Траектория боли, которой мы стали

— Ты выглядишь потрясающе, — шепнула Камелия, обнимая меня сзади, её ладони скользнули по моим плечам. — А этот акцент на шее смотрится невероятно изящно. — Хоть в чём-то отец сумел постараться, — усмехнулась я, чувствуя, как внутри всё равно остаётся лёгкая колкость. — Это Майкл выбрал? — изумилась подруга, отстраняясь. — Ага. В прошлый раз он закатил мне целый скандал из-за твоего прозрачного платья, так что вчера, когда ввалился в комнату и с приказным тоном велел определиться с нарядом, я просто перекинула всё на его плечи. Хотя, — я опустилась на край кровати, задумчиво проведя пальцами по подолу, — подозреваю, что и здесь не обошлось без подсказки со стороны.  — И кто же посмел советовать самому мистеру Де’Лоренте?  Камелия кокетливо плюхнулась в кресло напротив. Шёлк её алого платья вспыхнул под тёплым сиянием абажура, а глубокий вырез на спине делал подругу похожей на роскошную картину. Немного отросшие каштановые корни, проступавшие сквозь песочный оттенок окрашенных волос, придавали подруге особого шарма, подчёркивая в ней ту естественную дерзость, которую никакой салон не способен скрыть.  Она прищурилась, поджав губы. — Николь он бы точно не доверил, учитывая их натянутые отношения. Эсме выбрала бы что-то чересчур правильное, да и слишком старомодное. Значит… у Майкла всё-таки есть вкус. Лично я бы не додумалась до такого приёма с шарфом. Очень тонко. — Думаешь? — фыркнула я, прикрывая смущение. — Ну ладно… Так и быть. На мне было чёрное, приталенное платье без лямок в пол, с небольшим шлейфом, скользящим по ковру. Шарф, из той же ткани, перекинутый через шею и спадавший до самого подола, создавал странное ощущение завершённости. Казалось, весь образ был выстроен вокруг него. Волосы, стянутые в непривычный для меня гладкий пучок, открывали лицо и подчёркивали свисающие бриллиантовые серьги-конго. Я терпеть не могла их тяжесть. Но в свете лампы играли холодным сиянием, вторя кольцу и браслету из той же коллекции. Я редко позволяла себе подобную вычурность, она всегда казалась мне театральной, но сейчас всё складывалось во что-то неожиданно цельное и красивое. В зеркале смотрела на меня не я сама, а другая версия, более собранная и недосягаемая. Мы не виделись почти две недели, и потому, когда сегодня в дверях номера появилась подруга, мы бросились навстречу друг другу и зарыдали, сцепившись и боясь снова потерять эту близость. Час мы просидели в этом крепком, почти болезненном объятии, и только слёзы, влажные платки и сбивчивые слова выдавали, как сильно мы обе соскучились.  Когда дыхание более-менее выровнялось, а слёзы начали иссякать, я поймала себя на том, что больше не могу носить в себе всё, что тяготело последние месяцы. Камелия оставалась единственной, кому я доверяла до конца, и если я не расскажу ей правду сейчас, то не сделаю этого никогда. Подруга знала лишь одно: Хит Азра был тем, кто принял пулю вместо Атилы. На этом её представления заканчивались, поэтому мне пришлось начинать с самого начала. Я рассказала о том, как он впервые появился под именем Виктора Клея, придя на пробную сессию. О нашей второй встрече и всём, что произошло в отеле. Затем в больнице, позже за семейным ужином. Наконец я дошла до того дня, после которого отец запер меня в комнате. Я призналась, как Хит сжал моё горло, пытаясь задушить, как я в отчаянии вонзила в него нож, а потом, едва живого и истекающего кровью, отвезла в глухие трущобы, где его зашивали прямо на кухонном столе. Камелия бушевала. Она не просто злилась, а кипела, готовая, кажется, разорвать Хита голыми руками. Её ругательства сыпались одно за другим, звенели в воздухе так громко, что казалось, стены должны были задрожать. Подруга металась по комнате, взмахивала руками, и каждое новое слово звучало яростнее предыдущего. И кто знает, когда бы это закончилось, если бы в номер не постучал стилист. Его появление разрезало нашу бурю, как внезапный глоток свежего воздуха, и Камелии пришлось оборвать поток проклятий, хотя взгляд её оставался всё таким же пылающим. Когда внимательный и немного застенчивый стилист закончил с моим образом и мы снова остались наедине, я решилась рассказать подруге и о произошедшем с отцом. О том, как он запер меня в комнате, ударил, лишил телефона и какой-либо связи с внешним миром, а затем ещё и объявил об этой чёртовой помолвке. Камелия почти не перебивала, лишь изредка кивала, давая мне возможность выговориться до конца. Сама новость о помолвке не стала для неё неожиданностью, мать успела сказать ей об этом ещё вчера. И потому сейчас на лице подруги не было того потрясения, какое вызвало признание о Хите. Но тяжёлый, поникший взгляд выдавал, что она переживала за меня не меньше. Камелия сидела рядом, слушала мои всхлипы, гладила по плечу и старалась хотя бы чуть-чуть успокоить, чтобы я окончательно не испортила макияж. Лишь иногда подруга сжимала губы и тихо повторяла, что Майкл поступил ужасно. Но в её голосе не звучало той привычной горячности, с которой Камелия обычно бросалась меня защищать. Наверное, слов для оскорблений в адрес моего отца у неё просто не находилось, и потому всё ограничивалось сухим, почти сдержанным осуждением. Думаю, она боялась сказать лишнее, хотя и не переставала держать мою руку, кивая в знак согласия. А когда речь снова зашла об Эйдене младшем, Камелия призналась, что хотела приехать ко мне сразу, чтобы «вместе держать удар», но Фьюри ей не позволил. Сказал, что «без одобрения Майкла это невозможно, а звонить ему и просить разрешения он не станет». Я понимала, что это звучало вполне объяснимо: никто из них не хотел попадать под горячую руку отца. Зато ночь Камелия провела с пользой. Пока я рыдала в четырёх стенах, она перелопатила все статьи и упоминания об Эйдене, что только смогла найти. В её устах это звучало как приговор: Майкл был прав, Эй-Джей действительно хороший парень. Подруге я верила безоговорочно. В таких делах Камелия всегда была настоящим «агентом 007». — Я так рада, что ты здесь, — прошептала я, уткнувшись локтями в край кровати и чувствуя, как камень сваливается с груди. — Даже не представляю, как справилась бы сегодня без тебя, Кам. Подруга нежно улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я на секунду поверила, что всё в моей жизни можно исправить. — Но как тебе удалось? — я всё же не удержалась от вопроса, всматриваясь в её карие глаза. — Я думала, что твой отец так и не позвонил Майклу. Камелия чуть смутилась, заправила волнистые пряди за ухо. — Это сделала я. — Что? — я выпрямилась от неожиданности. — Ну да, — она пожала плечами. — У меня ведь есть его номер, и я решила… Подумала, что даже если ничего не выйдет, то хотя бы попробую. Ты ведь здесь совсем одна. В общем… как то так.  Я моргнула, пытаясь осмыслить услышанное. — Погоди, то есть… Ты попросила моего отца, чтобы он разрешил тебе приехать сюда? И он… согласился? Вы приехали вместе? Майкл внизу? Камелия прыснула и закатила глаза. — Ага, конечно. У него же нет других дел, кроме как возить меня с одного конца Чикаго в другой. Он отправил Андре. Подруга поднялась и с лёгкой изящностью подошла к туалетному столику, склонилась над зеркалом, поправляя и без того идеальные стрелки.  — Если честно, я не совсем понимаю тебя, — вдруг улыбнулась Камелия, развернувшись и подскочив ко мне, снова оказавшись рядом на кровати. — Он отец моей лучшей подруги. Разве этого недостаточно? И кроме того… мы ведь семья, не так ли? — она склонила голову, её глаза потеплели. — Извини, если я сделала что-то не так. Я просто хотела как лучше. И в этот миг я почувствовала, как что-то болезненно сжимается внутри. Камелия абсолютно права. Почему я цепляюсь за такие глупости? Зачем ищу подвох даже в том, что делается ради меня? — Нет, это ты меня прости, — я выдохнула, накрывая её ладонь. — Просто я уже не узнаю отца в последнее время и перестала верить, что он способен делать хоть что-то не в угоду себе. Камелия слабо улыбнулась. — Майкл любит тебя, Сарада. Пусть это и не похоже на ту любовь, о которой пишут в книгах или показывают в фильмах, но… по-своему он любит. Такие у нас отцы. Их не учили мягкости, им не объясняли, как правильно говорить с детьми, как беречь чужие чувства. Всё, что они знали с детства, это грубость, жестокость и постоянная боль. Думаешь, им самим не хотелось ласки или нежности? С ранних лет им закладывали одно главное правило: семья и защита близких превыше всего. Любой ценой… И теперь они просто не умеют поступать иначе. Камелия на секунду замолчала. Похоже, пыталась найти оправдание в собственных словах, и тяжело вздохнула. В её глазах блеснули слёзы, она едва заметно мотнула головой. — А сейчас всё ещё хуже. Вокруг творится чёрт-знает-что, и он боится… Ты хоть понимаешь, какой ад в голове у Майкла? Он потерял брата, едва не лишился отца, и теперь каждый день живёт с мыслью, что может потерять ещё и тебя. Его единственного ребёнка… Думаешь, он сможет потом жить с этим грузом? — голос подруги дрогнул, но она всё же заставила себя закончить. — Ни один отец не сможет, Сарада. Ни один. Камелия подняла взгляд, и в нём мелькнула искренняя мольба. — Майкл поступил ужасно. Поднимать на тебя руку, это непростительно… чудовищно. И я не хочу оправдывать его ни на секунду. Но прошу тебя, попробуй понять, что стоит за этим. Хоть немного… Хорошо? — Ну всё, ты испортила мне макияж, — шмыгнула я, указывая на скатившиеся по щеке чёрные дорожки туши. Камелия засмеялась, хотя сама всё ещё всхлипывала, и крепко прижала меня к себе. — Помиришься с ним? — спросила она, заглянув мне прямо в глаза, в которых блестели остатки слёз. — Ладно, — пробормотала я, пытаясь отвернуться, но её хватка только усилилась. — Нет, так не пойдёт. Обещай, — требовательно сказала она, мягко ущипнув меня за плечо. — Обещаю, — выдохнула я, хмыкнув и выдавив из себя слабую, но искреннюю улыбку.

