — перебил он, стиснув зубы. — Клянусь Богом, я держусь из последних сил, чтобы не врезать тебе. Говори, что произошло! Где ты была всё это время? С ним? — Отпусти меня… — пытаюсь вырваться, но он держал крепко. — Хватит. Взгляд отца вдруг сузился, обострился, скользнул вниз и зацепился за точку между ключиц, пытаясь прочесть что-то под кожей. Он резко притянул меня ближе, бесцеремонно схватил за челюсть и дёрнул голову назад так, что я едва не потеряла равновесие. — Что за хрень? Почему вся шея в синяках? — Я отвела взгляд, не в силах встретиться с его глазами. — Это он? Этот урод? Хит поднял на тебя руку? Сарада, отвечай! Отвечай мне, чёрт возьми! — Нет… Он ничего не делал. Наоборот… Хит помог мне. — Не ври! Зачем ты его защищаешь? — Оставь меня, — прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются влагой. — Пожалуйста… просто уйди. Ты ведь говорил сам: одна ошибка, и я навсегда запру тебя в комнате. Так сделай это. — Сарада… — Я не хочу тебя видеть. — Зачем ты так? — отец сжал моё лицо ладонями, удерживая взгляд. — Я ведь всего лишь пытаюсь тебя защитить. Это действительно так трудно понять? Зачем всё превращать в борьбу? Для чего усложнять? Ты же вредишь только себе. Пойми это наконец! — Больше сложностей не будет, — я улыбнулась сквозь слёзы. — Запри меня в этой клетке, выбрось ключ и не заходи сюда. — Ты не понимаешь, с чем играешь. Если я решу сделать это, ты пожалеешь о каждом своём слове. — Разве не этого ты добивался? Чтобы я осталась здесь. — Я могу и передумать, Сарада. Позволю тебе жить, как раньше. Будешь работать, принимать клиентов. Мы просто усилим охрану, приставим людей к каждому твоему шагу. Всё останется, как было, клянусь. Только скажи, что случилось. Тебя не было почти сутки. Где ты была? С ним? Я усмехнулась. — Правда? Думаешь, я всё ещё настолько наивна? Я знаю, зачем ты это говоришь, и знаю, что будет дальше. Ты всегда начинаешь именно так. Отец шумно вздохнул. В карих глазах что-то щёлкнуло, тёплый отблеск исчез, оставив каменную твёрдость. — Я даю тебе шанс, Сарада. Возьми его, пока не поздно. Ты ещё способна всё изменить. Не порть себе жизнь ради глупости. Если он причина, тогда ты сама подписываешь себе приговор.  — Приговор я получила в тот день, когда родилась в этой семье. Майкл выдаёт едкий смешок. — Если бы не эта фамилия, ты бы гнила в дешёвом офисе за гроши, а не строила из себя грёбаную королеву, — поцедил он. — Ты живёшь за мой счёт, носишь моё имя, дышишь под этой крышей, ходишь в том, что я тебе покупаю, раскатываешь на машине, которую я тебе поставил под задницу. Не смей забывать, что всё это не твоя заслуга, а мой подарок, который ты, блядь, умудрилась просрать! Ты и близко не стоишь того, что имеешь… — Всё, что ты мне дал, не стоит того, во что ты превратил мою жизнь. — Ты сама выбрала этот путь, а теперь пытаешься свалить вину на меня? — прорычал отец, сжимая челюсть. — Не я превратил твою жизнь в дерьмо, Сарада! Ты и без меня справилась отлично. — Можешь считать, что победил. Мне всё равно, отец. Делай что хочешь, я больше не собираюсь сопротивляться. — У тебя есть последний шанс, Сарада. Просто расскажи мне всё, и я обещаю, что не закрою тебя здесь. Всё можно начать заново.  Я резко вырвалась из хватки отца и отступила на несколько шагов, не позволяя себе отвести взгляд. Глаза уже жгло новой волной слёз, и пришлось собрать в кулак все остатки сил, лишь бы не сорваться и не разрыдаться на месте. — Замечательно… Это упростит нам обоим жизнь, отец. Я всё равно тебе ничего не скажу. — Последствия твоего молчания будут необратимыми. — Знаешь, что страшнее последствий? Жить с тобой под одной крышей.

Майкл

Я не люблю встречаться с важными людьми в таких местах. Слишком много лишних ушей, слишком мало контроля. Однако он настоял на кафе. «Уютное место, без официоза», сказал Эйден. Ирония в том, что именно здесь все взгляды будут прикованы к нему. Но, полагаю на это и рассчитывал кандидат в сенаторы от штата Иллинойс, быть «ближе» к народу. Кода до внутрипартийных выборов осталось неделя, важен каждый голос.  Я пришёл первым, выбрал столик в углу, чтобы видеть вход и выход. Пока ждал, рассматривал витрину с не самыми аппетитными десертами и пытался угадать, какой из них он бы выбрал. Политики ведь тоже едят, хоть и пытаются убедить мир, что живут воздухом и аплодисментами. Назвать это место кафе у меня язык бы не повернулся. Скорее уж забегаловка с претензией на уют: облупленные панели под «дерево», скрипучие стулья, пожелтевшие стены и запах пережаренного бекона, въевшийся в мебель. Зато сотрудники здесь оказались на удивление приветливыми. Официантка по имени Джорджия успела подойти ко мне уже трижды и даже предложила кофе: «Одна кружка горячего американо бесплатно к каждому завтраку, сэр». Так я и сижу уже двадцать минут, верчу в руках белый керамический стакан с трещинкой на ручке, а его величество окружной прокурор всё ещё дарует нам честь томиться в ожидании. С Эйденом Ланкастером старшим я знаком около пятнадцати лет, ещё с тех времён, когда он занимал должность помощника комиссара полиции Чикаго и только набирал вес в своей карьере. Он нередко оказывался для нас человеком, к которому можно было обратиться в трудный момент, человеком, готовым выручить без лишних вопросов. Порой Ланкастер закрывал глаза на вещи, которые в иной ситуации могли бы разрушить не одну жизнь: исчезнувшие улики, внезапные пропажи, следы, ведущие к слишком громким преступлениям. Особенно в те годы, когда мы держались на плаву не благодаря респектабельным проектам и легальным контрактам, а за счёт работы, о которой предпочитали не говорить вслух. Тогда мы были скорее разнопрофильной группировкой, готовой взяться за любую прибыльную задачу, чем организованной структурой с чётким планом. Контрабанда была для нас одной из основных статей дохода, и Эйден умел сделать так, чтобы наши маршруты оставались в тени, а имена вне отчётов и протоколов. Конечно, всё это никогда не происходило просто так, за улыбку или мимолётное спасибо: за каждый его шаг мы платили щедро, и наша работа с ним шла почти пять лет в таком режиме, когда каждое действие приносило ощутимую выгоду. А потом, когда я создал Элан, мы решили сосредоточиться на одном продукте, сделать его дорогим, люксовым, почти нишевым, и в то же время сузили круг людей, с которыми работали. Вскоре наши пути с Ланкастером разошлись, но для тех, кто вращается в этом мире подпольных дел, такие люди, как он, бесценны. Особенно это ощущалось в критические моменты. Взять даже убийство Кросмана: мы быстро зачистили камеры, замели улицу, хотя вечер был не шумный, слухи могли разойтись в ту же ночь. Вполне вероятно, что дело вышло бы на другой уровень, с проверками, допросами, с лишним вниманием прессы и структур, куда нам лучше не попадать. Но именно благодаря связям Эйдена всё было остановлено на подходе. Он сумел не дать делу подняться выше, спустить его вниз, пока оно окончательно не растворилось. В итоге, официальная версия для СМИ оформлена как несчастный случай, без лишних деталей. Мы всегда старались держаться в стороне от открытой политики, не связывать семью с властными структурами, двигаться строго своими путями. Хоть это и было непросто, в целом нам удавалось сохранять баланс и оставаться независимыми. Да, у нашей семьи было много знакомых и близких к власти, особенно благодаря моему отцу, но всё это происходило под прикрытием: через благотворительные проекты, честный бизнес и публично уважаемых людей. Эйден Ланкастер был одним из немногих, кто видел наше истинное лицо, понимал наш реальный заработок и, что немаловажно, сам не против был использовать свои полномочия и связи, получая за это достойное вознаграждение. Я прекрасно осознавал, что наши пути, скорее всего, ещё не раз будут пересекаться, потому что в делах вроде этих, где всё держится на тихой хватке и чьей-то осторожности, всегда есть скрытая опасность. Никогда нельзя позволить себе полностью расслабиться, не выдыхать спокойно, не просыпаться с чувством абсолютной безопасности, потому что, каким бы идеальным ни был твой порядок, насколько бы продуманной ни была система безопасности, всегда остаётся невидимый стержень, который держит тебя внутри и не даёт опустить защиту.  Я точно помню тот день, когда внутри круга его коллег и знакомых пошли первые слухи. Эйдену предложили должность комиссара полиции Чикаго, и казалось, что от такого никто в здравом уме не отказывается. Но он отклонил назначение, и для всех это стало неожиданностью, породившей массу догадок и городских слухов. Никто не понимал, почему он так поступил, и кто-то даже считал это ошибкой. Такая позиция вызвала недоумение даже у Фьюри. Помню, как он с Кросманом спорил о том, насколько этот шаг противоречивый.  