Траектория боли, которой мы стали

Хит

Меня невыносимо раздражал и одновременно забавлял тот факт, что уже несколько недель моя жизнь ходит по кругу, застрявшая в одном и том же сюжете. Меняются лишь лица, места и обстоятельства, но сама суть остаётся прежней. Вот и теперь я снова провёл целую неделю дома, зализывая свои раны. Хотелось бы сказать, что сердечные, но нет, скорее физические. Швы действительно разошлись после того, как я врезал Орландо и сломал ему нос. Вернувшись домой, я застал Виктора, который, похоже, уже даже не удивлялся происходящему. Друг ничего не спросил, просто уложил меня на диван и заново наложил швы. Наверное, он смирился с тем, что в моей жизни последние месяцы творится одно сплошное дерьмо. Даже пытаться что-то выяснить Виктор перестал. Хотя в этот раз мне самому захотелось выложить всё. Я рассказал о случившемся как есть, от начала и до конца, а он уж пусть думает, что хочет. Нужно было разделить с кем-то эту злость и ту бесконечно раздражающую Сараду, о которой я до сих пор жалею лишь одно: что не придушил её в тот день. Виктор, разумеется, нарёк меня идиотом и в очередной раз напомнил, что я бываю слишком груб с женщинами. Когда я ответил, что Сарада всё же заслужила своё, друг затянул нить так сильно, что я невольно вскрикнул. Клянусь, он сделал это нарочно, чтобы причинить мне боль. И каждый последующий прокол иглы также отзывался жгучими муками. А вообще, никогда не верьте показанным фильмам, где герою накладывают швы, а он сидит с каменным лицом, ничего не чувствуя. Хрень. В жизни так не бывает. Это действительно больно. Не до слёз, конечно. Хотя я и не помню, когда плакал в последний раз. Кажется, ещё ребёнком… Короче, не суть. Но одно за эти годы я усвоил наверняка: вшивать кожу заново занятие далеко не из приятных. Все последние дни мои мысли крутились вовсе не вокруг того, что произошло между мной и Сарадой. Честно говоря, я почти не возвращался к этой теме. Гораздо сильнее меня мучил «званый ужин» у Де’Лоренте. Точнее, одно осознание, которое выбило почву из-под ног: я смог прожить слишком долго без цепочки матери и даже не заметил этого. Всё это время она находилась в руках Атилы, а я не почувствовал её отсутствие, не уловил пустоты на своей шее. Это казалось немыслимым. Я ведь никогда не расставался с ней. С того самого дня, как мать умерла, эта цепочка была на мне, как часть кожи, как дыхание. В какой-то момент меня охватило неприятное, отвратительное, постыдное чувство. Даже не знаю, можно ли было назвать это стыдом, но мне хотелось себя наказать. Звучит странно, но желание причинить себе боль накрыло так же внезапно, как раньше. Я уже несколько недель не испытывал этого, и вот оно вернулось. Я боролся с мыслью ударить кулаком в стену, расколотить новое зеркало в ванной или хотя бы достать лезвие из нижнего ящика. Состояние было жутким, и ещё сильнее его подогревали слова Атилы. Его тон, намёки, двусмысленные фразы, всё в нём говорило о том, что цепочка матери ему знакома. Он говорил это слишком задумчиво, вёл себя слишком странно. Единственный вывод, к которому я приходил снова и снова, был прост: либо он сам подарил её матери, либо это сделал Фьюри, а Атила об этом знал. Другого объяснения я не видел. Виктор со мной согласился, и мы оба понимали, что один из этих вариантов неизбежно является правдой. И это должно было, наверное, хоть немного облегчить мою ношу. Всё-таки клубок, который я таскал в себе все эти годы, постепенно начинал распутываться. Но облегчения я не чувствовал. Наоборот, что-то невыносимое давило на плечи, и груз становился только тягостнее. Мне было страшно. От этого страха я снова чувствовал себя слабым и беспомощным, трусом, каким был когда-то мальчишкой в Рокфорде. Тем самым ребёнком, который боялся Тобиаса. Только теперь я боялся не его. Я боялся правды, которая, возможно, когда-то уже изуродовала мою жизнь. Больше всего я ждал звонка от Линды. В какой-то момент даже смирился с мыслью, что она так и не наберёт. Пожалел, что