***

Просторный ресторан, в котором проходила вечеринка по случаю дня рождения Эй-Джея, оказался совсем не таким, как я себе представляла. Я почему-то ожидала шумную, молодежную атмосферу, пусть и с налётом роскоши, но всё же что-то в стиле студенческих тусовок, которые мне хорошо знакомы по Нью-Йорку. Там всё всегда бурлило: красные пластиковые стаканчики, пивные игры, бесконечные коктейли, светящиеся браслеты, музыка так громко, что разговаривать было невозможно, и хаотичная радость, в которой каждый делал вид, что ему абсолютно нечего терять. А здесь всё выглядело иначе. Казалось, я попала не на день рождения молодого парня, а на приём в честь открытия нового политического фонда. Ресторан утопал в мягком золоте, свечи в высоких подсвечниках отражались в хрустальных бокалах, на столах стояли аккуратные композиции из белых гортензий. Пол был выложен тёмным деревом, от него веяло прохладой и строгостью. На фоне звучал живой ансамбль, исполняющий классику, и музыка растворялась в низких, приглушённых разговорах. Мужчины все были в чёрных, серых и тёмно-синих костюмах, идеально сидящих, с галстуками, либо платками в карманах. Каждый из них выглядел как на важных переговорах. Женщины в элегантных, приглушённых платьях до пола, некоторые чуть ниже колен. Сдержанные тона, никаких вычурных блёсток или вызывающих деталей. Всё было выверено, гармонично и безупречно, как по заранее согласованному дресс-коду. Я прислушалась к разговору за соседним столиком, и сразу стало ясно, что здесь обсуждают отнюдь не развлечения. — Если Риверсы объединятся с Демингами, — говорил один мужчина, задумчиво крутя бокал вина, — то на выборах у Винтерса не останется ни единого шанса. — Всё решат не они, а Конфедерация юристов, — отозвался другой, чуть тише, с ухмылкой. — Они держат половину округа. Женщина с идеально уложенными волосами и жемчужным ожерельем произнесла, обращаясь к собеседникам: — Вы зря недооцениваете значение университетских грантов. Поверьте, именно через них готовят будущих кандидатов. Кто даст деньги студентам, тот и получит голоса их родителей. Я слушала эти фразы, которые витали вокруг, и ловила себя на мысли, что нахожусь скорее на съезде влиятельных семей, чем на чьём-то дне рождения. Атмосфера была не просто серьёзной, она буквально подавляла любую мысль о веселье. — Боже, почему здесь так душно и чинно? Мы как на заседании суда, — скривилась Камелия, когда мы остановились у стены, увешанной массивными картинами с гипсовыми рамами. — Ну, может, это их план: притупить нам веселье до смерти, а потом списать всё на «естественные причины», — прошептала я ей на ухо, стараясь сдержать улыбку. — А ещё, это платье… Я, конечно, люблю свой стиль, но сейчас чувствую себя просто ужасно, — Камелия недовольно оглядела себя. — Этот вырез на спине не вписывается в атмосферу. И цвет такой яркий… Может, попросить у Андре пиджак? — Даже не думай. Ты здесь самая горячая штучка, Кам. Камелия поражала меня совершенно иным типом красоты. Притягательность подруги исходила от её энергии, яркости и уверенности. Она никогда не давала себя в обиду, за словом в карман не лезла и всегда умела постоять за себя. Если честно, я даже не вспомню, когда в последний раз видела её плачущей. Разве что тогда, когда Камелия рассказывала о расставании с Луисом после Испании. Ну и, наверное, в школе, когда Фьюри отказался купить ей машину, едва дочери исполнилось шестнадцать. Трагедия, достойная страниц классики. Но «горе» подруги длилось недолго. Уже через несколько дней Камелия обвела охрану вокруг пальца, угнала новый кабриолет Роберта и, с ветерком в волосах, влетела прямо в школу. Единственным её оправданием за своё поведение в кабинете директора было: «Вы смотрели "Форсаж"? Я была вдохновлена Летти Ортис, сэр». Её смех, озорные глаза, дерзкая улыбка и лучезарная аура завораживали. Камелия всегда была той самой девушкой, за которой в школе бегали все мальчики. Та, что появлялась в коридоре и весь класс замирал, та, у которой всегда был свой «фан-клуб» и которая знала, как заставить всех смотреть только на неё. Подруга участвовала во всех школьных постановках, в конкурсах, умела держать зал и даже одно время входила в состав группы поддержки. Более того, она даже стала капитаном чирлидерш, блистала на футбольных матчах и словно рождалась заново под рев трибун. Правда, после того как Камелия неудачно подвернула лодыжку, она оставила эту затею, но её лидерства это не умалило. Даже без помпонов и танцев она оставалась той самой школьной звездой, вокруг которой всё вертелось. Однако её простота всегда обрывалась на полпути, и именно это сводило всех с ума. Камелия могла в одну минуту строить рожицы, заливаться смехом и колоть сарказмом (порой таким, что у слушателей краснели уши), а в следующую сидеть так, будто перед тобой королева целого мира. И иногда я действительно верила, что это правда. Не хватало лишь короны на голове. — В этом-то и проблема, — усмехнулась она, подцепив у официанта два бокала шампанского и протянув один мне. — Ну ты же хотела найти своего Джона Кеннеди. Вот они, смотри, целыми десятками сидят, только выбери, и любой станет твоим навеки. — А потом будет так же пристрелен. Только не Ли Харви Освальдом, а моим отцом, — Камелия сделала глоток, показывая, что эта мысль её нисколько не тревожила. — Интересно, успею ли я сменить платье на розовый костюм? Хочу, чтобы кадры получились достойные хроники. Я не выдержала и рассмеялась. Смех так рванул изнутри, что я чуть не подавилась шампанским и в панике закашлялась, зажимая рот рукой. Несколько человек обернулись в нашу сторону, а у меня внутри всё скрутилось от того, что эта нелепая шутка показалась настолько смешной, словно я услышала лучший стендап в своей жизни. — Андре ведь сказал, что Эйден задержится на полчаса? — спросила я ещё через двадцать минут, раздражённо покосившись на зал. — И телефона у меня нет… Я как в каком-то долбаном концлагере! Может, через тебя позвоним Майклу? — У меня телефон в машине остался. Хочешь, могу сбегать? — Нет, не нужно, — мягко отмахнулась я, оглядывая толпу. Свет софитов бил в глаза. — Давай пока присядем за какой-нибудь стол, пока я не сошла с ума. — И за какой? — фыркнула Камелия, оглядываясь. — Здесь даже нет карточек с именами… Если бы не эти бесконечные разговоры о политике с каждого угла, я бы решила, что мы случайно забрели на свадьбу чьей-то богатой мадам. — Точно, — согласилась я, когда мы опустились за круглый стол, заставленный тарелками с едой, закусками и так плотно выстроенными десертами, что можно было подумать: Ланкастеры решили по-тихому вызвать сахарный диабет у всех присутствующих. — А ещё меня злит, что мы приехали раньше Эй-Джея. Зачем? Почему нельзя было подождать в отеле? Или чтобы он сам нас оттуда забрал? — Я его не знаю, а этот придурок уже меня бесит, — отрезала Камелия, подцепив вилкой какой-то изысканный канапе из красной рыбы. — Боже, что бы я делала без тебя, — с облегчением улыбнулась я и положила голову на плечо подруги. Я до конца так и не понимала, что меня ждёт впереди. Всё произошло слишком быстро и спонтанно, и от этого внутри только сильнее нарастала тревога. Как вообще проходит эта самая помолвка? Мне никто ничего не объяснил, и, лишённая телефона, я даже не могла спросить совета у Эй-Джея или хотя бы просто узнать, что будет происходить дальше. Но тут же вспоминалось, мы ведь даже номерами не обменялись. Он сам и не предложил, а я, в суматохе, просто махнула рукой, увлеклась и забыла. В голове сразу всплыл тот дурацкий момент с аллергией и розыгрышем с мятным чаем, когда Эйден так легко вывел меня из равновесия. Произошедшее, естественно, оказалось важнее каких-то прозаичных деталей, вроде номеров телефонов, и теперь оставалось только гадать, во что именно я вляпалась и как должна держаться. Теперь меня втолкнули в чужую игру, с уже написанными правилами, но самих правил никто не потрудился выдать. В голове путались вопросы: что дальше, как себя вести, и что вообще принято делать в таких случаях? Я знала о свадьбах, а вот сама идея «торжественной» помолвки казалась какой-то старомодной и чужой. Камелия пыталась разрядить обстановку своими шутками, и я искренне благодарила её за это, но чувство замешательства всё равно не уходило. В груди поднималось тягучее волнение от осознания того, что я шагаю по дороге, ведущей в неизвестность — А вот и звезда вечера, — закатив глаза, бросила Камелия, указав подбородком на Эй-Джея, которого моментально облепила толпа. — Не хватает ещё трона посреди зала. — Мне уже его жаль, — рассмеялась я. — Он ведь даже не подозревает, кто моя подруга. — В жизни он, кстати, ничего, — протянула она, наблюдая, как после десятков объятий и бесконечных поцелуев в щёку Эйден уверенно зашагал к нам. — А вот в инстаграме у него крайне некомплементарные фото. Да и вообще, мужчины, ведущие соцсети, это уже повод задуматься… Хотя ладно, твоему жениху это можно простить, у него хоть продвижение какое-никакое. — Ну, а если, например, мужчина на этом деньги зарабатывает? Тоже провал, мисс Бандера? — Тогда ладно, — хмыкнула Камелия, залпом допивая шампанское. — Главное, чтобы у меня был пароль, карта без лимита и возможность удалять каждое селфи, где он строит глазки. И я буду самой верной женой. Ну, верной… до первой распродажи в Милане. Я расхохоталась так, что пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не свалиться. Давно мне не было так весело. — Смотрю, ты неплохо проводишь время, — усмехнулся Эйден, вальяжно плюхнувшись на соседний стул. — Кажется, я зря торопился. — А что она должна была делать? — прищурилась Камелия. — Ждать тебя у дверей с подушечкой для обуви? Или красную дорожку раскатать? — Понял, молчу, — он поднял руки в воздух, откинувшись назад. — Мисс в красном явно сегодня не в настроении шутить. — Увидела тебя и захотелось плакать, — парировала подруга. — Настолько красив? — Господи, меня сейчас вырвет, — Камелия притворно схватилась за горло и тут же посмотрела на меня. — Надеюсь прямо на тебя, Эйден.  — А я подержу волосы, — подкинула я, поддерживая этот абсурдный настрой. — Всё ради того, чтобы процесс прошёл чисто. — Вот это забота, — захохотала она. — Кажется, тебе придётся помнить нас обеих ещё долго, младший. — Ужас, — он скривился, но уголки губ выдали его. — Я начинаю чувствовать себя жертвой сговора. — Я потом ещё и фото сделаю. Чтобы память о моменте жила вечно. — О, да… И подпишем «натюрморт с Эйденом», — Камелия вытянула руки, очерчивая в воздухе воображаемую вывеску. — Ладно, ладно, — умоляюще произнёс Эй-Джей вскинув руки. — Признаю, я опоздал и поступил некрасиво. Каюсь, винюсь, сожалею. Сарада, ты простишь меня? — Вставай на колени, — потребовала она и ткнула пальцем в паркет. — Что? — я обернулась к ней. — Нет, Эй-Джей, не вздумай! Я тебя прощаю. Камелия просто… шутит. Он нервно метнул взгляд сначала на меня, потом на подругу. — Младший, я даю тебе десять секунд. — Ты свихнулась? — прошептала я, прикрывая улыбку бокалом. — У тебя пять секунд. И мы уходим, — невозмутимо добила она. Я отлично понимала, что это чистой воды блеф. Конечно, мы никуда не уйдём. Стоит нам сунуться из ресторана без разрешения отца, и Андре загонит нас обратно. Силой, если понадобится. Но Эйдену об этом никто не рассказывал, и его лицо в этот момент стоило всех возможных подарков. Поэтому, когда он отодвинул стул и действительно опустился на одно колено передо мной, я, кажется, потеряла дар речи. — Сарада, — торжественно начал он, — я искренне прошу простить меня, законченного дурака, за то, что опоздал на собственный день рождения и заставил тебя ждать целых полчаса. Чёрт… Точно. День рождения. А мы даже без подарков. Вспышки камер где-то сбоку добили картину: кадр обещал быть шикарным. — Хорошо, вставай уже, — пробормотала я. — Скажи: «Я прощаю тебя, Эй-Джей». — Я прощаю тебя, Эй-Джей, — поспешно повторила я, лишь бы прекратить этот цирк. — И твоя подруга тоже, — добавил он, указав на Камелию, а затем, наклонившись ближе, прошептал: — Я её боюсь. — Так и быть, — милостиво кивнула она. — Ты прощён. Не пристало огорчать именинника в его же день. — Вы бесконечно великодушны, — с театральным поклоном произнёс он и, наконец, поднялся, вернувшись на свой стул. — Кстати, да… с днём рождения, Эй-Джей, — сказала я, неловко переглянувшись с Камелией. — Только вот мы без подарков. — Вы можете сделать его прямо сейчас… — Эйден хитро прищурился. — Признаться, я терпеть не могу, когда меня называют «младшим». Так что, если вдруг… Он перевёл взгляд на Камелию. — Это будет самый дорогостоящий подарок в моей жизни, — показательно вздохнула она. — Но ради любимой подруги я, пожалуй, готова на жертвы. — Вот и договорились, — самодовольно улыбнулся он, хлопнув ладонью по столу. — О чём это вы договорились? — раздалось за спиной. Я вздрогнула, а через мгновение перед нами оказалась высокая девушка, как из обложки журнала. — А тебе обязательно всё знать? — съязвил Эйден. — Ну конечно, милый, — её улыбка была чуть хищной, а рука легко легла ему на плечо. — Мне ведь потом твоей мамочке ещё доклад делать. — Моя старшая сестра Аделис… — начал он. — Упаси Боже от такого родства, — перебила она, скрестив руки на груди. — Сводная сестра, если быть точнее. Аделис выглядела женщиной около тридцати: платиновые волосы ниже лопаток, ярко-голубые глаза холодно сверкали на фоне бледной кожи, а изумрудное платье открывало куда больше, чем дозволял формат консервативного вечера. В её облике было слишком много откровенной роскоши и нарочитой сексуальности, и это ощущение буквально висело в воздухе. — Сарада, — представилась я, протянув руку. Тонкие пальцы мягко коснулись моей ладони. — Я поняла, — с усмешкой кивнула она на Эйдена. — Этот придурок именно так тебя и описывал. — И как же? — приподняла я бровь. — «Зелёные глаза, как лес», — пропела она, пародируя его голос. — Скудненько, но удивительно метко. — Ну всё, хватит, — проворчал Эйден, поднимаясь из-за стола. — А это моя подруга Камелия, — добавила я. — Приятно познакомиться, — бросила Аделис и, наклонившись к брату, показала что-то в телефоне. — Всё в порядке? — вполголоса спросила я Камелию, заметив её сухой кивок вместо приветствия. — Конечно. — Точно? — Всё хорошо, — заверила она, поправляя шарф на моей шее. — Будет ещё лучше, если найдёшь мне бокал шампанского. — Вот и он, — вмешался Эйден, ухватив за руку проходящего мимо официанта. Он передал Камелии бокал с шампанским, для Аделис уверенно протянул красное вино, похоже, уже заранее знал вкус своей сестры, а себе взял стакан виски. На подносе перед было расставлено разнообразие напитков, оставалось только выбрать. Я же едва притронулась к своему первому бокалу. Шампанское всё так же стояло почти полным, с лениво ползущими пузырьками. На голодный желудок алкоголь шёл противным комом, и я отставила его чуть в сторону, попросив у официанта воды, чтобы не пытаться больше уговаривать себя пить то, что никак не получалось. — Эйд, мне очень любопытно, а здесь так и будет тухло весь вечер? — Аделис оглядела присутствующих, чуть приподняв бокал. — Просто предупреди заранее, сколько мне сегодня пить, чтобы не умереть от скуки. — Как будто в Лондоне у тебя по-другому, — заметил Эйден. — Там хотя бы мужчины статные. — Ага, все вылитые гангстеры, как из фильмов Гая Ричи. — Джентльмены, — поправила она, покосившись на брата. — Бандиты, — парировал Эй-Джей, — раз уж на то пошло. Мы с Камелией переглянулись, молча соглашаясь: похоже, Эйден и правда ничего не знает о делах наших семей. А вот его отец? Наверняка. Но мог ли он скрыть это от сына? В этом союзе явно кроется что-то ещё. Оставался вопрос: Майкл был вынужден согласиться, отдать меня за Эй-Джея, или это было полностью его решение, «ради защиты», как он любит говорить? Последнее звучало куда правдоподобнее. Я даже мимолётно не могу представить, чтобы кто-то отдавал приказы моему отцу. — Ну что, Сарада, готова к семейной жизни? — спросила Аделис, всё ещё стоя рядом с братом. — Свадебное платье присматриваешь? — Пока не думала, — сжимая стакан воды, честно ответила я. — Время ещё есть. Да и платьев хватает, проблем не будет. — Платьев-то много, — согласилась она. — Но вот красивых единицы. Советую начинать присматриваться заранее, время летит. Не успеешь оглянуться, а уже лето. — Свадьба будет летом? — скрывая нервное волнение, произнесла я, посмотрев на Эй-Джея. — Точной даты пока нет, — поспешно заверил он. — Аделис просто предположила. — А ты что, собралась замуж уже на следующий день после помолвки? — усмехнулась она. — Вашим отношениям нужен хороший прогрев в СМИ, Сарада. Это минимум пару месяцев, чтобы получился тот самый «эффект бомбы», о котором мечтает его отец. Я сглотнула, почувствовав, как Камелия мягко коснулась моего локтя. Слова Аделис туго сжали узел внизу живота. — Кстати, ты когда уезжаешь? — Эйден лениво подтолкнул сестру в плечо, делая глоток виски. — В смысле? Я здесь до свадьбы, братик. — О, нет… Не ты ли говорила, что ещё должна сделать доклад моей матери? — Для этого есть телефоны, придурок, — фыркнула она, закатив глаза. — Майкл, — вдруг шепнула Камелия прямо в ухо, и от её дыхания у меня по плечам пробежали мурашки. Я повернула голову к выходу ресторана и заметила отца, он о чём-то говорил с Андре. Тот привычно стоял с прямой спиной, сложив руки за собой, и время от времени кивал, фиксируя каждое слово. — Прошу меня извинить, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Мой отец пришёл, пойду встречу его. — Конечно, — Эйден понимающе кивнул и мягко улыбнулся. — Хочешь, я провожу? — Нет, спасибо, — вежливо отказалась я и направилась к ним, пробираясь сквозь шумную толпу мужчин и женщин.  Они не торопились занимать места, предпочитая оставаться в центре зала, переговариваться, смеяться, каждый в своём кругу, как на светском приёме.  — Отец, — негромко позвала я, когда Андре, коротко бросив: «Понял, босс», скрылся за дверью.  На нём был тёмно-коричневый двубортный костюм, идеально сидящий по фигуре, белая рубашка, блестящие туфли. На запястье часы на чёрном кожаном ремешке. Волнистые волосы слегка влажные, и я сразу поняла: отец спешно принял душ, видимо, не успев их досушить. От этого он выглядел непривычно живым, чуть менее собранным. — Прекрасно выглядишь, — он сунул руки в карманы брюк и скользнул по мне быстрым взглядом с ног до головы. — Рад, что платье подошло. — Ты тоже… Костюм очень красивый. Отец еле кивнул. — Всё нормально? — Было не очень, но… — я на мгновение опустила глаза и слабо улыбнулась, — благодаря Камелии стало лучше. — Осторожно взяла отца за запястье, вытягивая правую руку из кармана. — Спасибо, что позволил ей приехать. Для меня это было действительно важно. — Хорошо, — сухо бросил он, но взгляд его чуть потеплел. — Младший с вами? — Майкл тут же попытался перевести тему, заглядывая мне за голову. — Ну пап, — отчаянно выдохнула я, сделав шаг ближе. — Знаю, виновата. Наговорила тебе тогда кучу всего… Но, клянусь, это было сказано только в порыве злости. Я не собиралась сравнивать тебя с дядей. Просто… не знала, чем ещё задеть, а это первое пришло в голову. — Я крепче сжала его пальцы. — И очень жалею… Прости меня, пожалуйста. Отец какое-то время всматривался в мои глаза, потом внезапно притянул за плечи и обнял. — Это на тебя помолвка с младшим так действует? — усмехнулся он, слегка качнув меня. — Не торопись, — хихикнула я, вдохнув привычный аромат его парфюма. — На самом деле всё проще. Камелия прочитала целую лекцию о том, какой ты хороший отец, и убедила меня извиниться. В итоге пришлось пообещать ей мир. — Вот оно что… — протянул он, чуть приподняв бровь. — Значит, всё ради Камелии? — Именно так, — с нарочитой серьёзностью кивнула я, на что он рассмеялся.  Мы с отцом наконец оставили за спиной недавнюю неловкость, и шаги наши уже были направлены к столику, где сидели Камелия, Эйден и его сестра. Стоило нам приблизиться, как Эй-Джей тут же поднялся, спохватившись первым, и протянул руку Майклу с подчеркнутой серьёзностью. — Мистер Де’Лоренте, — Камелия тоже поспешила подняться со стула, улыбнулась сдержанно и вежливо, в знак приветствия, но отец даже не удостоил её взглядом. Я подошла ближе и нежно обняла подругу за талию, невидимой стеной заслоняя её от этого ледяного равнодушия. Ну и что на этот раз с ним стряслось? Всё же было хорошо.  — Отец немного задерживается, сами понимаете… — оправдывался Эйден, пожимая плечами. — Конечно, понимаю, младший, — он взял у стоящего рядом официанта стакан виски, а Камелия потянулась за очередным, уже пятым бокалом шампанского. — Опаздывать у вас семейное, Ланкастеры. — О да, они такие, мистер… Де’Лоренте, верно? — с лёгкой улыбкой вмешалась Аделис, поднявшись с места и протянув руку. — По крайней мере, у нас дома такое непозволительно. Отец, отпив из своего стакана, не спеша ответил на рукопожатие сестры Эйдена, пробежав по ней взглядом и усмехнулся. — И как нынче воспитывают англичанок? Аделис, с тем самым безупречным акцентом, чуть приподняла бокал и улыбнулась так, будто её попросили рассказать детям, откуда берётся луна на небе. — У нас, в Лондоне, пунктуальность, это почти национальная черта. Опоздание воспринимают едва ли не как личное оскорбление. Майкл, стоящий напротив, слегка склонил голову, задумавшись, и улыбнулся уголком губ. Он не стал подхватывать её откровенную игру, не подкинул искру в ответ, но всё же в его взгляде мелькнул интерес. Тонкий, едва уловимый. Я заметила, как Аделис чуть подалась вперёд, этот жест со стороны отца был для неё сигналом, и вся она сделалась какой-то уж слишком игривой. Всё это было странным. От меня не скрылось, как напряглась Камелия. Её мягкая улыбка оставалась спокойной, но за ней читалось что-то иное, то, что нельзя было назвать дружелюбием. Подруга повернулась к Аделис с ласковой интонацией, которая на деле звучала, как удар под дых:  — Кажется, Аделис, Чикаго немного грубоват для ваших «утончённых манер», не находите? Сестра Эйдена заморгала, слова Камелии застигли врасплох, но быстро оправилась. Улыбнулась с той же сладкой уверенностью и ответила: — Пусть Чикаго и суров… всё равно найдётся тот, кому моя утончённость придётся по вкусу. — Прекрасно, пусть кто-то оценит, —произнесла Камелия, взглядом скользнув по залу. — Лишь бы поблизости не стоял тот, кто способен различить фальш и настоящие чувства. — О, я уверена, что рядом таких нет, — поддела та, склонив голову набок. — Но, если вдруг… это только добавит остроты. Глаза Камелии вспыхнули, и между ними проскочила ощутимая вспышка. Непонятная, обжигающая, та, что сразу делает разговор личным, даже если слова звучат нейтрально. Я кашлянула и, не дав этому напряжению окрепнуть, вставила с намеренным весельем: — Впрочем, если бы я жила в Англии, то опаздывала бы принципиально. Хотя бы ради того, чтобы все заметили. Эй-Джей поддержал, усмехнувшись, и тут же добавил пару слов, чтобы развеять паузу. Но я видела, что Камелия и Аделис уже обменялись ещё одним взглядом, в котором не было места смеху. И тут Аделис, как бы подводя итог, вновь обратилась к отцу: — Но всё же у нас многое считается дурным тоном… — Она приподняла бокал, и я не могла не заметить, что делала это как-то уж чересчур демонстративно, подчеркивая каждое слово. — Например, пятый бокал шампанского. Хотя, видимо, у кого-то терпение заканчивается быстрее, чем приличия. Это было уже не про правила и не про манеры. — Вы, Камелия, наверное… — Терпение у меня не меньше вашего, — отрезала подруга, оборвав её на полуслове. — Просто я предпочитаю наслаждаться моментом. И, поверьте, это искусство не каждому дано. — Искусство, говорите? — Аделис присвистнула. — Надеюсь, оно не превращается в привычку перебивать всех вокруг. — Ну что вы. Привычка ставить других в неловкое положение мне совершенно чужда… в отличие от некоторых. Эйден поспешил было вставить реплику, но отец опередил его. — Могу вас заверить, Аделис, — отпив виски, он медленно бросил взгляд по её платью. — Даже в Чикаго настоящая грация и воспитанность не остаются незамеченными. — Что ж, — добавила она с довольной насмешкой, — приятно видеть, что оценка приходит вовремя. — А почему мы сравниваем только женщин? — взгляд Камелии стал колким. — Вот я, например, теперь не могу мужчин, которые проводят с тобой ночь, а на следующий день делают вид, что тебя вовсе не существует.  Я взглянула на подругу, и мне от чего то стало неловко. — А ещё вы любите выводить на ревность и при этом контролировать, — уверенно продолжила она. — И зачем вы так делаете? Честно, не понимаю. Эйден повёл плечами, поправляя лацкан тёмно-синего пиджака.  — Всё до прозрачности просто, — хмыкнул он.  — Когда мужчина начинает понимать, что женщина для него значит слишком много, вместе с этим приходит тревога: а вдруг она уйдёт, оставит одного, выберет другого. И тогда он делает всё, чтобы удержать контроль, вызвать ревность, причинить страдания, проверить… быть первым, кто ставит точку. Это жестоко, но так он защищает себя от боли, хотя сам знает, что страдание неизбежно. Просто лучше встретить его на своих условиях, чем оказаться уязвимым перед тем, кто стал слишком важен. Аделис подхватила мысль, но говорила по-своему прямолинейно, с какой-то неожиданной уверенностью: — Я думаю, если мужчина любит женщину и хочет быть с ней… Он просто будет с ней. Вот и всё. Без показного равнодушия, без этих ревностей и дурацких игр. А остальное только пустая демонстрация. На лице отца мелькнуло что-то вроде усмешки, но глаза оставались непроницаемыми. — Иногда это действительно так, — поддержал он, давая понять, что согласен. На губах Аделис появилось довольная улыбка.  Камелия на секунду замерла, а затем почти с поддельной доброжелательностью, как бы между делом, обратилась к сестре Эйдена: — Знаете, Аделис, вам, наверное, стоит всерьёз подумать о том, чтобы остаться жить в Чикаго. Вы с отцом Сарады так… удивительно подходите друг-другу. По-настоящему гармоничная пара. Никогда не представляли себя в роли мачехи? В воздухе что-то молниеносно оборвалось. Слова Камелии прозвучали настолько неожиданно, что мы все переглянулись между собой, обменявшись странными, нервными взглядами. Я едва успела хоть как-то отреагировать на её всплеск, как заметила: лицо отца мгновенно изменилось. Даже Аделис, поддавшись импульсу вмешаться, замялась, как отрезанная невидимой границей. Расслабленность отца исчезла, а в голосе зазвучала стальная нотка: — Сарада, сделай одолжение: уведи свою подругу подальше от моих глаз. Она меня выводит. Камелия, немного поддалась вперёд и шёпотом, но так, чтобы услышали все, ответила: — Значит, уже вывела? Хм… обычно я довожу до конца.  Я озадаченно моргнула, заметив, как Эйден опустил голову, сжимая переносицу, а Аделис внезапно покраснела и выдавила едва слышное «ох», безуспешно пытаясь скрыть своё смущение. И только теперь до меня дошло, что именно имела в виду подруга. В её голосе слово «до конца» прозвучало с тем самым двусмысленным, сексуальным подтекстом, который я, всего лишь сторонний наблюдатель, осознала с едва заметной задержкой. — И я не маленькая девочка, чтобы меня отсюда выводили по вашей указке, мистер Де’Лоренте! — тон Камелии был хлёстким, но в глазах блеснули слёзы. Она одним глотком опрокинула в себя остаток шампанского, со звоном поставила бокал на стол и, не сказав больше ни слова, стремительно пошла в сторону толпы, отбрасывая подол платье в сторону. — Камелия… — я бросилась за ней, не понимая, что происходит, но сильная рука отца вцепилась в мой локоть и рванула обратно, впихнув меня в объятия Эйдена. — Время объявить о помолвке, — уже без всяких улыбок приказал отец. — Но ещё рано, мистер Де’Лоренте… — Эй-Джей растерянно посмотрел на него, заметно побледнев. — Отца нет… — Верно, — согласилась я. — Давай, я сначала схожу за Камелией, а потом… всё остальное, ладно?  — Младший, делай, что я сказал, — процедил он сквозь зубы, и в голосе прозвучала угроза, от которой у меня похолодело в груди. — Живо. Эйден застыл на мгновение, но, тяжело выдохнув, подчинился. Его пальцы сжали мою руку, и он силой повёл меня в сторону журналистов. — Ты с ними, — бесцеремонно бросил отец через плечо. Я обернулась и увидела, что он обращается к Аделис. — И что мне там делать? Охранять их? — в её голосе сквозило раздражение, она явно не ожидала такой смены настроения.  — Позировать, — Майкл фыркнул, в глазах мелькнула презрительная усмешка. — Или в Англии вас этому не учили?  — Но… — Давай, пошла, — рубанул он, как командир, и взглядом заставил её замолчать. — Повторять не стану. Аделис зло отбросила волосы, с глухим стуком поставила бокал на поднос официанта и, нарочито громко стуча каблуками, подчинилась. Эйден осторожно подвёл меня к большому панорамному окну, за которым виднелась стойка, уставленная подарками, коробками и букетами цветов. Люди с камерами уже скапливались вокруг, шум, щёлканье фотоаппаратов и приглушённые вопросы сразу окутали нас, как давящее облако. «Мистер Ланкастер, а кто эта девушка с вами?», «Вы с Эйденом знакомы давно?», «Каково быть рядом с ним?», «Это ваша избранница?» — все эти вопросы и пристальный интерес со стороны журналистов и гостей ощущались как маленький шок, но Эй-Джей, словно родился для подобных сцен, спокойно держал меня за талию. Для него это была самая естественная вещь на свете. Моё сердце бешено колотилось, но я старалась не показать дрожь, лишние эмоции должны были оставаться внутри. И тут Эйден улыбнулся, такая нежная, почти едва заметная улыбка, но она мгновенно притягивала к себе все взгляды. — Друзья, — начал он, — сегодня не просто мой день рождения. Это особенный вечер для меня… и я готов поделиться своим счастьем с вами. Я хочу, чтобы все вы увидели ту, кто стала для меня важной частью жизни. В зале поднялся шум, возгласы перемежались с перешёптываниями: «О, вот как…», «Эйден, а мы ничего не знали?» — раздалось со всех сторон. «Вот это сюрприз, Эйд!» — вскрикнула одна из девушек, и тут же раздался смех и новые возгласы, все одновременно пытались понять, что происходит. Удивление и любопытство смешались в одном дыхании. Журналисты начали более активно сыпать вопросами, камера за камерой фиксировала каждое движение, каждое слово. — Итак… — интригующе продолжил Эй-Джей, оглядывая каждого, — сегодня я хочу представить вам мою исключительную, неповторимую и совершенно завораживающую спутницу жизни. Ту, кто умеет превращать обыденное в волшебство, чья красота и смех делают мир ярче… Мою невесту и… будущую жену. Я ощутила, как в груди вспыхнула потрясения, волнения и неловкости: все взгляды устремлены на меня, но рядом с Эйденом я чувствовала себя комфортно. Его уверенная лёгкость создавала вокруг нас невидимый щит, прогоняя всю тревогу прочь. И когда его большой палец мягко провёл по моей талии, я вдруг ощутила странное облегчение: этот маленький, едва заметный жест успокоил все мои внутренние смятения и дал возможность сохранить спокойный ритм дыхания, даже в центре такого внимания — Как ты мог скрывать от нас такую девушку? — кто-то из гостей не выдержал. — Это непростительно, Эй-Джей! Он широко улыбнулся, без тени смущения, и произнёс, как в тщательно продуманном акте: — Вы правы, но прошу меня понять. Иногда самые важные моменты в жизни, это сюрпризы. И сегодня я наконец готов представить вам свой самый ценный и дорогой подарок. Ту, без которой моя жизнь была бы неполной. Сарада Де’Лоренте. Ну… по крайней мере, пока ещё Де’Лоренте, — лукаво заметил он. — К этой фамилии вам придётся привыкать недолго.  