Лишь спустя некоторое время стало известно, что Эйден связал свою жизнь с Селеной Кларк. Дочерью промышленного магната из старинной династии Кларков, чьи корни уходят в девятнадцатый век, когда её прадед сделал состояние на железнодорожных перевозках и стал одной из самых влиятельных фигур деловой элиты Чикаго. Параллельно Эйден сменил кресло комиссара полиции на позицию советника в Департаменте юстиции США. Роль скорее консультативную, без прямой власти, как если бы он оставался в кресле комиссара, но позволявшую смотреть на федеральный уровень и строить карьеру с прицелом на будущее.  Селена Кларк была молодой, красивой и невероятно элегантной женщиной, ведущей собственной новостной программы «Голос города» на местном канале, посвящённое городским проблемам, культуре и благотворительности, где она брала интервью у влиятельных жителей Чикаго. Она курировала отцовский фонд, который финансировал программы помощи детям-беженцам, семьям в кризисных ситуациях, а также проекты в области образования и культурного развития. Организовывала благотворительные балы и приёмы в исторических особняках города. Семья Кларков входила в совет попечителей Чикагского художественного института, активно поддерживала музеи и галереи и оказывала значительное влияние на политику штата Иллинойс, особенно среди демократов, через собственные фонды и организации. Когда стало известно, что Селена связала свою жизнь с Эйденом Ланкастером, это вызвало громкий скандал в лучших традициях голливудских драм: её отец категорически возражал против брака и грозился лишить дочь наследства. Она выбрала любовь и осталась верной себе и своему делу, несмотря на то, что отец лишил её практически всего, включая часть прежних проектов. Вместе с мужем Селена создала масштабную организацию, которая занималась помощью малоимущим, обеспечением питанием детских домов и поддержкой детей, став тем самым настоящей «лондонской Леди Ди», но уже в Чикаго. Её личность и преданность делу заслужили невероятное уважение, а жители штата Иллинойс восхищались её внутренней силой и самоотверженностью. Наряду с этим Эйден продолжал стремительно подниматься по карьерной лестнице. После того как он занял должность советника в Департаменте юстиции США, Ланкастер продемонстрировал впечатляющие результаты, что позволило ему всего через три года получить назначение на должность городского прокурора Чикаго. Спустя ещё пять лет и несколько успешных дел он решает баллотироваться на должность окружного прокурора округа Кук. Казалось бы, учитывая такую жену, чей образ был обожаем публикой и служил явным бонусом для кандидата, всё должно было складываться идеально, если бы не одно обстоятельство: Эйден был республиканцем.  Всё шло к тому, что его амбиции могут остаться лишь мечтой, когда внезапно произошло то, что для кого-то казалось вмешательством судьбы, а для кого-то чередой странных совпадений. Ситуация была настолько неожиданной и противоречивой, что трудно было определить, было ли это чудо, наказание или Божья воля одновременно. Занимая пост городского прокурора Чикаго, Ланкастер оказался в центре громкого дела, которое стало переломным моментом в его карьере. Один из видных демократов города, влиятельный член местного совета и приближённый к мэрии, Лиам Бэннинг, известный своими амбициями и влиянием на городские бюджеты, был уличён в незаконных схемах с государственными контрактами, что вызвало резонанс в столице Иллинойса. Эйден расследовал дело методично, собирал улики месяцами, следил за каждой транзакцией, каждым подписанным документом, пока не настал момент, когда можно было предъявить убедительные доказательства. Скандал потряс штат, многие демократы, даже те, кто считались неприкосновенными, были вынуждены признать поражение и отказаться от открытого противодействия. Это дело позволило Эйдену, республиканцу в традиционно демократическом Кук-округе, выйти на политическую арену с непререкаемым авторитетом. Его репутация городского прокурора, который не побоялся поднять руку на влиятельного члена партии синих, стала ключевым аргументом для избирателей. Сюда добавлялся и образ Селены Кларк, его жены, которая была воплощением грации, интеллекта и преданности делу. Она организовывала благотворительные встречи, выступала на ток-шоу, проводила прямые эфиры, поддерживала мужа в агитации и даже включила в кампанию своих двух дочерей, делая их частью публичного образа семьи, которая олицетворяла ценности и надежность. И всё шло идеально, пока не произошло то, что никто не мог предвидеть. За две недели до итоговых выборов Селена вместе с младшей дочкой попала в ужасную автокатастрофу на скоростном шоссе, когда водитель грузовика потерял управление на скользкой дороге. Её автомобиль врезался в ограждение и перевернулся, трагедия унесла жизни Селены и младшей дочери. Новости мгновенно облетели город, фотографии с места аварии появились на всех каналах, а горе Эйдена стало достоянием публики.  Именно этот трагический шок, наложенный на масштабное дело с Бэннингом, вызвал волну сочувствия и поддержки. Избиратели увидели не только сильного и принципиального политика, но и человека, который потерял семью ради честной борьбы с коррупцией. Эйден Ланкастер стал символом мужества и стойкости, а его образ в глазах публики достиг практически легендарного уровня. Голоса стекались к нему рекой, и когда настал день выборов окружного прокурора округа Кук, результаты оказались ошеломляющими: Эйден победил с колоссальным отрывом, оставив всех соперников позади, и его политическая карьера получила мощный старт, который позже позволил ему задуматься о сенаторском кресле. Ланкастер уже четвёртый год занимает пост окружного прокурора Кук, и последние несколько месяцев активно продвигает себя на выборах республиканцев. Претендует на место кандидата в сенаторы штата Иллинойс. Обычно внутрипартийные выборы проходят в третий вторник марта, и я сразу понял, что его просьба о встрече со мной не случайность. Чтобы это понять, не нужно быть ни гением, ни особо хитрым. Мы давно не были близки, а наше знакомство по сути ограничивалось редкими встречами. Он присутствовал на похоронах Кросмана, а чуть позже был на открытии отеля, где уже вел активную кампанию, но тогда обо всём этом со мной не говорил. Я только поздравил его и пожелал удачи. И всё же сейчас, за две недели до выборов, Ланкастер просит встретиться. Его показатели достаточно неплохие, но далеко не выдающиеся. В партии есть соперник, которого стоит бояться. Это Маркус Винтерс, бывший мэр небольшого, но очень влиятельного пригорода, известный своей харизмой, железной хваткой и способностью мобилизовать спонсоров. Он всегда держит руку на пульсе партийных структур, умеет манипулировать бюрократией и медиа. Внутри партии с ним никто не церемонится: борьба за поддержку идет жёстко, каждый ход просчитывается, каждый голос выстраивается в стратегическую линию. В республиканской среде Чикаго внутрипартийные выборы никогда не бывают мягкими. Тут никто не даст тебе поблажек, все играют по полной, как в гладиаторских играх, и Эйдену приходится лавировать между амбициями соперника, влиянием партийных лидеров и ожиданиями избирателей. И хотя он по-прежнему занимает пост, это не придаёт ему достаточного веса, чтобы переломить ситуацию. Смерть его жены и дочери произошла уже более четырёх лет назад, и теперь этот трагический фон не будет работать на выборах так же сильно. Будучи республиканцем в Чикаго, он уже однажды совершил почти невозможное, пройдя на должность окружного прокурора. То, что случилось тогда, казалось невероятным. Но повторить такое на уровне сенатора практически нереально. Даже если ему удастся победить на внутрипартийных выборах, на основных выборах в ноябре ему придется бороться с демократом, чьи позиции в штате гораздо крепче. В таких условиях шансы Эйдена выглядят призрачными. Колокольчик на двери зазвенел, и резкий звук тут же вырвал меня из собственных мыслей. Я поднял глаза и увидел в дверях Эйдена Ланкастера. Ему было около пятидесяти, но возраст лишь добавлял ему веса. Стройная фигура, короткие тёмно-русые волосы, карие глаза, скрытые в тени глубокой посадки. Густая щетина с лёгкой сединой добавляла лицу рельефности, делая его черты жёстче, а тёмно-синий костюм ложился точно по фигуре. Эйден подошёл с короткой, почти неслышной улыбкой, и я сразу ощутил ту смесь уважения и напряжения, которая всегда возникала между нами. — Майкл, прости, что задержался, — виновато сказал он, протянув руку. — По дороге меня буквально завалили избиратели. Один старик чуть не устроил дебаты на тротуаре, а потом еще эта дама с плакатом пыталась рассказать мне всю историю про местный парк. Честно, не мог пройти мимо. Я усмехнулся, кивая. — Понимаю. Они так любят разыгрывать свои мини-эпопеи. — Да уж, — ответил Эйден с тяжёлым вздохом, плечи чуть опустились. — Неделя до внутрипартийных выборов, и весь этот хаос просто наваливается сверху, одно за другим. Я сам уже запутался, честно говоря, даже не пытаюсь уследить за всем. В голове каша, мысли скачут, а времени нет… В общем, жуть. Спасибо, что нашёл время встретиться. — Эйд, я всегда ценил твою прямоту. Да и как я мог отказать человеку, который столько лет поддерживал нашу семью? — Я и правда благодарен тебе, Майкл. Он прочистил горло и скользнул взглядом по сторонам, проверяя, всё ли «чисто». Мужчина за кассой быстро исчез, официантка словно растворилась в воздухе, две женщины за соседним столиком поднялись и направились к двери, почти одновременно с ними тихо удалились пожилой мужчина и женщина. Всё происходило по его молчаливому приказу, и теперь мы остались наедине. Я невольно улыбнулся про себя: вот тебе и кандидат в сенаторы, который хочет показать свою близость к народу, выбирая для встречи скромную забегаловку. Эффект сработает, лишние голоса, наверняка, уже на горизонте. — Майкл… — осторожно начал он. — Ты, наверное, понимаешь, как долго я строил этот путь… Четыре года на посту окружного прокурора, и положение республиканца здесь всегда непростое. Настоящее испытание, если говорить прямо.  