не взял её номер, тогда хотя бы мог сам связаться и спросить, что вообще происходит и есть ли хоть малейшая надежда, что Рафаэль выйдет на связь и поможет. Я даже подумывал поехать в Мраклин и разыскать её, если бы не пристальная опека Виктора. Он, как чёртов надзиратель, буквально висел у меня над головой круглые сутки, не позволяя лишний раз подняться, списывая это на то, что швы снова разойдутся. Ну да, конечно. Они ведь у меня какие-то «особенные». На мне всё всегда заживало, как на собаке: быстро и без особых проблем. Хотя стоит признать, в последнее время это изменилось. Я всё чаще замечал, что процесс выздоровления идёт дольше, чем раньше. Возможно, сказываются годы, и организм уже не работает так, как прежде. И всё же я чувствовал, что сил у меня достаточно, я мог бы спокойно сесть за руль и отправиться хоть в долгую дорогу. Но снова сцепляться с Виктором не хотелось. Лучше переждать ещё пару дней, чем тратить нервы и силы на бесконечные споры с другом. За эти дни всё же случилось кое-что действительно хорошее, что смогло меня порадовать. Прекрасной новостью стало то, что траст был официально и успешно запущен. Теперь отмыв денег пойдёт куда быстрее. Вернее, он уже шёл. Бизнес-центр куплен, ремонт в кафе завершён. А это означало одно: план Феликса, похоже, начинал работать так, как мы и рассчитывали, и наконец приносил нам законные деньги. За последнюю неделю удалось прогнать почти триста тысяч. Результат, больше похожий на мистику. Если дела пойдут тем же темпом, то, кажется, у нас и вправду всё начинает налаживаться. И самое главное, это траст, с которого уже через полгода я смогу вытаскивать десятки миллионов, направляя их и на личные нужды, и на продвижение бизнеса. Всё это выглядело как обещание больших перемен. И во всём этом я заметил ещё одну деталь: я отвык от того, что Виктор снова рядом со мной каждую минуту. Мы проводим бок о бок целые дни, с утра до вечера, и это оказалось непривычно. Конечно, мы всегда были вместе: общий бизнес, работа, доходы. Мы знакомы почти всю жизнь и, кажется, знаем друг о друге всё. Бывали времена, когда мы не то что жили в одном доме, а даже делили одну кровать, если больше не было места. Разламывали кусок хлеба пополам, тянули одну бутылку воды на двоих на целый день. Вместе прошли и огонь, и воду, и грязь, и удовольствие, и первый алкоголь, и травку, и женщин, и машины, и гонки, и драки. В прямом смысле всё. В Рокфорде мы вроде как жили каждый сам по себе. У меня была небольшая квартира, у Виктора дом. И, конечно, склад за чертой города, где под нашим контролем шла вся основная работа. Большую часть времени я проводил именно там, где на втором этаже у нас было обустроено отдельное пространство. Это был огромный зал, больше напоминающий игровую зону: баскетбольное кольцо на стене, пара игровых приставок, большой телевизор, просторная кухня, несколько тренажёров и огромный диван. Всё это превращало помещение не просто в кабинет, а в полноценное место для жизни, где можно было скоротать время, расслабиться и в то же время держать под контролем работу внизу. Бывало, я проводил там по несколько дней, и постепенно это пространство стало мне куда более нужным, чем собственная квартира. С переездом в Чикаго многое изменилось. Виктор пропадал в Рокфорде, я носился между делами Де’Лоренте и прочими обязанностями, и наши встречи становились всё реже. Со временем я смирился с этим ритмом. И потому сейчас, проведя вместе с ним целую неделю, я ловлю странное чувство. Не тягостное, скорее напоминающее о тех годах, когда мы только начинали этот путь. Дни постепенно превратились в чётко выстроенную схему. Ранний подъём, плотный завтрак, после которого Виктор выходил в наш «лесной спортзал». Так я для себя называл его привычку носиться по территории, подтягиваться на ветках и выжимать гантели прямо под шум деревьев. По сути, обычная утренняя тренировка, но в обрамлении леса она выглядела так, будто он решил построить спортзал прямо в дикой глуши. Я же чаще всего