В зале прокатился дружный смех, перемежающийся одобрительными аплодисментами и любопытными взглядами. Конечно, я понимала, что всё происходящее было частью его тщательно продуманной стратегии. Слова, взгляды, жесты, всё просчитано так, чтобы складывалось впечатление настоящей близости между нами. Я ясно чувствовала, как Эйден умело направляет внимание окружающих, позволяя им поверить в нашу искренность, хотя на деле это была его безупречно разыгранная постановка И всё же я не ощущала обмана. Напротив, внутри постепенно устанавливалось странное умиротворение. Всё выглядело проще и прозрачнее, чем я ожидала. То самообладание, с которым он держал ситуацию под контролем, передавалась и мне. Рядом с Эй-Джеем я чувствовала твёрдую опору и впервые за последние два дня позволила себе просто быть здесь, среди шума и посторонних глаз, без лишнего напряжения. Во мне больше не было беспокойства, только мягкое тепло тишины. Я удивлялась, как гармонично всё складывается и как естественно ощущается принадлежность к этому моменту, без потери себя. Может, и правда сможем быть друзьями? Эйден на секунду отпустил мою талию, и я подняла на него глаза, не понимая, что он собирается делать. В этот момент он аккуратно вынул из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку глубокого чёрного цвета и открыл её. Внутри лежало кольцо: изысканное, с крупным бриллиантом, который ловил свет так, что казался живым. Огранка камня была идеальной, изящные грани переливались, играя всеми оттенками белого и жёлтого. Я невольно задержала взгляд, поражённая красотой кольца. — Совсем забыла про это, — выдохнула я полушепотом, не отводя глаз от сверкающего камня. — Я выбрал самое красивое, что было в ювелирном магазине, — с лёгкой улыбкой сказал он. — Надеюсь, тебе понравится. Я лишь кивнула, не находя слов, едва справляясь с нахлынувшим волнением, кольцо было невероятным. Эйден протянул руку, и я осторожно подставила палец. Холодный металл мягко скользнул по коже. — Идеально… На твоей руке оно выглядит особенно прекрасно. Я невольно рассмеялась, и Эй-Джей снова притянул меня ближе, направляя мою руку. — Покажи им, — тихо попросил он. Я растерянно взглянула на него, но послушно протянула руку. — Положи её на мою грудь, — подсказал Эйден ещё тише, и я аккуратно коснулась груди, ощущая под ладонью ровные удары сердца.  В тот же миг зал вспыхнул вспышками: камеры защёлкали в унисон, а фотографы перекрикивали друг друга: «Поближе!», «Налево!», «Теперь направо, да, отлично!». Я тихо смеялась, едва сдерживая нервное волнение. Затем начали задавать вопросы: «Когда свадьба, мистер Ланкастер?», «Где будет церемония?» — Нам нужен поцелуй! — вдруг прозвучало в толпе. Я замерла на мгновение, не ожидая, что это произойдёт прямо сейчас. Но сопротивляться было бессмысленно, все взгляды устремились на нас. Эйден наклонился чуть ближе, и его глаза встретились с моими. В этом взгляде было молчаливое «Ты готова?». Я еле заметно кивнула, благодарная за то, что он дал мне эту секунду, ведь мог бы просто потянуться к губам без предупреждения, и я бы не успела ничего сказать. Эй-Джей мягко положил ладонь на мою щёку, тепло его пальцев согрело кожу. Затем, подчиняясь нашему общему невысказанному согласию, притянул меня к себе, и его губы коснулись моих. Осторожно, почти робко, но в то же время уверенно. Я закрыла глаза, и мир вокруг растворился, оставив только нас двоих, а вместе с ним ушло всё напряжение, уступив место удивительному чувству близости и защиты. Когда внимание наконец немного стихло, Аделис, неторопливо скользнув сквозь людей, и подошла к нам с тем самым видом, который говорил о том, что она давно ждала своего выхода. — Ну что ж, мои поздравления, голубки, — протянула она с довольной усмешкой. — Работа проделана безупречно, братик. Жаль только, что отец не увидел всё это вживую, ему бы понравилось шоу. Эй-Джей, не отводя взгляда от меня, скосил глаза на сестру и с лёгкой улыбкой сказал: — Спасибо, Аделис. Твоя бесценная поддержка тоже ощущается… особенно в форме ядовитых замечаний. Аделис вскинула брови, фыркнула и скрестила руки, с показной серьёзностью, но глаза её блестели весёлым огнём. — Ну, моя работа тут бесконечная. Ты же знаешь. Эй-Джей усмехнулся, и уже не удержавшись, слегка подтолкнул её плечо. — Расслабься, сестрёнка, тут не к чему ревновать. Хотя, если судить по твоим колкостям, похоже, ты сама жалеешь, что не вышла на сцену вместо меня. Она подняла подбородок, и на лице промелькнула озорная улыбка: мгновенная, но слишком узнаваемая, чтобы спрятать. — Может, я и жалею, что не вышла на сцену. Но, если честно, смотреть, как ты ерзаешь от моих колкостей, куда веселее. Эйдел фыркнул, словно хотел что-то парировать, но в итоге только качнул головой. Они переглянулись и почти одновременно рассмеялись, легко и коротко, как будто всё это пикирование было лишь их старой, понятной только им двоим игрой. — Ты видела Камелию? — я в надежде оглянулась по залу. — Не знаешь, она уехала или где-то здесь?  — Ох… — Аделис скривила губы. — Возможно, ушла. Я за ней не следила. После того как твой твоя подруга решила… испортить всем настроение, мне было совершенно плевать на Камелию. Так что извини. — Хорошо, а моего отца? — стараясь не реагировать на её тон, спросила я. — Кажется, поднялся наверх. Ему позвонили, и он пошёл в сторону лестницы. Кивнув, я перевела взгляд на Эйдена. — Поговорю с ним, ладно? — Конечно, Сарада. Только смотри, не пропадай надолго, — подмигнул он. — Теперь все здесь куда больше интересуются тобой, чем мной. Боюсь, не смогу их долго сдерживать. Да и к тому же… мне ещё предстоит познакомить тебя с отцом, он вот-вот появится. — Я мигом.  Осторожно продвигаясь через толпу, скользя мимо людей по бокам, я старалась не привлекать лишнего внимания. Лестница была узкая и закрученная, и с каждым шагом я ощущала, как лёгкая дрожь проходит по ногам. На второй этаж я поднялась почти бесшумно. Музыка и гул зала стали лишь слабым фоном, и доносились теперь как из далёкой, другой реальности. Здесь было слабое освещение, а пространство казалось камерным и уединённым. Несколько столиков стояли пустыми, на них бутылки воды, посуда и остатки закусок. Я заметила мужчину, погружённого в разговор с другим, и несколько официантов, тихо расставлявших подносы. Я продолжила идти, ступая по длинному коридору, где располагались двери, ведущие в отдельные помещения. Свернув за угол, я оказалась в другом просторном зале, где совсем не было света. Столы тянулись ровными рядами, на каждом лежали перевёрнутые стулья, дремавшие в ожидании нового дня, а пустота придавали залу едва ощутимый холод. Через большие двери, ведущие на террасу, вяло пробивался свет, и мне захотелось подойти ближе.  Она была полностью накрыта крышей, а высокие матовые стеклянные ограждения размывали очертания улицы, создавая ощущение отдельного, закрытого мира. Тонкие занавеси, собранные в мягкие складки, колыхались от ветра и ловили тусклый свет бра, расставленных по периметру. Сделав шаг ближе, я различила голоса. Сначала они звучали отдалённо, затем стали отчётливее. Среди них выделился знакомый, чёткий, полный эмоций голос Камелии.  Задержав дыхание, я прислушалась с разговору, чувствуя, как пульс ускоряет ритм, а мир вокруг замирает. — Почему ты так поступаешь? — Возьми себя в руки, — металлический голос отца разрезал тишину. — Здесь не время и не место для твоих сцен. Сделав несколько шагов, я замерла в тени приоткрытой двери, ведущей на террасу. В полумраке, ближе к ограждению, виднелась Камелия: на её плечи был накинут пиджак Майкла, слишком большой, чтобы не бросаться в глаза. Напротив, почти вплотную, стоял отец. — Не время для сцен? — горько рассмеялась подруга сквозь слёзы. — Тогда зачем пошёл за мной, а? Тебе ведь так понравились… английские манеры этой шлюхи? Вот и иди к ней! — она резко толкнула его в грудь. — Давай, вали! Чего стоишь? Камелия уже вскинула руки, собираясь вновь нанести удар, но Майкл рывком перехватил её запястья и прижал к себе. Она глухо вскрикнула, но не отстранилась. — Ты на хрена столько выпила?  — Тебе-то что? — огрызнулась она, вырываясь из хватки, но тщетно. — Аделис там, наверно, уже тает от нетерпения. Ну иди же, развлеки её… Порадуй! Доставь удовольствие… раз уж для меня ты такой холодный.  Я смотрела и не могла сразу поверить, что эти слова действительно сорвались с губ подруги. Не может быть. Не должно. Сознание, наверное, играет со мной, подбрасывая обрывки чужой сцены, слишком нелепой и неправильной. Но нет… Нет, нет, нет. Господи, это происходило прямо на моих глазах. — Андре отвезёт тебя домой, — твёрдо произнёс отец. — Я позвонила Роберту. Он уже едет… — голос Камелии дрогнул, она упрямо вскинула голову. — Но не переживай, больше я не буду… как ты там сказал? Выводить тебя? Надеюсь, тебе понравилось, Майк. Что может быть лучше зрелища, чем видеть меня такой… ничтожной? Ты ведь именно этого добивался, верно? Ну что ж, получай… Мои искренние поздравления. Отец наклонился ближе. — Ты правда хочешь услышать ответ? Несколько долгих секунд молчания, а затем: — Прости… — всхлипнула Камелия, плечи сотрясались от новой волны слёз. — Прости меня… прости. Если бы ты только знал, как мне плохо. Я ненавижу тебя, ненавижу себя, ненавижу всё, что с нами происходит… Мне так больно. Иногда мне кажется, что я даже не могу дышать… А порой… и вовсе не хочу. Зачем мне эта жизнь, когда в ней нет тебя? Была бы хотя бы немного смелей, давно уже… — голос сорвался, и Камелия начала вырываться из его объятий. — Хочу умереть! Хочу покончить с этой невыносимой мукой… Я больше не могу, слышишь? Не могу так жить…  Отец на секунду ослабил хватку, и Камелия почти потеряла равновесие, завалившись назад. Но тут же он притянул её обратно к себе, за шею, закрывая руками сверху, словно хотел защитить от всего мира одновременно. Камелия обвела талию Майкла обеими руками и зарыдала, уткнувшись лицом белую рубашку. Плач был удушливым, сдавленным, но настолько сильным, что мне, стоящей здесь, казалось, что он сотрясает воздух вокруг. Они слегка сдвинулись с места, буквально на пару шагов, и теперь я только видела его широкую спину, мощную и неподвижную, за которой терялась подруга. Лицо отца было скрыто, а её хрупкость и отчаяние казались ещё более болезненно явными через контраст с его силой.  — Не смей говорить так, слышишь? Я пыталась понять, что происходит между ними, но с каждой секундой становилось только труднее. Всё внутри меня сжималось от чёткого ощущения, что я стала свидетелем чего-то запретного, слишком личного, чтобы продолжать на это смотреть.  — Ты меня поняла? — теперь твёрдо, почти жёстко, но с той самой ноткой беспокойства.  