Я кивнул, молча, подталкивая Ланкастера к мысли, которую он не решался озвучить. — На внутрипартийных выборах, — продолжил Эйден чуть тише, — у меня есть всё, что я смог обеспечить сам… команда, финансы, люди, подготовка… Я сделал максимум. Но, честно говоря… — он замялся, посмотрел в окно, затем снова на меня. — Для выборов в сенаторы… этого может не хватить. — Увы, не всегда усилия конвертируются в результат, Эйд. Ланкастер кивнул и оперся на спинку стула, сложив руки перед собой. — Сегодня ты сам вспомнил те времена, когда мы работали бок о бок, и наше сотрудничество было… особенным, можно сказать. Я понимаю, что это было давно и многое изменилось, но сейчас мне нужна твоя поддержка. Он сделал паузу, проверяя, как я отреагирую, затем продолжил:  — И я думаю… Думаю, что именно ты тот человек, к которому я могу обратиться с этим. Надеюсь, не откажешь. Я посмотрел на него, и холодная усмешка, промелькнувшая на моём лице, выдала внутренний анализ: осторожность Эйдена, уважение к прошлому, но и скрытое напряжение, тревогу. Я молчал несколько секунд, давая понять, что услышал. — Дай угадаю… тебе нужна финансовая поддержка, верно? — мой голос был безэмоционален, но внутри я оценивал каждое его движение. Эйден кивнул, почувствовав, что слова дошли верно, но оставил паузу, чтобы дать мне время оценить всё, о чем он намекал. — Внутрипартийные выборы это совсем другая игра. Тут неважно, кто лучше говорит или выглядит убедительно на публике. Здесь свои правила: доноры требуют отдачи, влияние куплено заранее, медиа манипулируют мнением, а мелкие сделки и тайные договорённости повседневность. Каждый тянет свою пользу, все мараются в грязи, но всё ради того чтобы занять заслуженное место. Ты знаешь, о чём я… — Помнится мне, ты когда-то сам боролся с махинациями и коррупцией, выбирал путь закона, не так ли?  Он горько улыбнулся. — Так и было… Но, Майкл, пойми меня правильно. Тогда я ловил их, а теперь мы сами варимся в этом котле. Здесь уже не о том, кто прав и кто виноват. Всё решает победа, шансы, умение держаться впереди. Любые правила, любая мелочь всего лишь инструмент. Тут нет места идеалам или чистым намерениям. Если хочешь выиграть, приходится играть по этим законам, подгонять под себя каждого и каждый ход. И да, твоя поддержка сделала бы мою игру куда результативнее, потому что без таких людей, как ты, здесь никуда. Я скрестил руки и снова усмехнулся, внутренне отмечая, как тонко Эйден ведет разговор, чтобы попросить о помощи, не выдав напрямую всю нужду. Моя попытка подловить его на старых моральных принципах была открыта, но я понимал: в его положении вся эта нравственность, законы и принципы настоящая роскошь. Это реальность нашей жизни, жёсткая и беспощадная, где только те, кто умеет играть по её правилам, могут дойти до вершины. — Люди думают, что это просто голосование за личность. На деле это проверка на прочность, где побеждает не тот, кто лучше говорит, а тот, кто умеет платить, влиять и держать всё под контролем. Деньги для медиа, чтобы тебя заметили, конкуренты не задавили, а каждый шаг выглядел безупречно. Маленькие подарки, «правильные» встречи, лояльная поддержка...  Он пожал плечами, глаза сжались в слабой улыбке. — Нужно знать, кому подкинуть новости, кому подмахнуть бумагу, с кем договориться в кулуарах, кто временно уступит за выгоду. Контролировать, кто за тебя молчит, а кто может вонзить нож в спину. Следить за СМИ, чтобы лишнего не написали, а выгодное показали в нужный момент. Иногда приходится делать то, о чём потом вспоминать стыдно, но иначе тебя сожрут, Майкл. Тут нет места слабым.  — Ты мог бы попытаться идти на генерального прокурора штата, Эйд, — прикинул я. — Это, наверное, облегчило бы путь к сенату, верно? — Да, Майкл… — кивнул он. — Теоретически — да. Я мог бы выдвинуть свою кандидатуру на пост генерального прокурора, чтобы укрепить позиции перед сенатской гонкой. Но никто три раза подряд не станет избирать республиканца на такие весомые посты в нашем штате. Это утопия… Именно поэтому я принял такое решение: все силы, ресурсы и возможности, которые есть у меня, я направляю прямо на сенат. Зачем распылять себя на недостижимое, когда можно сразу действовать там, где шанс реальный и результат ощутимый? Я до сих пор не могу понять его уверенность. Ланкастер всерьёз считает, что у него есть шансы стать сенатором? В истории штата подобное происходило крайне редко. Может, два-три случая, когда республиканец добирался до этого поста. Честно говоря, я даже не знал, что сказать. Выдвинуть свою кандидатуру на пост генерального прокурора штата означало бы рискнуть слишком многим. Это был бы осторожный, логичный путь, но он связан с бюрократией, политической борьбой и, в итоге, малой вероятностью успеха для человека с его партийной принадлежностью. А идти сразу на сенаторское кресло, перепрыгивая через все эти ступени, настоящий отчаянный шаг. Эйден прекрасно осознавал, что шансов почти нет, никто просто так не даст республиканцу добиться такой власти, особенно на федеральном уровне. И всё же он решился действовать, не смотря на все риски. — И что я получу взамен на это? — спросил я, чувствуя, как в голосе звучит циничная нотка. — Мы работали вместе, ты нам помогал, и я это ценил. Но это никогда не было просто так, Эйден. Всегда шли условия и плата, ты знаешь, сколько мы вложили, чтобы все шло гладко. Эйден опустил взгляд на стол, затем снова поднял глаза. — Я всё помню, Майкл. И я благодарен то, что ты делал для меня. Да, я выбрал другой путь, связал жизнь с Кларк, построил семью. Но сейчас… Сейчас твоя поддержка может реально изменить результат. Для тебя это не просто инвестиция, это участие в формировании будущего, того порядка, который мы сами выбираем. — Будущее, говоришь… — я усмехнулся, скривив уголки губ. — И всё это ради будущего одного республиканца, который хочет стать сенатором, несмотря на то, что весь штат считает это невозможным? — Майкл, — устало выдохнул Эйден, — мы с тобой, чёрт возьми, в одной лодке. Ваша семья всегда держалась республиканцев, хоть вы и никогда не афишировали это публично. У нас совсем другие ценности. Мы строим своё, платим налоги, создаём рабочие места, поддерживаем школы и больницы, заботимся о гражданах, стоим за традиционную семью и личную ответственность, поддерживаем экономическую свободу и против чрезмерного вмешательства государства в бизнес и личные дела. А эти сраные демократчики только обещают, а потом раздают деньги своим спонсорам, создают законы под выгоду партийных крыс и делают всё ради личного пиара. — Да, как ты сам подметил, мы никогда не лезли в политик, Эйден. Нам это не особо нужно. Мы ведём бизнес так, чтобы не пачкать родные стены. Чикаго для нас дом, Иллинойс не поле битвы. Всё, чем занимаемся, происходит за пределами штата, далеко отсюда. Эйден мягко кивнул. — И именно поэтому мне нужна твоя помощь. Потому что знаю: ты тот человек, который способен повлиять…  — Допустим, я даю тебе деньги, — перебил я, не дав ему закончить. — И что дальше? Что получу взамен? Кроме того, что я, вероятно, просто выложу тебе десятки миллионов, которые ни к чему не приведут. Эйден, не обижайся, но в этот раз победа точно не твоя. При всём моем уважении к тебе и к твоей утрате… тогда у тебя была Кларк, теперь её нет. Ланкастер на мгновение замер, его глаза покраснели, но голос остался ровным: — Я понимаю, что многое кажется невозможным. Но ты сам вспомнил наши старые времена, когда мы работали вместе. Да, это было давно, но я уверен, что ты именно тот человек, к которому можно обратиться. Я не прошу ничего безвозмездно. Мне нужна поддержка, опыт и влияние. Я улыбнулся сухо, пряча интерес.  — Влияние и поддержку? Ладно. Но что я получу взамен, если рискну вложить такие деньги и поставить на кон свою репутацию? Ты всё ещё не дал мне прямого ответа, Эйден. — Ты получаешь возможность изменить результат. Мы оба знаем, что республиканцу в Иллинойсе невозможно выиграть… — он противоречит сам себе, — но с твоей помощью мои шансы резко возрастают. Это не просто деньги, это стратегия, влияние, контроль. И, если всё получится, победа будет на стороне тех, кто понимает, как устроен этот мир. Эйден склонился ближе, голос его стал тише, доверительнее: — Майкл, я понимаю твою позицию. Но давай будем честны… Твой отец, хоть вы и утверждаете, что держитесь подальше от политики, имеет колоссальное влияние в штате. Он может пройти в мэрию, словно это его собственный дом. Не стоит скромничать, все прекрасно осведомлены о масштабах вашей семьи. — Именно так, — согласился я. — Только эти масштабы построены не на законных доходах, а на том, что мы называем Элан. Ты понимаешь, что если это когда-либо всплывёт, последствия будут куда серьезнее, чем потеря шансов на выборы? Мы оба окажемся за решёткой, Эйден. Он кивнул, не отводя глаз. — Вы уже больше десяти лет работаете с Эланом, система отлажена. И никто из тех, кто крутится в политике или органах власти, даже не догадывается о настоящей деятельности вашей семьи. За все годы, что я был окружным прокурором, ни разу не слышал о вас ничего подозрительного. Каждый раз, когда разговор заходит о Де’Лоренте, все только хвалят: благородные, с чистой душой, всегда готовые помогать нуждающимся. И я знаю, что это правда. Сам был свидетелем… Ланкастер сделал паузу, выбирая слова. — В Чикаго полно этих итальянских уродов, которые думают, что держат власть в шатает. Они любят строить из себя великих донов, а на деле это просто свора жалких преступников, которые за любые деньги готовы испачкаться. Ни принципов, ни морали, ни уважения, только жадность и страх. Я бы даже не рискнул работать с ними. А вы, Майкл, совсем другие. Де’Лоренте держатся своих принципов, семья и честь важнее всего, а остальное вы контролируете. Вы не показанная мафия с поцелуями рук, кровавыми ритуалами и иерархией, которую любят показывать в фильмах. У вас свой стиль, аристократический подход, деловая строгость и порядок. Наркоимприя? Да. Но с вами можно вести дела спокойно и полной уверенностью. Эйден прищурился.  — Если мы победим, я могу гарантировать тебе, что твой бизнес сможет развиваться дальше. Возможности расширить лаборатории под прикрытием аптек, новые лицензии на производство медикаментов, легальные каналы сбыта… Всё это реально, Майкл. Ты сможешь поднять охват операций и увеличить доход без лишнего риска, оставаясь при этом вне подозрений. — Идея, правда, прекрасна, — согласился я, — но это возможно только при одном условии: ты станешь сенатором штата Иллинойс. Но, как я уже говорил, Эйден, это невозможно. Прими этот факт и смирись с ним наконец, мать твою. Он ещё что-то хотел возразить, видно было, как ищет нужные слова, как пытается подобрать мягкость и убедительность, но в итоге сорвался, почти выкрикнул: — Старик Хамвел считает, что ваша семья может быть причастна к исчезновению его сына! — Что? — напрягся я, не сразу уловив смысл. — Дело «Равики»… Вчера ровно месяц, как ФБР его официально открыли. А вообще уже сорок два дня прошло. Я бы сам ни за что не считал, но Хамвел долбит мне мозги каждый чёртов день, будто у меня за спиной спрятана волшебная палочка и стоит мне только её взмахнуть, как его сын в ту же секунду появится. — Подожди, но при чём здесь мы?  — Около недели назад он выяснил, что ты продал акции ровно в ту неделю, когда исчез его сын и Нильсон. Для него это не совпадение, а весомая причина подозревать тебя. — Какая на хрен причина, Эйден? — я резко выпрямился. — Я вышел из доли, потому что расследование ФБР могло зацепить наши нелегальные активы. Ты же сам прекрасно знаешь, как они роют землю зубами, когда их подпирают сверху. Думаешь, я настолько идиот, чтобы сидеть и ждать, пока они нагрянут в офис? Конечно, я продал всё к чертям, чтобы это не тормозило открытие отеля. А его сына я в глаза не видел, Нильсона тоже. — Не сомневаюсь, Майкл. У вас не было ни единой причины связываться с ними, и именно это я уже который день объясняю Хамвелу. Но он упёрся, как баран. С другой стороны, его тоже можно понять: прошло больше месяца, а о его сыне ни слуху ни духу. Так ведь не бывает. Куда они оба могли деться? Как сквозь землю провалились. И даже всё его влияние не продвигает поиски ни на шаг. Хамвел, наверное, с ума сходит. — Мне наплевать, что там с ним, Эйд, — отсёк я. — Моя семья к этому не имеет никакого отношения. Акции я продал только для того, чтобы эта история не мешала отелю. Всё до банальности просто. Так и передай ему. — Конечно… об этом можешь даже не переживать. Если мы отныне идём вместе, я даю тебе гарантию, что Хамвел рот не откроет. Я всегда найду, на кого всё свалить: хоть старое досье подниму, хоть придумаю новую историю. В тюрьмах полно людей, которые за пару десятков тысяч готовы повесить на себя ещё одно преступление. Так что будь спокоен, Майкл, пока ты со мной и поддерживаешь мою кампанию, эта возня тебя точно не коснётся. Я смотрел на него, и в груди всё сжалось от нагнетающей ярости. Так вот оно к чему. Вся его гладкая речь, заверения, показная доброжелательность… всё ради этого. Подмять, привязать, сделать меня частью его политической стратегии. Усмешка сама по себе исчезла с моих губ, оставив после себя только каменную холодность. Мне хотелось выругаться, назвать его тем, кем он и был на самом деле, но я лишь сжал зубы, позволяя гневу остыть в сталь. Пусть Эйден думает, что поймал меня на крючок. Пусть наслаждается своей маленькой победой. — Майкл, прости, — выдохнул Ланкастер, голос дрогнул, но глаза оставались решительными. — Прости… но у меня нет другого пути. Я вынужден ставить тебя в такое положение. Нужно усилить предвыборную кампанию, а мои финансы не потянут. Вернее… у меня есть деньги, но пока я на посту окружного прокурора, я не могу пользоваться ими открыто. Они проверяют каждый перевод. Поэтому сейчас нужна твоя помощь. Когда всё закончится, обещаю, ты получишь куда больше. Нас ждёт великое будущее… — Сколько ты хочешь? — я сразу оборвал, не желая слушать этот поток дерьма. — Пятьдесят миллионов. — Деньги будут у тебя сегодня вечером. Напишешь, куда доставить, мой человек передаст. Я резко встал из-за стола, но он ухватил меня за локоть, вынуждая остановиться. — Это ещё не всё, Майкл, — Эйден тоже поднялся, уже в полный рост. — Мне нужны гарантии. — Не понял? — Чтобы я не сомневался, что ты меня не кинешь. — Ты охренел? — я вскинул брови, не веря своим ушам. — Не ты ли пять минут назад тут разглагольствовал об уважении и чести? — Так и есть, и я не отказываюсь от своих слов, — спешно заверил он. — Но… теперь, когда ты явно зол и не настроен так дружелюбно, то можешь мне навредить. А я умирать не собираюсь, Майкл, — Эйден позволил себе паузу, глядя прямо в глаза. — Я ещё должен стать президентом. Возглавить эту великую страну и окрасить её в красный. — Ближе к делу, — процедил я сквозь зубы, едва сдерживая руки. — Мой сын… Эйден младший. Ты ведь его помнишь? Я невольно нахмурился. Конечно, помнил. Его сын от первого брака, ещё тогда, когда Эйден был комиссаром полиции. Женился рано, и так же быстро развёлся. Жена забрала мальчишку и уехала в Лондон. Там, говорят, снова вышла замуж за какого-то банкира, если память не подводит. С тех пор сын жил с ней. Лишь пару раз я видел его в детстве, когда он был ещё маленьким, молчаливым, темноволосым мальчиком с голубыми глазами. — Ему двадцать девять… через два дня исполнится. Он остался в Англии, учился в Лондонской школе экономики, потом стажировался в парламенте, крутился среди этих английских политиканов. В прессе о нём часто писали, отмечали, что он амбициозный, энергичный, умеет заводить нужные связи. Потом уже здесь, в Америке, закончил Гарвард. Конечно, кровь и фамилия своё сделали. Сегодня он депутат Палаты представителей штата Иллинойс и одновременно владелец крупной юридической фирмы в Чикаго, известной далеко за пределами города. Фирма приносит солидный доход, а связи, которые он через неё получает, открывают дополнительные двери. Знаешь, Майкл… когда у тебя такой отец, карьера растёт быстро. Тебе ли не знать? Но в этом возрасте особенно важно, чтобы рядом была поддержка… Молодая, красивая жена. Символ счастливой семьи, того самого образца, на который будут равняться остальные. Я почувствовал, куда он клонит, и сразу напрягся. — Даже не смей.  