выходил на веранду и наблюдал за этой картиной, убедив себя, что роль зрителя в этом спектакле ничуть не менее важна, чем роль спортсмена. Иногда даже ловил себя на мысли, что тоже хочу начать тренироваться, но понимал, что пока не стоит. Сначала нужно окончательно прийти в себя, дождаться, когда перестанут мешать швы. Виктор, к слову, от этой идеи пришёл в заметный восторг. Кажется, он ждал момента слишком долго. Потом мы могли перекинуться в карты. Здесь я был явно сильнее, поэтому почти всегда выигрывал, хотя всё чаще приходилось включать схему маленького Ливая: поддаваться, чтобы друг не психанул и не бросил игру. Навык этот был у меня отточен давно. Ещё тогда, когда Тобиас по вечерам собирал у нас дома свою пьяную компанию, а меня усаживали за стол «для веселья». Разводить в карты я умел лучше их всех, но слишком часто выигрывать было нельзя. За этим всегда следовали не самые приятные последствия. Приходилось выстраивать хитрые комбинации и незаметно подбрасывать победы отчиму, чтобы он чувствовал себя хозяином. Вот так, шаг за шагом, я научился одной простой истине: иногда спасти себя можно лишь тем, что дашь выиграть другому. С Виктором всё было куда безобиднее, но привычка оставалась. После этого мы перекусывали, а дальше начиналась рабочая рутина: созвон с Феликсом, общение с новым начальником склада Тео, проверка ежедневных отчётов, дела траста и всё в таком духе. Вечером дело обычно переходило к ужину, который мы всегда совмещали с телевизором. Скажу честно: фильмы я никогда особенно не любил, но, как оказалось, еда в сочетании с большим экраном напротив куда вкуснее. Вот только аппетит можно было бы разжечь сильнее, если бы выбор каналов не ограничивался исключительно спортом. Его в моей жизни хватало и без телевизора: достаточно было утром выглянуть в окно. Иногда это ещё и оказывались каналы с боями, где лица разбивались в кровь. Такого зрелища мне тоже хватало наяву. Бывало, Виктор включал криминальное кино, вроде «Банды Нью-Йорка» или «Карты, деньги, два ствола», но и это быстро приелось. Когда всё это парадом проходит в твоей реальной жизни, экранные перестрелки и драки перестают выглядеть кинематографично. Поэтому в последние дни мы чаще переключались на обычные телевизионные программы. Хоть какое-то разнообразие. И вечер пятницы был не исключением. Я же говорила, что не думал о Сараде с понедельника? Ну ладно, со вторника. И это было самой настоящей правдой. Я действительно не думал о ней, пока Виктор не поднял пульт, чтобы переключить канал на что-то более интересное, как ведущая шоу программы назвала фамилию Де’Лоренте. Мы даже переглянулись. — Итак, друзья, у нас новости, которые невозможно проигнорировать. Эйден Ланкастер старший, похоже, готовит почву к выборам и использует любые методы. Мужчина уверенно мнит себя будущим сенатором нашего штата, явно не теряет времени. Вчера вечером его сын, Ланкастер младший… кумир девичьих сердец и, как утверждают мои коллеги в офисе, тема номер один у кулера с водой, сделал заявление о своей помолвке. И не с кем-нибудь, а с внучкой самого Атилы Де’Лоренте. Того самого, что в феврале открывал свой роскошный отель в центре Чикаго. Торжество прошло камерно, в одном из закрытых ресторанов… всего-то человек сто гостей. Но уже сегодня эта история звучит везде: от социальных сетей до парламентских кулуаров. А у нас впереди внутрипартийные выборы. Что ж… шоу только начинается. Затем на экране вспыхнули кадры самого мероприятия: гости, софиты, вспышки камер, шампанское, наряды, блеск. Атмосфера напоминала открытие отеля Де’Лоренте, разве что чуть сдержаннее. Объектив выхватывает Сараду в строгом чёрном платье, к её талии обнятою рукой прижимается Ланкастер младший. Камера приближается к её пальцам, на безымянном сверкает массивное помолвочное кольцо с громоздким бриллиантом. Вспышки ослепляют, репортёры наперебой просят показать кольцо ближе. Сарада слегка смущается, но Эйден, довольный вниманием, смеётся и явно наслаждается реакцией публики. Журналисты