Молчание. — Камелия, посмотри на меня, — потребовал отец. Она лишь прохрипела: — Я не могу так жить… Хочу, чтобы было как раньше… Ты и я вместе. Разве мы не были счастливы? Неужели ты совсем ничего ко мне не чувствуешь? Пожалуйста… прошу тебя, Майк… Руки подруги рванулись в воздух, в очередной попытке освободиться, и отец наконец разжал хватку. — Что мне сделать, скажи? Как поступить? Дай нам ещё один шанс… прошу тебя… умоляю… — слова рвались сквозь рыдания, захлёбываясь в каждом звуке. — Мне плохо! Ты понимаешь?.. Я не могу так жить… не могу! — Камелия хватала воздух, снова и снова спотыкаясь на одних и тех же словах. — Мне тяжело без тебя, я больше не справляюсь… Майк… Всё рушится… внутри меня всё горит от боли, рвёт изнутри… я не выдержу, слышишь?.. Я не выдержу так больше…  Отец чуть наклонился вперёд, снова закрывая Камелию от моего взгляда. Со своего места я видела лишь, как его локти приподнялись, а плечи напряглись, и можно было лишь догадываться, что он удерживает её лицо ладонями, заставляя смотреть только на него. — Хорошо, будет как раньше, — произнёс Майкл ровно, с интонацией человека, читающего выученный монолог. — Только успокойся, ладно? Но Камелия, дрожа всем телом, резко оттолкнула его в сторону, как обожжённая, и закричала: — Нет, не будет! — Пальцы стиснулись в кулаки, плечи тряслись, дыхание сбивалось от рыданий. — Ты всегда так говоришь! Всегда! А потом снова отказываешься от меня… — её слова рвались прерывисто, каждое давалось через всхлипы. — Одни обещания, пустые слова… Зачем ты врёшь?! Почему поступаешь так со мной?! Скажи честно… — голос надломился, стал тонким, — я тебе противна, да? Ты больше не смотришь на меня… не хочешь меня, как раньше? Что со мной не так, Майк? В чём я провинилась, скажи? Я была не в силах отвести взгляд. Никогда прежде я не видела Камелию в таком состоянии: сломленную, истеричную, слабую, униженную. Всегда собранная, гордая, она теперь казалась раздавленной собственными словами, беспомощной, незнакомкой самой себе. — Камелия, — со злостью выдохнул отец, с силой встряхнув её за плечи. — Я отказываюсь от тебя, потому что хочу тебя! Неужели ты не понимаешь этого? Но мы не можем быть вместе, вдолби это наконец в свою голову. Всё, что между нами было, это самая большая… — Ошибка, — прошептала за него Камелия. — Ты сказал мне это, когда я пришла к тебе перед отъездом в Испанию с Луисом. Я была готова остаться, бросить всё и быть с тобой… Я резко прикрыла рот ладонью, чтобы не выдать вслух собственного крика. Сердце билось так яростно, что было готово вырваться из груди, а в голове шумело от невозможности поверить в происходящее. Никогда, даже в самых безумных догадках, я не могла представить, что услышу подобное. — Хорошо… — прохрипела она, голос дрожал, но в нём уже звенела едва уловимая решимость. — Но это было прошлым летом… Тогда скажи… и на открытии отеля это была ошибка? — Камелия прикусила губу, но взгляда не отвела. Слёзы катились по щекам. — Ты из-за этих «ошибок» запретил отцу разрешать мне ездить к вам? Он даже не пустил меня на тот ужин, хотя мать была приглашена Эсме, но осталась со мной дома. Ты думаешь, я не поняла? — в словах звенела обида и горечь. — Боялся, что выдам тебя? Что выставлю перед семьей? Такого ты обо мне мнения, да, Майк? — Камелия едва сдерживалась, чтобы не закричать, — Ты правда мог подумать обо мне такое? После всего, что между нами было?! — Ты знаешь, что это не так, Камелия. Она покачала головой.  — Я ведь никогда ничего от тебя не требовала… никогда не просила. Понимаю, в каком мы положении, как непросто всё между нами. Но всё, чего я хотела… просто быть рядом. Не вот так, когда ты несколько дней со мной, а потом целый месяц делаешь вид, что меня вовсе не существует… Знаешь, какого это? Я чувствую себя… использованной, ненужной, уличной шлюхой по вызову. Её слова разрывали меня на куски. — Твоё отношение ранит, — голос подруги превратился в хриплый шёпот, — ты постоянно играешь со мной: то тянешь ближе, то отталкиваешь, оставляя одну. А я ведь… я люблю тебя, Майк. Люблю сильнее всего на свете, до безумия, до колкой, разрывающей боли в груди, которая не даёт ни вдохнуть, ни выдохнуть без тебя… Камелия провела рукой по щеке, отбрасывая влажные от слёз волосы назад, и в этом движении появилось что-то неожиданно собранное. — Но если для тебя это ничего не значит, если между нами и правда всё, тогда это точка… Конец. Я слишком долго пыталась быть рядом, и каждый раз только разбивалась о твоё равнодушие. За тобой я больше не побегу. Не стану умолять о внимании или ждать подачки. Если отпускаешь, то делай это окончательно, Майк. Но если хоть что-то во мне для тебя важно… решай сейчас. Или я ухожу навсегда. — Хорошо, — отрезал он слишком спокойно. И с презрительной лёгкостью оттолкнул её в сторону, так же брезгливо, как стряхивают грязь с подошвы. — Давай проверим, Камелия, через сколько дней твоя гордость сломается и ты снова приползёшь назад. Как думаешь, сколько это продлится на этот раз? День? Неделя? А может, пару часов?  — Забавляет? — она вскинула голову, глаза её блестели злостью. — Нет, Майкл. Я ведь знаю, это твоя зависимость, болезнь… Ты получаешь удовольствие от того, что можешь давить, рвать меня на части, ломать и снова собирать по своим правилам. Любишь держать меня на коленях, но даже не представляешь, как сильно сам привязан. И знаешь, что страшнее всего? Что когда я окончательно сорвусь, ты навсегда останешься один… Потому что, когда я уйду, ни одна женщина не сможет залатать ту дыру, что я оставлю в тебе. — Ты слишком переоцениваешь своё значение, — голос отца был без малейших эмоций. — Считаешь, ты особенная? Думаешь, без тебя моя жизнь рухнет? Ошибаешься. Не обманывай себя, ты заменима точно так же, как и все остальные. Так что хватит устраивать здесь мыльную оперу. Я тебя больше не держу, катись на хрен отсюда! И постарайся больше не попадаться мне на глаза, если не хочешь, чтобы я вытер об тебя ноги окончательно. — Вот так? — голос Камелии снова дрогнул, сорвался на истеричный смешок, и она вскинула на Майкла заплаканные глаза. — Так легко? Ты правда можешь просто взять и выбросить меня, как ненужную вещь? — она сжала руками виски, не веря услышанному. — Значит, всё, что было между нами… все слова, признания, ночи, твои прикосновения, каждый взгляд, это пустое место? Я для тебя действительно ничего не значу? Всего лишь игрушка, которой можно было воспользоваться и оттолкнуть, когда надоела? Камелия шагнула ближе, хотя он только что её оттолкнул. — Почему ты бросаешься словами, которые режут хуже ножа? Ты ведь знаешь, что я всё это слышу… и всё равно не могу отвернуться. — Она обхватила себя руками, чуть пошатнувшись на высоких шпильках, и продолжила уже тише: — Ты говоришь «катись на хрен», а я стою. Гонишь меня прочь, а я всё равно возвращаюсь. Потому что без тебя мне пусто, мне невыносимо… Я не умею жить без тебя, Майк. Даже если сам возьмёшь за руку и поведёшь прочь, я не уйду. Никогда не уйду... Сколько бы раз ты ни унижал меня, сколько бы ни говорил гадостей… всё равно приду обратно. Потому что люблю тебя так, что не могу иначе.  — Хватит, Камелия, — он устало отмахнулся. — Я ведь никогда ничего тебе не обещал. Правила были простые, и ты сама их приняла. — То есть… — голос Камелии задрожал, еле держась на шёпоте. — Значит, я всё это выдумала? Просто иллюзия, рожденная моим воображением?  — Ты цепляешься за то, что не имеет будущего. Мне жаль, что ты видела во всём этом больше, чем было на самом деле. — Майкл сделал несколько шагов назад, на миг задержав дыхание, и твёрдо продолжил: — И чем быстрее это примешь, тем легче станет. В движениях отца было что-то окончательное. Он уже собирался развернуться, готовый направиться к выходу из террасы. Плечи чуть напряглись, взгляд стал прямым и отстранённым, казалось, уже отрезал для себя всё, что происходило здесь. Я даже приготовилась юркнуть в сторону, чтобы Майкл, выходя, не заметил меня, но в ту же секунду Камелия сорвалась с места. Она бросилась к нему и крепко обхватила за талию. Прижалась к отцу всем телом, уткнувшись в грудь, словно желая удержать его любой ценой. Майкл замер. Его руки повисли в воздухе, он не оттолкнул Камелию, но и не обнял в ответ. Просто стоял, как окаменевший, позволяя ей вцепиться в себя.  — Перестань, Майк… — заплакала она. — Ты врёшь себе и мне. Если бы тебе действительно было всё равно, ты бы не старался так яростно доказывать обратное. Я ведь чувствую… ты просто боишься признаться в том, что это есть. Прячешься за показным равнодушием, чтобы не признать очевидное. Слёзы новой волной катились по её лицу, срываясь на рубашку отца, и Камелия продолжила, еле дыша: — Я не прошу тебя говорить то, что ты не готов сказать. Не жду признаний, не требую клятв или доказательств. Только… не оставляй меня вот так. Не вычеркивай… Пусть для тебя это ошибка… для меня нет. Я приму всё, что угодно, только не твою отстранённость. Пусть хотя бы сейчас… ты просто будешь рядом. Его голос прозвучал всё таким же сдержанным, но в нём уже не было той прежней жестокости: — Ты ведь знаешь, я не смогу быть таким, каким тебе хочется меня видеть, Камелия. Мне проще оттолкнуть, чем признаться в том, чего я сам не понимаю.  — Даже если тебе страшно, мне страшнее потерять тебя, — выдохнула она. — Я не смогу без тебя, слышишь? Пожалуйста… не уходи, не оставляй… Отец запрокинул голову назад, плотно сжимая глаза, руки сжались в кулаки, сухожилия натянулись до предела. Он пытался удержать себя от того, чего не мог допустить. В нём бушевало противоречие: трезвый разум твердил, что это неправильно, что между ними ничего не должно происходить. Но рядом была она. Тело Камелии прижималось к нему, голос дрожал от боли и безысходности… И я видела, как что-то в Майкле откликалось на это, невольно, несмотря на все запреты, которые он ставил себе сам. Отец сдерживал себя, чтобы не поддаться полностью, но и не оттолкнуть её окончательно. Внутренняя борьба читалась в каждом вздохе. — Ты заслуживаешь другого, Камелия. Того, кто не будет заставлять тебя плакать и ждать. Ты должна была остаться в Испании, быть с Луисом… попытать счастья там. Подруга неожиданно отпрянула, глаза блестели от слёз, губы дрожали: — Нет… — выдохнула она, почти шёпотом, но в голосе слышалось терзание. — Нет, там я не должна была быть ни с кем. Всё это… я делала только потому, что ты меня отталкивал. Ты меня всё время бросал, Майк. Я хотела… хотела доказать самой себе, что могу быть с кем-то ещё, кроме тебя. Но это была ложь. Я мучила себя, понимая, что никто мне не нужен, никто кроме тебя. Всё это… просто самообман. Она сделала паузу, сдерживая рыдания, и продолжила: — И знаешь… теперь я понимаю… Я всего лишь хотела, чтобы тебе хоть на миг стало больно… так же, как и мне. Но тебе плевать, тебе всегда было плевать. А я всё равно здесь. Продолжаю держаться за тебя, хотя давно должна была отпустить. Вот такая я дура, Майк… даже зная всё это, стою перед тобой и не ухожу. — Ты думаешь, что мне всё равно, только потому, что я не устраиваю истерики и не плачу, как ты? — выдохнул отец. — Мне больно не меньше, просто мне проще сдерживать себя, чем поддаваться эмоциям. — Майкл… — почти, как крик души. — Только ты существуешь для меня, только ты для меня важен. Я вижу только тебя, думаю только о тебе, хочу только тебя, люблю только тебя… И быть могу только с тобой. Отпрянув на полшага, она на мгновение закрыла глаза: — Если мои