Ланкастер улыбнулся, точно только этого и ждал. — Мы оба понимаем, что это лучшее решение. Сколько твоей дочери? Двадцать пять? Они будут прекрасной парой. Никто не говорит о вечной любви и клятвах. Просто сыграют роль влюблённых, и мы соберём голоса молодёжи. Как я уже сказал, через два дня день рождения моего сына. Там будут все, кто имеет значение: политики, партийные функционеры, золотая молодёжь, наследники богатых фамилий, журналисты и телекамеры. Лучше случая для громкого объявления о помолвке не придумаешь. — Забудь, — отрезал я. — Моя дочь не игрушка в твоих грязных делах. Получишь деньги и точка. — Майкл, зачем так резко? — он развёл руками. — Это идеальный вариант. Мой сын умный, воспитанный парень с политическим будущим. Разве ты бы не хотел, чтобы твоя дочь стала невесткой будущего президента? Я усмехнулся, чувствуя, как внутри поднимается злость. — В твоих мечтах, Эйд. Для начала тебе бы хоть пробиться на праймериз от своей партии. — Это будет, — уверенно заявил он. — Я знаю, что получится. Но для этого мне нужна не только твоя финансовая помощь, Майкл. Мне нужна твоя дочь. Этот брак укрепит мои позиции. Я не сомневаюсь в этом ни на секунду. К тому же… в вашем мире, каким бы высоким ни был особняк, опасность всегда найдёт путь внутрь. Ты никогда об этом не думал? Сегодня всё тихо, но завтра… кто знает? Став женой политика, твоя дочь будет под надёжной защитой. Кто рискнёт коснуться тех, кто живёт на первых полосах, под объективами и вспышками камер? Моя команда сделает их брак событием: купленные издания, репортёры на каждом шагу, блеск и внимание. Через пару недель о них будут говорить все. Разве в сравнении с этим будущее дочери не весомее любых твоих колебаний?  Я замер, слушая эти слова, и где-то в глубине груди неприятно кольнуло. Всё звучало чересчур правильно и логично, как приговор, от которого не отмахнёшься. И чем больше я думал о Сараде, о её уязвимости, тем сильнее меня душили собственные сомнения. Я всегда считал себя человеком принципов, но что значит упрямство, когда на весах безопасность ребёнка? Внутри грызла тихая, но упорная тревога: вдруг я сейчас ошибусь, а потом уже не будет пути назад? Политика всегда строилась на картинке, и я знал, насколько сильно общественное мнение способно оберегать или разрушать. Я не хотел этого признать, но предложенный план был безупречен в своей циничной простоте. Газеты и камеры действительно могли стать щитом. Щитом не только для Сарады, но и отчасти для всей нашей семьи. И если этот щит закроет дочь от угроз, имело ли значение, какой ценой он будет поднят? Я всегда повторял себе одно и то же: Сарада не должна касаться грязи, в которой вращается наша фамилия. Я вытаскивал её подальше от теней, от разговоров, где звучали опасные имена, от людей, с которыми лучше никогда не пересекаться. Всё, что касалось подполья, я держал за закрытой дверью, и каждый раз напоминал себе, что моя дочь не станет частью этого мира. Но сейчас… разве это было игрой? Разве не так всегда работал мир, в котором мы жили? В нынешнем положении, когда на нас открыта настоящая охота и чужие силы только и ждут момента, чтобы сломить семью, брак Сарады с Эйденом младшим выглядит не как формальность, а как спасение. Кто сможет защитить её лучше, чем союз с ним? И если трезво взглянуть на всё происходящее, становится очевидно: Эйден Ланкастер никогда не стал бы предлагать этот союз, если бы видел в нём угрозу для себя. Он бы ни за что не рискнул собственным местом. Я ощутил, как в голове одна за другой рушатся прежние клятвы, вытесненные страхом и рациональными доводами. Я хотел верить, что это не предательство, а необходимость. Что я не продаю дочь, а защищаю её, прячу за стеной политической власти и имени. Но в глубине души понимал: выбора мне никто не оставил. И чем чаще я повторял эту мысль, тем больше она начинала звучать как истина. Теперь оставалось только одно: найти Хита и заставить его говорить, любым способом, вырвать из него правду. Но это оказалось куда сложнее, чем я предполагал. В тот день, когда Сарада исчезла, оставив за собой кровь в кабинете и ни одной зацепки, я и представить не мог, что дочь окажется рядом с ним. Мне было известно только то, что они пересекались дважды. Хит числился её клиентом, и, если верить словам Сарады, дальше этого ничего не заходило. И я, как наивный дурак, поверил дочери. Поэтому, когда она пропала, в моей голове мелькали сотни сценариев, но ни один не связывал с Хитом. Наоборот, я боялась худшего. Успел подумать, что она мертва, что люди, которые давно дышат нам в затылок, наконец подобрались слишком близко и закончили то, что у них не выходило столько раз после смерти Кросмана. Когда Орланда сказала, что Сарада была с ним, у меня внутри всё перевернулось. Я ощутил одновременно потрясение, злость и непонимание. В тот момент мне хотелось прибить собственную дочь, просто чтобы выбить из неё правду. Вместо объяснений она лишь упрямо молчала, демонстрируя наглое равнодушие и полное нежелание рассказать хоть что-то. Это сводило меня с ума. Сарада всегда была послушным ребёнком, характер у неё, конечно, с годами крепчал, но я умел справляться с этим. Однако последний месяц изменил её до неузнаваемости. Я был уверен: вся нить вела к Хиту. Оставалось выловить его и вытрясти всё, что он знает. Слишком отчётливо я ощущала его замешанность. Возможно, он и правда связан с теми, кто стоит за нашими врагами. Может быть, материнские слова о том, что именно Хит мог быть причастен к выстрелу в Атилу, были не пустыми догадками? Уж слишком странно выглядело его присутствие в ту ночь, на том самом балконе рядом с отцом. И всё же в голове навязчиво крутилась другая мысль: я замечал, как Фьюри и отец обменивались странными взглядами при одном упоминании Хита, будто их объединяло нечто общее, скрытое от остальных. В этом было слишком много недосказанности, они точно знали больше, чем позволяли себе показать. С другой стороны, если он всё же причастен ко всем этим нападениям, для чего ему спасать отца? Я не понимал, как всё это увязать между собой… Хит ведь по сути никто, чужак, которого никто никогда прежде не видел. Его появление в ту ночь в отеле было первым. Откуда тогда это чувство, что между ними всё же есть связующее звено? Догадки путались, натыкаясь друг на друга, и это только сильнее запутывало картину, делало её зыбкой и почти абсурдной. — Ты, конечно, можешь молчать, но, по-моему, ты уже дал ответ. Значит будем называть друг друга родственниками? — Я умею признавать, когда меня переиграли, Эйден. Так что… поздравляю нас обоих. Твоё упорство в мерзости действительно заслуживает признания.

***

Я осторожно открыл дверь в спальню. Комната тонула в полумраке, и только рассеянный свет садовых ламп, пробиваясь сквозь панорамное окно, мягко вырисовывал её фигуру. Сарада сидела на полу, скрестив ноги, прижавшись лбом к стеклу. Вслушивалась в темноту за окном, пытаясь удержать себя в этом неподвижном состоянии. Плечи едва заметно дрожали, но в этом не было слёз, только внутреннее напряжение, которое дочь не выпускала наружу. Закрыв за собой дверь, я остановился у порога, не спеша приблизиться. Слишком хорошо понимал её состояние. — Мать сказала, что ты ничего не ешь, — начал я, сделав несколько шагов к центру комнаты. — Долго собралась морить себя голодом? Она не пошевелилась. Только отразившийся в стекле её профиль криво усмехнулся. — А ты что, жалеешь? — голос Сарады прозвучал с насмешкой. — После того, как закрыл меня здесь, как преступницу? — Ты прекрасна знаешь, почему оказалась заперта в этих стенах. Я дал тебе выбор, Сарада, но… — Выбор? — перебила дочь, вскинув взгляд. — Называешь это выбором? Всё, что ты мне предложил, это ложь. Ты никогда не собирался позволить мне снова работать. Просто решил сыграть на том, что для меня важно, вдавил в самое больное место… Тебе нужны были ответы, и ради них ты готов притворяться, что мне даёшь свободу. Но тебе наплевать на то, что я чувствую, тебе важна только твоя правда. Так к чему все эти красивые слова про выбор, если на деле их никогда не существовало? — Ты думаешь, мне нужны твои тайны ради прихоти? Я спасаю тебя от самой себя. Ты считаешь это манипуляцией, а я называю защитой. Если бы я дал тебе свободу, ты бы уже давно была мертва.  — Разве отец защищает дочь, отбирая у неё право на жизнь? — Да, я твой отец. И если мне нужно использовать любые слова и обещания, чтобы заставить тебя говорить, я это сделаю снова. Потому что твоя жизнь важнее твоих обид на меня. — Знаешь, — голос Сарады был уже не злым, а ровным и выдохшимся, — я поняла, что с тобой можно спорить до бесконечности. Всё равно мы будем ходить по одному кругу. Ты называешь это защитой, я тюрьмой. И ни ты, ни я не изменим этого. Она чуть наклонила голову, признавая поражение, но в её взгляде оставалась твёрдость. — Так что если ты снова пришёл, чтобы вытянуть из меня что-то, можешь даже не начинать. Я ничего не скажу, отец, — отрезала она. — Не трать своё время. Просто уходи. Оставь меня уже в покое. Молчание в которое мы оба погрузились, вдруг потяжелело до невыносимости. Слова дочери резанули сильнее, чем она, наверное, могла подумать. «Оставь меня в покое» просто и холодно, будто я был случайным прохожим, которому здесь не место. А ведь я весь день мучил себя мыслями о том, как сообщить то, что обязан, и при этом не разрушить её окончательно. Я перебирал фразы одну за другой, примерял интонации, надеялся, что сумею сделать это максимально мягко. Насколько мягко это вообще возможно, когда речь идёт о такой новости. Потому что сказать дочери, что через два дня её обручают с человеком, которого она даже не выбирала, это в любом случае звучит как приговор. И как бы я ни пытался подыскать слова, это всё равно оставалось ужасным, несправедливым и болезненным до самого дна. Я готов был смириться с чем угодно, только не с тем, чтобы причинить Сараде новую рану. Но теперь, услышав это резкое отторжение, я понял: щадить её бессмысленно. — Хорошо, — сказал я, кивая. — Раз уж этого ты так добиваешься, я уйду. Но прежде чем выйду из этой комнаты, ты услышишь то, что должна знать. Если она сама ставит стену, значит, я не буду обходить её кругами. — Через два дня у тебя состоится помолвка. Сарада подняла голову так резко, как если бы её окатили ледяной водой. Несколько секунд просто смотрела, не веря, что услышала правильно. А потом коротко рассмеялась, надтреснуто и ломко. — Что? — в голосе мелькнула истерическая нотка. — Ты ведь сейчас не серьёзно? Я не отводил взгляда. — В пятницу. На дне рождения Эйдена Ланкастера младшего, сына окружного прокурора. Она вскочила на ноги так порывисто, что стукнулась коленом о пол и даже не заметила. — Отец, ты шутишь? Как понимать твои слова?  — Это решено. — Ты в самом деле веришь, что я соглашусь на этот цирк и даже слова не скажу против? — Вопрос не обсуждается, Сарада! — Не обсуждается? — она шагнула ко мне, вся дрожа от ярости. — Ты осознаёшь, что делаешь? Обмениваешь меня, как монету на рынке. Я что, твой товар? Валюта? Бумажка, которой можно расплатиться? Я глубоко выдохнул, стараясь удержать себя в руках, и, делая вид, что не слышу её надрывных криков, продолжил тем же ровным голосом: — Завтра он приедет сюда, чтобы вы познакомились… Не успел я договорить, как Сарада рванулась к комоду и со всего размаху ударила ладонью. Поднос с едой слетел вниз, посуда разлетелась на осколки, еда расплескалась по полу. — Нет! — закричала она. — Я не позволю так со мной поступать!  Я молчал, пока дочь, не в силах остановиться, сметала книги со стола, рывком дёрнула за штору, роняя карниз, обрушила торшер, кинув его в стену. Сарада кричала всё подряд: оскорбляла, проклинала, бросала в лицо случайные слова, ругательства и обвинения,  выплёскивала всё, что копилось в ней долгое время. Крик срывался, переходил в рваные смешки, но я стоял, выжидая, пока эта буря хоть чуть стихнет. — Обрушь потолок, ломай стены, — сказал я наконец, чувствуя, как сжимается горло. — Это ничего не изменит, Сарада. — Как ты можешь быть так спокоен? Тебе совсем безразлична моя жизнь? — Она обернулась, волосы растрепались, лицо покраснело. — Что значит помолвка через два дня? Да что ты вообще несёшь, отец?! Я не верю своим ушам… Ты не имеешь права так поступать со мной… Не имеешь! Сарада быстро шагнула ко мне, почти врезалась в грудь, и толкнула обеими руками, пытаясь вышибить из меня хоть какую-то жалость. Я удержался на ногах, и в ту же секунду дочь вцепилась в мою рубашку, дёрнула к себе, так что пуговицы треснули, и закричала прямо в лицо. Голос срывался, переходил в хрип, слова путались со слезами. — Ты не можешь так поступить со мной! — её пальцы судорожно сжимали ткань на моём плече. — Ты не сделаешь этого… Никогда! Я не вещь, не подпись, не твой долбаный договор! Слёзы струились по её лицу, сливались с криком, стекали по подбородку. Она яростно колотила кулаками по моей груди, потом с силой толкнула, будто хотела пробить во мне трещину. Я попытался удержать дочь за локти, но Сарада вырвалась, рванулась к шкафу и уже через секунду швыряла на пол одежду, мяла её и срывала злость, бросая вещи в меня. — Вот! Забери всё! — кричала она, едва дыша. — Хочешь отдать меня? Тогда бери всё сразу! Мою жизнь, моё имя, всё, что у меня есть! Я продолжал молчать, не двигаясь с места. Смотрел, как моя дочь, та самая тихая и терпеливая Сарада, которая всегда лишь кивала и прятала слёзы за закрытой дверью, теперь пылает в огне, и это пламя пожирает всё вокруг. Она снова хватала книги и швыряла их в стену, кидалась ко мне, вцеплялась в руки и рвала горло так, что голос срывался в истеричный визг. Тело дочери содрогалось от рыданий, руки дрожали, и в этот момент я понял: она действительно сломалась. Всё, что Сарада копила в себе, прорвалось наружу, и я, её отец, стоял перед этим потоком ярости и боли, не в силах ни остановить, ни оправдать себя. Я продолжал смотреть на её истерику и чувствовал, как внутри всё медленно рушится. Сарада больше не слышала ни одного моего слова. Глаза горели от слёз, губы дрожали от сдержанного гнева. Она метнулась ко мне ближе, и казалось, что каждый сантиметр между нами был уже оскорблением. — Как ты можешь так со мной поступить? Я ведь не вещь, не кукла, не пустое место… Почему, скажи? Что я такого сделала? За что несу это наказание? За что?! Каждое слово дочери вонзалось в меня, и я поймал себя на том, что даже не ищу оправданий. Они звучали бы как ничтожная ложь. — Сарада… — я попытался вымолвить хоть что-то, но язык налился металлом. — В жизни не всё зависит от нашей воли. Ты злишься, но я не отступлю, потому что обязан думать наперёд. Однажды, когда у тебя будут собственные дети, ты поймёшь: я делал это не против тебя, а ради тебя… Иногда приходится приносить жертву, чтобы сохранить то, что действительно важно. Это необходимо. — Необходимо? — голос Сарады сорвался в крик, но вскоре опал в ядовитый шёпот. — Если бы дядя Кросман был жив и увидел, как ты обращаешься со мной, он бы отвернулся от тебя. Ты знаешь, что он бы никогда не оправдал твои поступки, не стал бы искать им объяснений.  Усмешка тронула её губы. — Ты всегда смотрел на брата снизу вверх, надеясь однажды дотянуться до его высоты. Но сам знал, что это невозможно. Кросман был светом, лидером этой семьи, приемником Атилы, любимчиком Эсме… А ты лишь его тенью. И чем сильнее ты это понимал, тем больше зависть разъедала тебя. Он был тем, кого уважали, кому доверяли, кто умел защитить. Дядя был добрым, умел слушать и понимать… Но даже смерть брата не сделала тебя главным. Кросман в земле, а ты всё так же второй. И чем больше я думаю о вас двоих, тем яснее понимаю, что если бы вместо него в ту ночь погиб ты, это было бы для меня настоящим облегчением. Может быть даже самым счастливым днём в жизни. Эти слова ранили меня сильнее, чем любая пуля. В ту же секунду я понял: Сарада перерезала последнюю нить, и держать больше было нечего. Тонкая грань терпения, остатки самообладания, иллюзия силы над самим собой, последние крохи здравого смысла, всё это разлетелось в прах. Я уже не пытался остановиться, не успел даже осознать, что делаю: ладонь сорвалась сама. Хлёсткий удар по щеке, голова дочери откинулась в сторону, и она рухнула на колени. В комнате повисло оцепенение, от которого заледенели пальцы. Я смотрел на свою руку, будто она принадлежала другому человеку, и в груди разливалась пустота, от которой хотелось закричать. Но кричать хотелось не потому, что я пожалел Сараду или считал свой поступок ошибкой. Нет... Меня рвало изнутри от того, что этого оказалось слишком мало. Удар не утихомирил, а только разжёг. Мне хотелось снова ощутить её боль, увидеть, как лицо дочери исказится, услышать, как в голосе дрогнет страх. Я опустился на корточки, схватил Сараду за шею, прижимая к полу так, что она вскинула на меня взгляд снизу вверх. На правой щеке расплывались багровые следы моих пальцев, а в уголке губы блеснула кровь. Это зрелище не принесло облегчения, оно только усилило то дикое, сжирающее желание, которое я уже не мог в себе удержать. — Больше никогда не смей сравнивать меня с ним, — процедил я, не узнав собственный голос. Сарада не проронила и слова. Только её тело под моей хваткой начинало дрожать, словно я держал в руках хрупкую стеклянную статуэтку, готовую расколоться от малейшего движения. Я наклонился ближе, чувствуя, как в висках стучит кровь, и слова вырвались так же резко, как и мой удар. — Завтра в два часа дня ты должна быть готова. Я буду ждать тебя в гостиной. И только попробуй снова что-нибудь выкинуть… — пальцы сильнее вжались в её шею, и я сквозь зубы почти прошипел, — клянусь, я схвачу тебя за волосы и потащу вниз по лестнице… прямо к ногам Эйдена младшего.