восторженно ахают на размер камня, а затем толпа голосов в унисон требует поцелуя. Ланкастер касается лица невесты, притягивает её к себе, и в этот миг ослепительный шквал вспышек превращает всё в сплошное мерцание. — Вырубай уже, — устало выдохнул я, затушив сигарету в пепельнице. За кадром параллельно летят вопросы: «Когда свадьба, мистер Ланкастер?», «Мисс Де’Лоренте, как давно вы встречаетесь?», «Планируете провести торжество до предвыборной кампании отца?», «Где будет медовый месяц?», «Собираетесь ли поддерживать будущего свёкра в его агитации?», «Каких совместных проектов ждать от объединения двух влиятельных семей?»… — Нет, мне нравится эта программа, — прибавив громкости, ответил Виктор. — Это программа? — я недовольно скосил глаза на друга. — Или этот показушный спектакль с двумя клоунами в главных ролях? — А чего ты взъелся? — Виктор даже не обернулся, голос оставался безэмоциональным. — Взъелся? — переспросил я, передёрнув плечом. — А на хрена я должен смотреть то, что меня раздражает? — То есть тебя раздражает помолвка Сарады? — Видимо, тренировки отбили у тебя последние здравые мысли, иначе как объяснить сказанную тобой чушь? — Ты не ответил не вопрос, Хит. — Не собираюсь отвечать на идиотские вопросы, — фыркнул я, поднимаясь с дивана. — А зря. Потому что чем дольше ты молчишь, тем очевиднее становится ответ. — Вот как? — я развернулся, вскинув брови. — Ты теперь у нас всевидящий гуру? — Нет, просто у меня глаза есть, — парировал Виктор, едва ли не закатив глаза. — В отличие от тебя, я хотя бы смотрю правде в лицо. — И что же ты там увидел? Свою гениальную догадку? — Уверен, что хочешь, чтобы я сказал это вслух? — тон его голоса был слишком спокойным, чтобы не злить. Карие глаза блеснули. — Ведь ты ненавидишь, когда очевидное звучит прямо. — Заткнись, — процедил я, зашагав к выходу из гостиной. — Ага, именно так я и понял, что попал в точку, — крикнул он с ехидцей и, точно в издёвку, врубил телевизор так громко, что гул ударил по барабанным перепонкам. Я выскочил из дома так резко, хлопнув дверью, что только на веранде понял: на мне одна футболка, а на улице всего один градуса тепла. Март только подбирался к середине, и ждать мягкой погоды было бы глупо. Но странным образом здесь не чувствовался пронзающий холод. Деревья, хоть и стояли голые, всё равно создавали преграду для ветра, не позволяя ему разгуляться в полной мере. Я знал, стоит выехать на трассу, и воздух сразу ударит куда сильнее. Рука машинально потянулась к карману за сигаретами, но пальцы нащупали пустоту. Пачка осталась в гостиной. Возвращаться туда я не собирался: слишком велик был риск врезать Виктору по лицу, а в нынешнем состоянии это вряд ли закончилось бы в мою пользу. Я прошёл вдоль веранды, облокотился о старое деревянное ограждение и шумно выдохнул. Признавать его слова я не хотел, слишком уж нелепыми они звучали. Да и вообще, это чушь. Полная, окончательная. Этот придурок сказал всё только ради того, чтобы меня задеть, разозлить, вытянуть реакцию. Конечно, именно так. Я был уверен. Почти уверен. Наверное… Но если так, то почему внутри что-то защемило, когда он это произнёс? Ведь услышанное не должно было меня задеть. Совсем… Я же знаю, что Виктор несёт ерунду. Правда?.. Чёрт, да, именно так. Я ведь точно знаю... Но где-то глубоко в самой глухой, забытой щели сознания, что-то упиралось, не соглашаясь с этой версией. Откуда вообще это сопротивление? Я не собираюсь копаться в этом. Нечего там искать. И всё же, блядь… откуда это раздражающее чувство, когда я увидел на экране Сараду и её дурацкую помолвку? Откуда вообще эта дрянь в груди? Откуда эта мысль, что всё это может иметь значение именно для меня? Нет. Хрень собачая… Я ведь даже не думал о ней всё это время! Так почему именно сейчас? Ну, нет… Точно нет. И о какой вообще свадьбе может идти речь? Они серьёзно? Это же очевидная постановка, выгодный фарс для предвыборных игр этого… Как его там звали? Да плевать. Куда больше меня занимал вопрос: почему