слова для тебя ничего не значат, скажи мне это сейчас. Скажи, что я тебе не нужна, что ты не хочешь быть со мной, что тебе всё равно… И я уйду… обещаю, что уйду и больше не буду тебя тревожить, не вернусь. Клянусь тебе, никогда… Только скажи, пожалуйста. Прямо мне в лицо…. сейчас, Майк. Секунды растягивались мучительно долго: одна, две, три… пять… десять. Я застыла, не смея вдохнуть, следя за тем, как Камелия открывает глаза, полные отчаянной надежды, и взглядом беззвучно умоляет: не уходи, не оставляй. От этого ожидания всё внутри сжималось до боли, и я ждала вместе с ней. Но вместо слов отец внезапно схватил её за локоть, притянул к себе, и Камелия оказалась прижата всем телом к его груди. Объятие было сильным, безудержным, таким, что ей даже не удавалось ответить. Голова Камелии уткнулась в плечо отца, руки бессильно обвили его, а моя грудь распирала от шока и дикого нежелания принять происходящее. И тогда подруга снова зарыдала. Но это уже не было потоком боли и отчаяния. Нет... Это были слёзы ожившей надежды, возрождённого счастья, буря тихой радости, вырвавшаяся наружу после всего ужаса, сомнений и неведомого, что Камелия пережила за эти минуты. Я наблюдала, как она тихо дрожала в его руках, и чувствовала, что между ними что-то изменилось. По тому, как отец держал Камелию и не отпускал, мне казалось очевидным: Майкл позволил себе быть рядом, дал ей почувствовать своё тепло и, возможно, хоть чуть-чуть показал, что он тоже в ней нуждается. В этом объятии Камелия впервые за долгое время могла свободно вздохнуть, обретая долгожданное облегчение. — Ты наказание, от которого я не могу избавиться, — холодно сказал он, прижимая её крепче.  — Ну хоть честно скажи, наказание с помилованием или без? — шмыгая носом, хихикнула она. — С пожизненным заключением. — Пожизненное, — протянула Камелия, качнув головой. — А если я попрошу свидание с другим заключённым? — Тогда добавим строгий режим, — усмехнулся отец. Она запрокинула голову назад и так звонко рассмеялась, что, казалось, ещё немного и рухнет прямо на пол. Если бы не руки Майкла, крепко державшие её за талию, Камелия уже скатилась бы на плитку от этой истеричной радости. Смех подруги дрожал в его груди, накатывал волнами, щекотал воздух между ними. Отец наклонился ближе и поцеловал её в шею. Коротко, но властно, как будто хотел оборвать этот упрямый, захлёстывающий его смех, и в то же время сохранить внутри себя. Камелия оборвалась на полуслове, смех сразу стих, превратившись в тёплое дыхание у его шеи. Она крепче вцепилась в его широкие плечи, и прошептала чуть трепещущим голосом: — Ну вот… теперь я точно никуда не уйду. Даже если сам выгонишь. Отец чуть отстранился, посмотрел на неё долгим взглядом и, не сдержавшись, усмехнулся мягче, чем прежде: — Знаю. Потому и держу. Вытянув шею, она почти коснулась его губ, и в тот же миг резко отпрянула. Глаза сверкнули, а указательный палец метнулся к нему в предостережение. — Только попробуй ещё раз появиться рядом с этой идиоткой, — её голос был низким, дрожащим одновременно от ярости и страсти. — Клянусь, Майк, я устрою тебе такой ад, что все мои прошлые сцены покажутся нежной разминкой. Знаешь ведь, я тоже неплохо умею причинять боль… Она ловко скользнула рукой вниз, выправляя край его рубашки из-под брюк и забираясь под ткань. — …а ещё делать так, что ты забываешь обо всём, — её пальцы лежали на его коже, интонация теперь звучала игриво. — Учитель у меня, надо признать, был хороший… многому научил. Но решать будешь уже не ты. Мне становилось всё труднее дышать, а виски били пульсацией: я никогда не видела их вместе так близко. Так... рядом, так интимно, так невыносимо реально, что даже самые кошмарные сны казались бы милосерднее, чем эта сцена наяву. Отец чуть прищурился, в голосе скользнул смешок: — Это угроза?  Камелия склонила голову набок, касаясь его губ дыханием, и прошептала с вызывающей улыбкой: — Ошибаетесь, мистер Де’Лоренте. Это приказ. Он склонился к ней ближе, и я уже догадывалась, что собирается сделать, хотя сердце всё равно ёкнуло, провалившись в бездну. Камелия мягко обхватила его за шею, и именно в этот момент её взгляд дернулся в сторону. Прямо на меня. Я застыла. На миг в голове стало пусто, только сердце бешено колотилось в груди и каждая клетка дрожала от напряжения. Ноги сами двинулись вперёд. Медленно, шаг за шагом, растягивая путь, каждое движение было пыткой. Наши глаза встретились, и я почувствовала, как во мне что-то рвётся. — Что, чёрт возьми, всё это значит? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела, но в каждой букве сочилась злость. Камелия побледнела. Её пальцы ослабли на его шее, и в глазах мелькнула паника, как у пойманного ребёнка. Она даже раскрыла рот, но слов не нашла. Майкл же повернулся ко мне так, словно я застала его не за предательством, а за чтением газеты. Лицо отца оставалось собранным, почти равнодушным, и это бесило меня куда сильнее, чем если бы он вспылил или начал оправдываться. — Я вас спрашиваю!  — Значит ровно то, что ты видишь, — ответил он спокойно.  — Ты издеваешься? — сорвалось с моих губ. Я чувствовала, как голос скачет в интонации, то тише, то громче, и не могла его контролировать. — Отец, это Камелия. Камелия! Моя лучшая подруга… Ты хоть понимаешь хоть, что делаешь? Она отпрянула, как от неожиданного толчка, и попятилась назад. Камелия выглядела такой испуганной, что часть меня почти пожалела её. Почти. А он… он даже не шелохнулся. Только невозмутимо посмотрел на меня, чуть склонив голову набок, и произнёс так, как если бы речь шла не о предательстве, а о какой-то скучной рабочей мелочи. — Делаю, то, что хочу. — Ты что вообще говоришь? Что ты несёшь? Это… Камелия, чёрт возьми! КАМЕЛИЯ! — выкрикнула я. Имя подруги вырвалось из меня с такой силой, что в нём был весь ужас происходящего. — Как ты мог так со мной поступить? Да ты… ты хоть представляешь, насколько это мерзко? Как вообще можно позволить себе такое?! — Сарада, — осторожно вмешалась Камелия. — Пожалуйста, послушай… Я… — Что?! Что «ты»?! Ни одного оправдания не можешь придумать? Нет слов, чтобы описать эту грязь? Ты вообще понимаешь, что происходит прямо сейчас? — Просто выслушай, — тихо сказала она, коснувшись моей руки. — Не смей меня трогать! — я отдёрнула её пальцы с отвращением. — Мне противно… слышишь? Противно от тебя! — Позволь мне всё объяснить. — И что ты собираешься объяснять, а?! — я вспыхнула от злости, и в голосе прозвучала едкая усмешка. — Как скрывала от меня вашу связь всё это время? Как обманывала? — подошла почти вплотную. — Или, может… расскажешь, в каких позах вы это делали? — Сарада, прекрати немедленно! — сдержанно, но с чёткой угрозой в голосе, бросил отец, с силой отводя меня от Камелии. — Возвращайся вниз. — Ты сейчас шутишь? Издеваешься надо мной? — С трудом вырвавшись из его хватки, я пошатнулась, едва не запутавшись в подоле шлейфа. — Как ты посмел?! Она ведь… она мне как сестра! Мы вместе с малых лет, ходили в одну школу, вместе росли, вместе смеялись… Камелия с Робертом провели всё детство в нашем доме. Ты её знал с рождения… с того самого момента, когда она ещё едва ходила и говорила первые слова. А теперь ты её… использовал, обманул, довёл до того, что она поддалась тебе. Сделал с ней… с ребёнком! Это отвратительно, отец!  — Сарада… — взметнулась Камелия, глаза сияли гневом и смущением одновременно. — Нет! Это никогда не было так! Ты всё вывернула наизнанку! Я… я не была ребёнком, ничего такого не было. Всё произошло, когда я уже была взрослой и понимала, что делаю. Как ты вообще могла подумать о таком?! Твой отец никогда бы так не сделал. Никогда! Всё происходившее… я сама подталкивала события, сама за ним бегала, инициатива всегда была моя! А он… Майкл сдерживался, пытался отстраниться, оттолкнуть меня, потому что… понимал, что это неправильно. Всё было наоборот! — Да что ты говоришь? Посмотрите на моего «благородного» отца! Прямо святой… Только нимба над головой не хватает! — Это правда, Сарада. Его вины здесь нет… — Ты, блядь, хоть слышишь себя?! —  ругательства вырвались наружу сами собой. Её оправдания разрывали мой мозг. — Ты всё ещё нихрена не понимаешь?! Тебе по пальцам разжевать, если ты настолько слепая?! Он мой отец! МОЙ ОТЕЦ! До тебя доходит вообще? А ты моя чёртова подруга… МОЯ ЛУЧШАЯ ПОДРУГА! — голос срывался, а грудь сжималась от рыдания. — Как ты могла так поступить со мной?! Я считала тебя сестрой, своим близким, родным человеком… Я доверяла тебе, Камелия! Всем делилась, рассказывала, верила… А ты вот так со мной, да? — Я жалею о том, что всё получилось так, — Камелия опустила взгляд, сжимая руки. — Просто… я пыталась сначала разобраться в себе… в нас. Это ужасно, неправильно, так не поступают, я знаю… Но правда в том, что действительно хотела тебе всё рассказать, просто не знала, как. И мне было страшно... Больше всего я боялась потерять тебя после признания, именно поэтому молчала всё это время. Она подняла взгляд, карие глаза слезились, но в них было что-то твёрдое. — И, если хочешь винить кого-то, Сарада… вини только меня. Только меня одну! Не смей переносить это на своего отца. Он никогда… никогда не хотел причинить тебе боль. Понимаешь? Это я, только я… Пожалуйста, поверь мне, услышь… Я сама всё испортила. — Всё, достаточно! — вмешался Майкл, беря её за локоть и слегка подталкивая вперёд.  Но Камелия отстранилась, выпрямив спину и став на один уровень со мной. В её взгляде всё ещё горела смесь неловкости и стойкой решимости, отчаянная и непокорная одновременно. — Если кто-то и разрушил нас, то это я. Ты даже не представляешь, сколько раз он отталкивал меня и ставил точку. — Хорошо ты её поднатаскал, — усмехнулась я, чувствуя, как горло сжимает. — Репетировали? — Осторожнее, — предупредил отец.  — Ты сейчас переходишь ту грань, где разговоры закончатся. — Серьёзно? — я хохотнула, чувствуя, как слёзы катятся по щекам. — Значит, ради своей любовницы ты готов заткнуть собственную дочь? Браво…  Я метнула взгляд на подругу. Сделав шаг, затем ещё один, приблизилась почти вплотную и, сжав зубы, процедила: — Камелия, каково это, а? Спать с человеком, который годится тебе в отцы? Нравится трахаться с мужчиной, который мог бы читать тебе сказки на ночь? Или тебя заводит именно эта разница? Она побледнела, попятившись назад.  — Ты хоть понимаешь, сколько у него таких? — саркастично продолжила я. — Думаешь, ты для него какая-то особенная? Его список длиннее, чем ты со своей наивностью вообще в силах осознать. Он пользуется тобой, как и со всеми остальными. Ты просто одна из его шлюх. Ох, прости… — уголки губ дрогнули в полуулыбке. — Вернее, одно из его маленьких удовольствий…  — Прости меня… — Простить тебя? — рассмеялась я. — Ты годами прятала за моей спиной это ёбаное дерьмо, а теперь, плюнув в лицо, выдавливаешь из себя своё гнусное «прости»? Я до сих пор не верю своим ушам... У тебя вообще есть стыд? Тебе самой не противно жить с этой грязью? Не выворачивает от собственной подлости? Хорошо… раз ты так упорно твердишь, что отец тут ни при чём, что он у нас весь такой благочестивый и непорочный, тогда ответь, Камелия… Скажи хоть раз правду… в тебе существует хотя бы капля гордости? Хоть тень самоуважения? Не ко мне… чёрт с ним, я для тебя давно никто, как оказалось. Но к самой себе? К своей собственной жизни? Ты хоть раз подумала, как в глаза посмотришь родителям, когда они узнают? Что скажешь тогда, чем оправдаешься? Или тебе всё равно, и честь для тебя пустой звук? — Пойми… — Заткнись! — перебила я, в упор глядя на неё. — Ты для меня умерла, слышишь? Жалкая сука, продажная дрянь…  Отец резко подхватил меня под руку и повернул ко себе всем корпусом, обхватив так, что я не могла сделать ни шагу в сторону. Хватка была сильной, властной, и от неожиданности моё сердце подпрыгнуло. Его прикосновении пробило холодом по всему телу. Страх сжал грудь, и я на мгновение почувствовала себя совершенно уязвимой под жестким взглядом Майкла.  — Всё, — рыкнул отец, ледяным тоном, — ты меня, блядь, достала! Камелия робко коснулась его руки, пытаясь смягчить напряжение. — Майкл, не надо… — Не вмешивайся, — отрезал он. Рывком, он крепче сжал мою руку и потащил к дверям террасы. Я запуталась в собственном шлейфе, потеряла равновесие и чуть не рухнула, но отец мгновенно обхватил меня за талию, удерживая на ногах, и протащил дальше, не давая ни малейшего шанса отступить.  — Ты делаешь мне больно отец… Отпусти!.. — Сарада… — В проёме появился Эйден. За ним, с недоумением на лице, выглянул Роберт. На секунду отец ослабил хватку, и я мгновенно вырвалась из его рук, отпрянув назад. — Что здесь происходит? — спросил Роб, обходя Эй-Джея, и двинулся ближе к нам. — Хочешь, чтобы я рассказала, что здесь случилось? — я ухмыльнулась. — Только предупреждаю, возможно, придётся держать рот, чтобы не блевануть прямо на месте. — Роб, — послышался из-за спины охрипший голос Камелии, — едем домой.  Она торопливо зашагала вперёд, каблуки стучали по плитке террасы, оставляя быстрый, острый ритм. Камелия мчалась в сторону Эйдена, намереваясь скрыться за дверьми, когда я успела сделать несколько шагов и схватила её за запястье. — Думаешь, я позволю тебе так просто уйти, после всего дерьма, что вы оба тут устроили?  — Что ты ещё хочешь услышать, Сарада? — выдохнула она. — Всё уже произошло, и я живу с этим каждый день. Поверь, наказания сильнее, чем мой собственный стыд, ты не найдёшь.  — Стыдно бывает тем, у кого есть совесть и хоть капля самоуважения. Но тебе, Камелия, эти слова чужды. Всё, что у тебя осталось, это страх разоблачённой твари, которой некуда больше прятаться. — Я сжала её запястье сильнее и повернулась к Роберту. — А ты, Роб, смотри на неё внимательно... У таких шлюх, как твоя сестра, нет ничего, кроме лжи и продажности. Особенно, когда они без колебаний ложатся в постель к отцам своих подруг. — Что?.. — Эйден едва выдавил из себя слово, глаза широко распахнулись, а взгляд метался, как у ребёнка, внезапно оказавшегося в темноте. Чуть склонив голову, я скользнула по нему взглядом, в котором холод и усталость смешались с горечью. — Добро пожаловать в семью, Эй-Джей. — Забирай её и проваливайте оба отсюда! — рявкнул отец. Его ладонь грубо сорвала мои пальцы с запястья Камелии, и я сама не поняла, как оказалась оттолкнутой в сторону Эйдена. Он тут же подхватил меня, схватив за плечи, боясь, что я упаду. В его глазах мелькнула паника, губы шевельнулись, наверное, он хотел что-то сказать, успокоить… Но я вырвалась из его рук. Мне не нужны были его утешения. Я ещё не закончила. Всё моё внимание было приковано к Роберту. Он стоял так близко, но казался бесконечно далёким. Ни тени эмоций на лице, никакой реакции. Мои слова, брошенные ему только что, рассыпались в воздухе, даже не коснувшись. Взгляд Роба скользнул мимо меня и застыл на Камелии: на её дрожащем силуэте, на измождённом лице, покрытом разводами слёз, на разметавшихся по щекам светлых прядях. Я сорвалась с места, шагнула к нему так быстро, что Эйден дернулся следом. Мысли носились с такой скоростью, что язык едва поспевал за ними, а голова кружилась от напряжения. Посмотрев прямо в лицо Роберта, глухо, но срывающимся голосом, я спросила: — Ты вообще меня понимаешь? То, что я тебе сказала… ты слышал хоть слово, Роб?  Шагнув ближе, я схватила его за лацкан пальто, дёрнув на себя, заставив хоть как-то посмотреть в мою сторону. — Я говорю с тобой! Ты слышал, что я сказала? Камелия… твоя сестра спит с моим отцом… С МОИМ, БЛЯДЬ, ОТЦОМ!  Он не ответил. Его губы сжались в тонкую линию. Лишь голубые глаза, тяжёлые и отрешённые, на миг всё-таки скользнули к моим. — Роберт… Ответь уже хоть что-нибудь!  В груди всё горело. Я ждала чего угодно: крика, гнева, даже удара, лишь бы он разорвал это удушающую тишину. Но ничего не случилось. Только напряжённое молчание. И вдруг оно ударило в меня острее любого слова, ледяной осколок вонзился прямо под рёбра. Это молчание было не от шока, не от неверия. Оно другое. Намного страшнее. Я чувствовала это каждой клеткой. — Ты знал… — выдохнула я, и от собственного голоса у меня мурашки побежали по коже. Роб отвёл взгляд. Секунда, и я уже точно понимала. — Ты всё это время знал… — повторила я, уже почти шёпотом, отпрянув в сторону. — Сарада… — его голос был тихим, но он не закончил фразу. — Как ты мог? Как, чёрт возьми, ты мог это скрывать от меня?! Ты ходил, блядь, всё это время, как ни в чём не бывало, делал вид, что мы друзья, что ты… — голос сорвался, и я выкрикнула, — да пошёл ты нахрен с такой дружбой, Роб! Я силой оттолкнула его, шагнула к Камелии, которая всё ещё тихо плакала. — А ты! — я ткнула пальцем прямо в её грудь, чувствуя, как перехватывает дыхание от бешенства. — Ты, сука! Всё это время ты втиралась в моё доверие, в слёзы, в дружбу… Конченая шлюха, которой было мало других мужиков, да? Ела со мной за одним столом, жила в моей квартире… Я ведь, как дура, делилась с тобой всем, поддерживала, когда ты вернулась из Испании, думая, что твоё сердце разбито, что Луис так подло с тобой поступил… Но знаешь что? Он был прав. Такая мразь, как ты, заслуживает только подобного отношения к себе. Я снова обернулась к Роберту, бешенство рвала меня на части. — А ты что? —  продолжила я, хватая воздух. — Да она же твоя сестра, Роберт… Твоя младшая сестра! Как ты вообще жил с этой мыслью? Для тебя это нормально?! Ты хоть осознаёшь весь этот ужас? Как ты мог закрыть глаза на такое? Что ты за брат вообще, если спокойно позволял этому продолжаться?! Роберт наконец поднял на меня свой взгляд, и в его лице не было ни гнева, ни раскаяния, только пустота. — Они взрослые люди, Сарада, — легко сказал он. — Вправе решать сами. Я точно не тот, кто будет указывать своей сестре, с кем ей спать и кого выбирать. В голове что-то оглушительно треснуло. Слова прозвучали, отдаваясь хриплым звоном в ушах, и я вдруг перестала понимать, что происходит. Сердце сжалось, дыхание стало рваным, а ноги предательски подогнулись. — Взрослые люди… — слова выходили вместе с истерическим смешком, и тут же перешли в рыдание. — Ты серьёзно? Взрослые люди?! Она твоя сестра… а он… это мой отец. Мужчина, который видел её маленьким ребёнком, носил на руках. И ты ещё имеешь наглость говорить об этом так спокойно?  Я захлебнулась словами, всхлипы вырывались из горла, и воздух жёг лёгкие. Всё вокруг расплывалось в мутной пелене слёз, и я уже не видела, кто где стоит, только ощущала, как внутри всё рушится. — Папа! — выкрикнула я, почти захрипев. Слёзы катились по лицу, срывались на губы, я стирала их ладонью, но они только прибывали всё больше. — Как ты мог это сделать со мной? Зачем? Почему именно она? Из всех женщин этого проклятого города… почему Камелия?! Я едва стояла на ногах, слова Роберта продолжали звенеть в голове, как проклятое эхо. Взрослые люди… Он действительно сказал это, глядя мне прямо в глаза. — Хорошо… — выдохнул я. — Раз ты всё знаешь, раз всё это время молчал и прикрывал их, тогда скажи мне, когда это началось? Сколько этот срам уже длится? Он оставался недвижим, как из камня, а я не выдержала, снова схватила его за лацканы, надсадно выкрикивая слова.  — Я с тобой говорю! Отвечай, чёрт возьми!  Эйден шагнул ко мне, осторожно коснувшись моего локтя. — Сарада, хватит, всё, давай… Пошли. Резко отдёрнув руку, я бросила на него взгляд, полный ярости. — Заткнись на хрен, Эйден! Снова повернувшись к Роберту, я вцепилась глазами в его лицо, в это отстранённое выражение, и умоляюще, почти без голоса прошептала: — Роберт… отвечай мне… Говори. Ну же… — я попыталась вытащить из него молчание, но, споткнувшись о собственные слова, поняла, что в этом нет смысла.  Прикрыла глаза, выдохнула сквозь зубы, и, раздираемая раздражением, обернулась к Камелии. Шагнула к ней, и та, поймав мой взгляд, дёрнулась, её глаза забегали, а тело инстинктивно отпрянуло назад. Я перехватила её за предплечье, сжала пальцы так, что она вздрогнула, и прошипела:  — Тогда ты. Давай… как давно ты трахаешься с моим отцом? Отвечай! — После Нью-Йорка, — раздался позади ровный голос отца. — В следующий раз, Сарада, когда тебе так захочется обсудить, с кем я сплю, просто задай вопрос мне лично. Без этого театра, в котором ты выставляешь себя на посмешище.  С усилием разжав пальцы на плече Камелии, я обернулась к нему. Внутри всё клокотало, как закипевшая вода, и я чувствовала, что еще миг, и меня взорвёт изнутри. Звук в горле переломился, превращаясь в сиплость, и я уже задыхалась рыданиями, теряя последние крохи самообладания. — Посмешище здесь только вы, — слова вырвались с отвращением. — Ты, отец, с твои мерзким поступком… ты, Камелия, со своей фальшивой дружбой… и ты, Роберт! Ты три года молчал, столько времени скрывая всю эту грязь! Вы все предали меня, каждый из вас… Обвинения рвались наружу обрывками, сталкивались и путались, жесты становились всё более хаотичными, и я уже не понимала, что именно произношу, только говорила, говорила, говорила захлёбываясь слезами и гневом. Всё тело дрожало, я не чувствовала ни рук, ни ног, продолжая кричать, пока голос окончательно не надломился. — Вы разрушили всё… мою жизнь, меня… Всё, что у нас было. Я ненавижу вас! Ненавижу! И никогда за это не прощу…