Сарада

Я чётко понимала, что пути к бегству нет. Из этого дома не уйти, из-под власти, нависшей над особняком Де’Лоренте, не вырваться. Больше всего я боялась вновь увидеть его грубость, ощутить, что отец снова способен поднять на меня руку. Это чувство оказался сильнее всего остального. Поэтому я сделала единственный шаг, который, как надеялась, мог обезопасить меня хотя бы на время: смириться и вести себя так, чтобы не вызвать его гнева. Конечно, большая часть моих слов, обрушенных на отца прошлой ночью, родилась из обиды. Я кричала, выплёскивая всё подряд, стараясь ранить Майкла как можно сильнее. И у меня получилось. Но были ли мои обвинения правдой? Нет. Каждый в доме знал, что отец был любимцем Атилы. Дедушка буквально боготворил младшего сына, позволяя ему всё, что угодно. Единственный случай, который я помню иначе, тот день, когда отец решил отправить меня жить в Чикаго, а потом и поступить в Нью-Йорк. Атила тогда категорически возражал, и лишь поддержка дяди Кросмана помогла добиться согласия. Между двумя братьями лежала пропасть. Кросман всегда презирал ту часть бизнеса, что приносила грязные деньги. Он ненавидел наркотики, оружие, всё то, чем семья Де’Лоренте занималась поколениями. Майкл же чувствовал себя в этом, как рыба в воде. Хотя правильнее сказать, как акула. В нём отсутствовал страх. Он умел находить связи, вести переговоры, договариваться с людьми, от которых многие предпочли бы держаться подальше. Это были не мужчины в костюмах, бегущие в офисы с кофе в руках, а настоящие боссы преступных группировок, контролирующие трафик и каналы. В детстве я часто видела, как вечером к дому подъезжали разные машины. Их встречали и вели в кабинет Атилы. Люди были самые разные: молодые и старые, в татуировках, со шрамами, иногда целыми делегациями. Бабушка в такие дни велела сидеть в комнатах и не высовываться, но Аарон находил способ пробраться на цокольный этаж, чтобы подслушать разговоры и потом пересказывать мне. Иногда мы вдвоём бесшумно выбирались на лестничный пролёт, прятались за массивными деревянными перилами, присев на корточки, когда внизу становилось слишком шумно и тесно. Я до сих пор помню их голоса: хриплые, грубые, с акцентами. — Мы будем говорить только с Майклом, — однажды сказал один из них, и в комнате мгновенно воцарилась тишина. — Я тоже, — поддержал другой. — При всё уважении, Атила, но нам нужен ваш сын.  И это повторялось снова и снова. Ни одно решение не принималось без участия отца, и если возникали споры, Атила неизменно говорил: «Это решение Майкла». Позже, когда отец создал Элан и поднял семейный бизнес на новый уровень, увеличив обороты на сотни миллионов, сомнений не осталось ни у кого. Майкл Де’Лоренте был главным наследником Атилы. Дядя Кросман шёл другим путём. Он вкладывал силы в легальные проекты: продвижение развлекательного бизнеса, покупку недвижимости, акции крупных компаний. Его главным детищем стало строительство отеля, занявшее почти пять лет. Дедушка не верил в проект, считал его пустой тратой денег, и в доме постоянно раздавались его споры с бабушкой Эсме, которая всегда отстаивала старшего сына. Майкл же относился к этому скептически, но брата поддерживал безоговорочно. И всё же в их противостоянии заключалась какая-то странная гармония. Отец всегда оставался тенью семьи, её сердцевиной и силой, тем, кто держал на плечах её тёмное, тяжёлое основание, не боясь крови. Он был тем, кто продолжал дело Атилы, тем, кого не только уважали, а порой и боялись, ведь именно на нём строилась крепость, внутри которой держалась наша фамилия. Кросман же был фасадом. Свет, пробивающийся сквозь эти мрачные стены, человек, мечтавший выстроить из Де’Лоренте имя, которое будут произносить с почтением, а не с опаской. Его главной мечтой было избавить семью от стороны, что связывала нас с подпольем и преступным прошлым. Дядя хотел, чтобы дети и внуки жили в ином будущем, где не придётся прятаться, а можно будет гордиться своими корнями. И, возможно, в этом была трагедия всей семьи: один брат взял на себя силу и тьму, другой стремился подарить свет и надежду, но вместе они были тем самым хрупким равновесием, без которого семья давно бы рухнула. И теперь, без Кросмана, трещины в этой крепости становятся всё заметнее, и стены начинают осыпаться. Я сидела в комнате и считала минуты. Времени не знала, телефон так и не вернули, а просить об этом отца я даже не рисковала. Ночь прошла без сна, и когда за окном начал сереть рассвет, я отправилась в душ. Горячие струи били по коже, пока вода не стала обжигать насквозь. Выйдя из ванной, я неторопливо высушила волосы, отметив, что за последние месяцы они стали длиннее, и нанесла плотный макияж, пряча красноту глаз, неровности кожи, болезненную бледность и мелкий надрыв у губ. Одежду я выбрала без раздумий: главное было скрыть шею. На плечи легла укороченная кофта с высоким воротником, на ноги простые тёмно-серые джинсы. Вокруг все оставалось в беспорядке. Протухшие остатки еды лежали прямо на ковре, размазанные по полу и стенам, осколки торшера и посуды перемешались с перевернутыми книгами и сваленной одеждой. Никто сюда не заходил. Точно приказ отца. И я даже радовалась этому, потому что меньше всего сейчас хотелось видеть кого-то из семьи с их привычными словами о том, что это лишь вынужденная мера и нужно потерпеть. Эта заученная ложь была для меня хуже «поддержки». Я не верила, что кто-то из них способен понять меня. Поэтому единственное, что оставалось, смириться с тем, что ждёт впереди. Когда в замке щёлкнул ключ и медленно повернулся, я поняла, что момент настал. Дверь открыла Мэри. Она задержала на мне короткий, обеспокоенный взгляд, но не произнесла ни слова. И, пожалуй, в этом молчании было больше поддержки, чем в любых фразах. Я почти с облегчением ухватилась за её тишину, словно за спасение, и прошла мимо. Коридор был непривычно длинным, шаги отдавались эхом, и каждая ступень лестницы подчеркивала вес момента. В гостиной меня уже ждал отец. Майкл стоял у камина, засунув руки в карманы, в чёрной футболке поло, которая непривычно обнажала его руки. Из-под короткого рукава левой руки просматривалась татуировка: плотный, живой рисунок, который тянулся от плеча, сплетая линии в единый поток. Плечо отца украшала фигура женщины с перевязанными глазами, держащей в руках чашу весов, как символ борьбы, баланса добра и зла. Она парила среди облаков, окружённая туманными завихрениями и волнами чернильного дыма, создавая ощущение воздушности и эфемерности. От неё вниз, немного ниже плеча, проступали силуэты двух мужских фигур с копьями, вступивших в непримиримое противостояние. Образы их тел и оружия переплетались с хаотичными завитками, создавая впечатление эпической борьбы. Ниже, начиная с локтя и тянувшись почти до запястья, рукав превращался в густое сплетение ветвей, обвивающих руку кольцами и завитками. В этих переплетениях угадывались едва различимые латинские надписи. Возможно, какие-то скрытые мысли и тайные послания, их смысл был понятен лишь владельцу. Линии ветвей образовывали динамическую сеть, в которой можно было разглядеть всполохи разрушения, вспышки света и тьмы, намёки на разором и порядок, на падение и борьбу, вечно переплетающиеся, как мифологические истории древнегреческих богов. Я знала, что они соединялись в единое целое, уходящее к ключице и дальше на спину, полностью забитую рисунками, которые, я уже смутно помнила. Видела их много лет назад, ещё в детстве, и воспоминание стало давно размытым. На правой руке тоже три небольшие татуировки: тонкий крест на внутренней стороне запястья, символ в виде римской цифры девятнадцать, означавший день моего рождения, и силуэт ворона на внешней стороне предплечья чуть выше. Порой я вовсе забывала об их существовании, ведь отец чаще носил рубашки и пиджаки, и рисунки никогда не бросались в глаза. Его взгляд задержался на мне дольше обычного. Я чувствовала, что Майкл оценивает, насколько я выгляжу собранной, не выдаю ли лишнего, нет ли в моём облике того, что должно оставаться скрытым. Похоже, результат его устроил, потому что единственное, что отец произнёс, было: — С Эйденом младшим я уже поговорил. Он хороший парень, тебе понравится. Я промолчала, но Майкл не сводил с меня глаз, и пришлось коротко кивнуть, признавая его слова. — Он ждёт в зимнем саду. Думаю, вам лучше поговорить наедине. Уже повернулась к выходу, собираясь идти дальше, когда за спиной раздался его властный голос. — Сарада.  Я остановилась, но не обернулась. — Не разочаруй меня. Младший должен быть доволен своей будущей женой. В зимний сад вела длинная дорога. Я вышла из дома, миновала каменную веранду, осторожно спустилась по широким ступеням и пошла по гравиевой тропинке, петлявшей вдоль аккуратных клумб. Под ногами хрустели мелкие камушки, утренний воздух пах влажной землёй и ещё не до конца растаявшим снегом. Когда я толкнула стеклянную дверь и шагнула внутрь, пространство окутало теплом и запахом зелени. Эйден сидел в плетёном кресле, закинув ногу на ногу и уставившись сквозь витражные окна. Он выглядел так, будто мысли унесли его далеко отсюда. Мне пришлось прочистить горло, чтобы мужчина заметил моё присутствие. — Ох, прости, — обернулся он, и наши взгляды встретились. — Задумался. Я осталась стоять у двери, не решаясь подойти ближе. Эйден поднялся и уверенно пошёл ко мне. На нём был тёмно-коричневый джемпер на молнии поверх белой футболки, утеплённый чёрный жилет и такие же слаксы. В руках он крутил солнцезащитные очки, на запястье блеснули золотые часы. — Меня зовут Эйден, — он улыбнулся и протянул руку. — Эйден Ланкастер младший. Но все зовут меня Эй-Джей. Конечно, это не обязательно. Можешь говорить Эйден… или Эйд. В общем, как тебе удобнее. В его словах было что-то искренне простое, и это неожиданно согрело. Я слабо улыбнулась и ответила на рукопожатие. — Мне нравится Эй-Джей, — сказала я, кивнув. — А у имени Сарада есть короткий вариант? — спросил он с интересом. Я нахмурилась. Никогда об этом не задумывалась. — Думаю, нет. Всегда была только Сарадой. — Отлично, — Эйден улыбнулся шире, всё ещё держа мою руку. — Мне нравится Сарада. — Отлично, — машинально повторила я, отчего он тихо усмехнулся. Его внешность трудно было не отметить. Тёмно-каштановые волосы, зачесанные набок, чёткие скулы, аккуратный нос, твёрдая линия челюсти, лёгкая щетина и голубые глаза, которые особенно выделялись на фоне светлого светлой кожи. Высокий рост, подтянутая фигура, а ещё улыбка. Та самая, что особенно приковывала внимание. Эйден мягко отпустил мою руку, затем положил ладонь мне на спину и ненавязчиво направил к столику в глубине сада. Я опустилась на софу оливкового цвета, а он устроился напротив, в плетёном кресле. — Милая женщина принесла мне кофе, и, надо признать, готовит она его куда лучше меня, — хмыкнул он, кивая на фарфоровый чайник. — А для тебя приготовила мятный чай. — Да. Я его полюбила в последнее время. Хочешь попробовать?  — А-а… — протянул Эй-Джей чуть задумчиво, выпрямляя спину, не сразу решаясь с ответом.— Ну… конечно, почему бы и нет. Его ответ прозвучал с лёгкой заминкой, и мне даже показалось, что Эйден растерялся в этот момент, словно не ожидал такого простого предложения. Но потом улыбнулся, и когда я налила нам обоим по кружке чая, он сразу принял свою, протянутую мной, стараясь выглядеть непринуждённым. — Ну как? — спросила я, наблюдая за его реакцией. — Очень необычно, — ответил он после нескольких глотков. — Не понравилось? — я склонила голову, слегка улыбнувшись. Эйден рассмеялся и поставил кружку обратно. — Я просто слишком люблю кофе. В день минимум три чашки. Особенно сейчас, весной, когда каждую неделю заседания в Спрингфилде. Если честно, держусь только на двойном эспрессо. — Так ты работаешь в правительстве? Или… — Да, я в палате представителей штата, — он подался вперёд. — Отец тебе ничего не рассказывал? Я покачала головой. — Только то, что ты сын окружного прокурора. И… про помолвку. Прости, я… — Не стоит извиняться, — перебил он, улыбнувшись. — Сейчас всё объясню. Эйден переплёл пальцы на коленях. — Мой отец действующий прокурор округа Кук, его срок заканчивается в июле. Сейчас он участвует на выборах внутри партии, и через шесть дней всё решится. Если победит, официально станет кандидатом на пост сенатора от штата. Кампания будет идти до ноября. Эти полгода будут решающими. И отец должен получить максимальную поддержку. Любыми способами.  — И один из способов наш брак? — Верно, — кивнул Эйден. — Сарада, я хочу быть с тобой честен… Как только мы объявим о помолвке, твоя жизнь изменится: наш штаб будет активно стремиться привлечь внимание молодёжи к имени отца и к его выборной гонке. То есть через нас с тобой. Интервью, камеры, газеты, социальные сети… Мы должны выглядеть влюблёнными, держаться за руки, целоваться на публике, появляться в светских хрониках. Помимо этого к нам будут представлены купленные фотографы, которые должны следовать за нами по пятам. Всё рассчитано так, чтобы о нас не переставали говорить. Этот искусственный ажиотаж быстро подкрепится настоящими людьми, сердца которых мы с тобой должны заполучить. Конечно, по началу такое давление будет для тебя непривычным, но со временем станет проще. Главное… — Я не смогу, — выдохнула я. Слова упали почти шёпотом, но звучали громче крика. Эйден тяжело вздохнул. — Не переживай. Я знаком с этой кухней. Юридическая фирма, которой я владею, не раз занималась пиаром для политиков. Последний проект нынешний мэр Чикаго. Его шансы были ничтожны, но мы развернули кампанию так, что он уже второй год на посту. Я к тому, что ты не останешься одна. Мы пройдём это вместе. У нас всё продумано. — Эй-Джей… — мои глаза защипало от слёз. — Я всё испорчу. У меня не получится… Я думала, это просто брак. Но даже представить не могла, что за ним стоит целая политическая машина. Мне и так тяжело от того, что моя судьба не в моих руках, а тут ещё это… Я не хочу…  Поднявшись с кресла, он обошёл столик и сел рядом со мной на диван. Рука Эйдена осторожно коснулась моей ладони. — Послушай, всё будет хорошо. Это не так сложно, как кажется на первый взгляд… — Не будет. И не может быть… Он снова тяжело вдохнул, взгляд его на секунду метнулся в сторону. Эй-Джей сам пытался найти слова, которых не существует. — Даже не представляю, какой это удар для тебя. Ты не могла быть готова к такому повороту… Но выбора у нас нет, Сарада. Мне тоже пришлось согласиться, когда отец поставил перед фактом. К сожалению, мы не всегда решаем сами, иногда жизнь бросает нам условия, и приходится учиться принимать то, что даётся, даже если это кажется чужим и неправильным. Эй-Джей на секунду замолчал, чуть крепче сжал мою ладонь и добавил: — Но, пожалуйста, не думай, что я собираюсь принуждать тебя к чему-то. Это не про то. Мы просто двое людей, которых усадили в одну лодку… И, наверное, будет проще, если мы научимся грести вместе, а не поодиночке. Мы можем быть друзьями, настоящими союзниками, поддержкой друг для друга. Всё остальное… остаётся для публики. Я вскинула на него взгляд, полный растерянности, и он ответил виноватой улыбкой: — Я не буду давить на тебя. Не собираюсь отбирать у тебя ни твою свободу, ни твои границы. Только прошу об одной: давай попробуем хотя бы не усложнять друг другу жизнь. Тогда нам обоим будет легче справиться с этим. Я слушала, но внутри всё сжималось. Что можно ответить на это? Разве найдутся слова, которые способны выразить ту безысходность, что прижимает меня к земле? Как я должна прожить то, к чему не готова, и сделать вид, что это часть моего выбора? — А если твой отец проиграет выборы? Что тогда? — Об этом лучше не думать. — Да, но… — я вгляделась прямо в его глаза и заметила, как по лицу Эйдена разлились красные пятна. — Мы разведёмся? Он прочистил горло, дыхание стало неровным, застряло где-то на полпути. — Я не знаю, Сарада. — Как это не знаешь? Ты же говорил, что у вас всё просчитано. — Так и есть. Но в этих расчётах нет сценария проигрыша. На кону слишком многое. — Это связано и с моим отцом? Эйден открыл рот, но слова так и не вышли. Голос сорвался в сип, а следующую секунду он резко схватился за шею, на его руках проступили те же красные пятна, что уже покрывали лицо. — Что с тобой?.. Он отпрянул назад, судорожно оттянул ворот футболки, в попытках вдохнуть больше воздуха. Грудь ходила быстро, неровно, вены на шее вздулись, в глазах блеснула влага. — Эй-Джей, ты меня слышишь? — я вскочила, вцепившись пальцами в его лицо. — Эйден! — Но никакой реакции. Его взгляд стекленел, дыхание рвалось обрывками, и я ощутила, как всё внутри меня оборвалось. — Господи… что происходит? Эй-Джей?! Чёрт!.. Я выбежала из зимнего сада, сердце стучало так, что готово было вырваться из груди. Подбежав к ближайшему охраннику, я схватила его за руку: — Рован!.. Эй-Джей… Эйдену плохо… Он весь красный и задыхается! — Мисс? — его глаза расширились. — Что там у вас? — раздался из-за веранды холодный голос отца. Он стоял с сигаретой в руках. — Эйден задыхается! — Мистер Ланкастер! — окликнул кто-то в чёрном костюме у припаркованного Mercedes. Мужчина сорвался с места и бросился к зимнему саду. Мы вбежали следом. Эйден сидел, обессиленный, лицо налилось багровым, лоб блестел от пота. Он хватал ртом воздух, судорожно вцепившись одной рукой в подлокотник дивана, а другой сдавливая собственную шею. Ещё немного и он потеряет сознание. — Сделайте хоть что-нибудь! — закричала я, чувствуя, как в горле встаёт ком. — У мистера Ланкастера аллергия, — отчеканил мужчина в чёрном костюме. — Снимите с него всё лишнее. Я за лекарством. — Рован, делай, что он сказал! — приказала я. Тот поспешно стянул с Эйдена жилет и джемпер. Его руки и грудь уже покрывали расползающиеся пятна. — Что здесь происходит? — рявкнул отец, и я обернулась. Его лицо было мрачным, как грозовая туча. — Я же просил тебя без фокусов, Сарада! — Отец, я… В этот момент мужчина в костюме вернулся. Почти сбив Майкла с пути, он спешно опустился на колено рядом, действуя уверенно и без промедления. Сначала быстрый укол в плечо, затем впихнул две таблетки прямо Эйдену в рот. И только потом последовал стакан воды, который я протянула, с трудом удерживая его в дрожащих руках. Эй-Джей сглотнул. Его дыхание постепенно выровнялось, пятна начали бледнеть. Я едва сдержала всхлип, когда увидела, что цвет возвращается к его лицу. — Сэр, что это было? — выдохнула я. — Вы сказали аллергия, но Эй-Джей ведь ничего не ел. — Что он пил? — мужчина кивнул на чайные пары. — Только кофе и… — я осеклась. Мурашки пробежал по спине.  — Ну? — отец сверкнул глазами. — Язык проглотила? — Мятный чай, — прошептала я. — Ты решила убить сына окружного прокурора прямо в моём доме? — Отец! — я повернулась к нему, чувствуя, как горит лицо. — Ты что несёшь? — Рован, возвращайся на пост, — отчеканил он. Не говоря ни слова, тот кивнул и без промедления вышел из зимнего сада. — Следи за языком, Сарада! — Это не Сарада, — хрипло донёсся голос Эйдена. Я резко обернулась. Он приподнялся, ещё бледный, но уже в сознании. — Эй-Джей! — я снова оказалась рядом, готовая поддержать его. — Как ты себя чувствуешь? Уже лучше? — Всё нормально, — выдохнул он. — Мистер Де’Лоренте, это моя ошибка. Ваша дочь не виновата. — Но зачем ты это сделал?! — я не выдержала, злясь и переживая одновременно. — Это же опасно! Эйден посмотрел на меня, и в уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на… озорство. — Просто не хотел тебе отказывать. Я замерла, не веря своим ушам. А потом кулак сам ударил его в грудь. — Придурок! — вырвалось у меня. — Это ведь не шутки, Эйден! — Эйден? — он усмехнулся, поджав губы. — Значит, если ты злишься, зовёшь меня по полному имени. Буду знать. — Какой же ты кретин, — процедила я, с трудом удерживаясь, чтобы снова ему не врезать. — Согласен, — буркнул мужчина. — Уолтер, вот уж от тебя не ожидал, — закатив глаза, фыркнул Эй-Джей. — Простите его, мисс, — поднявшись, сказал он, а затем нервно переглянулся с Майклом. — Иногда этот взрослый мужчина ведёт себя хуже ребёнка. — Любишь ты обламывать веселье. Его спокойствие меня поражало и бесило одновременно. — Обломает вам кости скорее отец, когда узнает, что вы тут устроили. — Ага, и лишит себя грандиозной помолвки? Ты плохо знаешь своего начальника, Уолти. — Надеюсь, — оборвала я, резко вскакивая, — отец всё-таки обломает тебе что-нибудь, Эйден! Может, повезёт и вправит мозги.  — Сарада, ну прости! Я ведь просто хотел пошутить! — крикнул он мне вслед, когда я обошла отца и направилась к двери зимнего сада. — До послезавтра, Эйден! Если, конечно, снова не решишь блеснуть идиотизмом и не скопытишься где-нибудь раньше.