Майкл на это согласился. Я, конечно, знал его лишь поверхностно, не близко, но у меня складывалось впечатление, что он человек властный, тот, кто привык сам диктовать условия, а не плясать под чужую дудку. Атила, возможно, и пошёл бы на сделку или компромисс, особенно с возрастом, когда становишься осторожнее и прагматичнее. Но отец Сарады, это совсем другое дело. Мне казалось, он из тех, кто никогда не станет подстраиваться, кто не терпит, когда ему навязывают правила. Фактов у меня не было, только ощущение, но оно сидело во мне настолько прочно, что я даже не пытался усомниться. Тогда какой смысл отдавать дочь политику? Такой союз только притянет к их семье лишнее внимание, а для их подпольных дел это чертовски рискованно. Зачем Майкл пошёл на это? Ради выгоды? Ради расчёта? Я перебирал варианты, но ни один не складывался в цельную картину. У Де’Лоренте ведь и так было всё. Буквально. Для чего им этот политический союз? Логики не находилось. Я бы ещё понял, если бы между этими двоими действительно были чувства, но… стоп. А вдруг именно так и было? Возможно, они давно были вместе, просто скрывали, а теперь представился удобный случай узаконить это и заодно превратить в часть предвыборной кампании? Вроде бы всё объяснимо, даже слишком. Совместили личное с полезным, вывернули на публику и придали масштаб. И если так, то выходит, всё это не фикция, а реальность, только приукрашенная под чужие интересы. Ну и прекрасно… Да, отлично. Совет им да любовь, счастья в этом и том свете. Или как там это обычно говорят? Не важно… Хотя в случае с Де’Лоренте, скорее, именно в том. Охота всё равно продолжается, даже если сейчас повисло временное затишье. Кто охотник, пока неизвестно. И не то чтобы меня это особенно волновало. Больше играло любопытство. Было забавно представить, сколько дерьма успел за свою жизнь натворить Атила, если помимо меня нашёлся ещё кто-то, кому так же свербит жажда возмездия. Я даже не сразу заметил, как тело начало знобить от холода, а в голове всё перестало собираться в нечто внятное. Размышления просто бились между собой, не давая покоя. В этот момент в кармане джинсов завибрировал телефон. Пальцы едва слушались, когда я вытаскивал его, и на экране высветился неизвестный номер. Сначала я хотел проигнорировать вызов, но что-то внутри настойчиво шептало: вдруг это Линда? Пусть шансов и не оставалось, всё-таки прошла уже почти неделя, но я всё же решил ответить. — Хит? — раздался женский голос. Меня отпустило. Никаких сомнений, это была Линда. Я узнал её сразу, с первой ноты, и в груди стало чуть легче, как после долгого удушья, когда наконец хватает воздуха. — Здравствуй… — продолжила она, интонация звучала мягко и виновато. — Извини, что так долго не звонила. Никак не удавалось выйти на связь с Рафи. Оказалось, он сменил номер, и это создало некоторые сложности. — Да… — только и смог выдавить я, потому что всё остальное застряло где-то в лёгких. — В общем, мы поговорили. Он, конечно, поворчал, но я всё-таки смогла его уговорить. Я прочистил горло, стараясь звучать ровнее, чем чувствовал себя на самом деле. — И когда мы можем встретиться? — Завтра к пяти вечера. Я пришлю тебе адрес. Подойдёт? — Да, конечно… без проблем. А… Получается, он уже будет ждать меня в назначенном месте, верно? Как только слова сорвались с языка, я понял, насколько глупо это прозвучало. Зачем было уточнять очевидное? Вопрос сам по себе ничего не значил, но в нём слишком чётко проскользнуло волнение, которое я тщетно пытался скрыть. Телефонный звонок Линды сбил меня сильнее, чем я хотел себе признаться, и мысли метались, мешая собраться. — Ага, — коротко хмыкнула она, и где-то на фоне зазвенела ложка о чашку. — Только ты учти, Хит, Рафаэль человек… своеобразный. С ним нужен особый подход. Не знаю, что именно ты собираешься у него выведать, но не рассчитывай, что он сразу разложит перед тобой все карты. — Я готов, Линда, — усмехнулся я, впрочем без веселья. — Слишком долго ждал этого момента, чтобы всё запороть.

***

Грант-парк. Последнее место, где я мог предположить встречу с Рафаэлем. Ну ладно бы ещё внутри парка, среди деревьев, где можно найти угол и переждать, но нет. Он назначил точку у самой юго-восточной части, прямо напротив озера Мичиган. Ах да, ещё уточнил: третья скамейка со стороны Лейкфронт-драйв. Так и добавляет уюта. Скамейка, мать её, на промёрзшей набережной. В марте. А ничего, что они покрыты коркой льда и вросли в сугробы? Очень удобно, конечно. Гениально. Машину пришлось бросить далеко, парковки все забиты, и топать по этому продуваемому ветром пространству оказалось удовольствием ещё тем. Ветер хлестал с озера так, что плюс четыре легко превращались в минус сорок. Лёд у кромки воды блестел грязно-белыми пластами, льдины перекатывались у берега, разбиваясь о бетонные блоки с глухим хрустом. Сугробы по обочинам дорожки почернели и сбились в серые комки, скамейки холодным металлом вплавились в остатки наледи. Даже голуби, и те предпочли сидеть где-то в стороне, прижавшись к стенам, а не шататься по пустой набережной. Солнце уже клонится к закату, расползается в серой дымке над озером, но толку от этого света немного. Он только подчеркивает, насколько всё вокруг вымерзшее и беспросветное. Суббота, а людей почти нет. Здесь нет. Все нормальные гуляют где-то в глубине парка, среди аллей, а сюда приходят только такие же идиоты, как я, которым срочно понадобилось сидеть на промёрзших досках у воды. Я прошёл мимо назначенной скамейки, достал сигарету и, закурив, зашагал дальше вдоль озера, считая шаги и минуты. Дым улетал в сторону Мичигана, разрывался ветром, а я всё время возвращался взглядом назад, проверяя, не появился ли этот чёртов Рафаэль. Отчего-то злило даже то, что он заставил меня ждать здесь, среди ледяной пустоты. Кожа зудела раздражением, но при этом я упрямо оставался на месте, с ощущением того, что всё это была проверка, которую я обязан пройти. На третьей сигарете, когда стрелки уже перевалили за шесть, я держался из последних сил, чтобы не сорваться прямо здесь. Злость кипела так сильно, что хотелось сломать что-нибудь под рукой, разнести этот проклятый лёд или скамейку, и с каждым затяжным выдохом подавлять это желание становилось всё труднее. Я сдавленно выдохнул, затушил сигарету о замёрзший урез бетона и сунул руки в карманы джинсов, ощущая, как пальцы сводит от холода. В голове мелькнула мысль, что стоило бы надеть что-то потеплее, но я выбрал лёгкую стёганую куртку, да ещё и без шапки. Шапки я вообще не носил, а у Виктора их всегда было много. Особенно он любил натягивать их по утрам, когда бегал. Сейчас я пожалел, что не стянул одну из его гардероба. Уткнувшись подбородком в ворот куртки, я двинулся обратно к скамейке, отмеряя шаги. Тело потрясывало, дрожь пробирала до костей, и унять её было невозможно. Хотелось подумать о приятном, но приятного тут не водилось, хоть с лупой ищи. Ни о чём не думать тоже не вариант: голова всё равно крутила меня в этом долбаном колесе, без дверей, без тормозов, без всякой, мать его, жалости. И вот, когда я уже послал всё это нахер и был готов уйти, на горизонте появился силуэт. Высокий темнокожий мужчина шёл в мою сторону слишком медленно и вальяжно, с ленивой расхлябанной походкой. И в этом было что-то мерзко-спокойное. Сомнений не оставалось: он намеренно растягивал каждое движение. Я, конечно, понимал, что эта встреча была нужна исключительно мне и проходила по его правилам, но чтобы вот так в наглую… Похоже, Линда оказалась права. — Ну надо же, дождался, — усмехнулся мужчина. — Я уж думал, сбежишь к чёрту отсюда, как нормальные люди делают после двадцати минут на таком морозе. — Двадцать минут? — я чуть было не прыснул от злости. — Я тут час торчу. Если это был ваш способ развлечься, то поздравляю, шутка удалась. — Я нарочно задержался, — согласился он. — Хотел понять, для тебя это просто прихоть или действительно важно. Раз дождался, значит, второе. Рафаэль на вид тянул лет на шестьдесят. Одет он был как настоящий аристократ из тридцатых: тяжёлое чёрное пальто, под ним аккуратный серый костюм-тройка, шарф, перчатки, на голове шляпа. В руке у него трость, и вся эта картина выглядела настолько вычурной, что казалась театральной. Я вполне мог бы поверить, что мужчина задержался не ради своей дурацкой проверки, а потому что снимался в каком-нибудь гангстерском фильме и так и приполз ко мне прямо со съёмочной площадки. Не удивлюсь, если бы он себя ещё и главным героем назначил. — Рафаэль Дорнан, — представился мужчина, снимая перчатку с правой руки и протянув её мне. — Но для тебя мистер Дорнан. Ещё бы. В голосе звучала такая уверенность, что мне даже стало интересно, сколько лет он репетировал эту манеру. — Хит, — коротко бросил я, пожав в ответ его немного тёплую, сухую ладонь.  — Хит, — повторил он, одобрительно кивнув. — Признаюсь, я куда более разговорчив за бокалом бренди. Как относишься к алкоголю? Вопрос был простым, но подан так, что чувствовался скрытый подтекст. Ну хотя бы раз можно без игр? Как же меня это достало.  — Со взаимной любовью, — отозвался я, чуть дольше обычного задержав паузу. — Вот это уже лучше, — бодро подхватил Дорнан. — Тут неподалёку есть небольшой бар. Для разговора самое то. Он говорил легко, снисходительно, даже не сомневался, что я соглашусь. Я чуть нахмурился, и, видимо, уловив это, Рафаэль скользнул по мне внимательным взглядом, а затем прищурился, желая дожать. — Но если тебе всё же по душе вид на озеро, — протянул Дорнан, явно собираясь проверить, хватит ли у меня выдержки сидеть на ветру, — можем и здесь остаться. — Нет, — оборвал я его слишком грубо, сам услышал это и мысленно скривился. — Ведите в этот ваш бар. Надеюсь, виски там подают нормальный. Рафаэль усмехнулся, и у меня не осталось сомнений, что он только этого и ждал: увидеть, как я сорвусь. Бар оказался скромным, неприметным на первый взгляд заведением. Вывеска с потускневшими буквами, маленькие окна, из которых пробивался слабый жёлтый свет. Внутри пахло древесиной и терпким алкоголем. Пространство было небольшим, уютным, стены обшиты светлым деревом, а где-то на фоне негромко играло кантри. Тихие гитары и протяжный мужской голос, растворявшийся в воздухе. Музыка не мешала, скорее держала в равновесии всё вокруг, приглушала разговоры, сглаживала резкие звуки. Рафаэль первым выбрал место. Он повёл меня вглубь, к небольшому круглому столику у стены, где свет падал мягче, и можно было сидеть, не встречаясь глазами со всеми подряд. Это тоже выглядело продуманным шагом, мужчина заранее знал, куда поведёт меня. Я отметил его внимание к деталям и в то же время раздражился от этого постоянного чувства, что Рафаэль играет по какому-то сценарию, где мне уготована особая роль. Мы уселись. Я откинулся на спинку стула, позволяя себе расслабиться, но держал его в поле зрения. Казалось, что стоит моргнуть, и Дорнан уже окажется на шаг впереди. Официантка быстро принесла меню, хотя Рафаэль и без того сразу заказал два алкоголя. Мне оставалось лишь кивнуть, соглашаясь. Когда напитки оказались на столе, он поднял свой бокал и глотнул первым, не спеша, смаковал не вкус бренди, а саму паузу. Я последовал за ним, чувствуя привычное тепло, разливающееся по горлу и груди, и позволил себе секунду сосредоточенного молчания. Дорнан этого и ждал. Он не торопился начинать разговор, наслаждался тем, что тянет время, что каждый момент принадлежит ему, а не мне. Я смотрел на него поверх стакана и думал о том, что, пожалуй, это самое тихое и размеренное место, куда меня когда-либо заводили для серьёзного разговора. Атмосфера располагала к полному расслаблению, но за ней пряталось напряжение, которое Рафаэль искусно поддерживал, играющий на струнах чужого терпения. Музыкант хренов. — Мы тут ради разговора или вы решили, что мне полезно посидеть в декорациях кантри и потренировать терпение? — начал я, прикрывая возмущение видимой сдержанностью. Рафаэль скосил на меня глаза, задорная улыбка коснулась уголков губ. Он откинулся на спинку стула, сделал очередной глоток и произнёс почти игриво: — Ну что ж, начинай. Я ведь не читаю мысли, Хит, — Дорнан пожал плечами. — Линда сказала, что это связано с Мадлен, но что конкретно тебя интересует… это уже другой разговор. Нахмурившись, я провёл пальцем по краю стакана, пытаясь понять, играет он со мной или серьёзно. — Другой разговор, говорите? — я усмехнулся, позволяя нотке лёгкой иронии прокатиться в голосе. — Хорошо, тогда давайте начнём, чёрт подери. Рафаэль снова улыбнулся, но его взгляд оставался внимательным, оценивающим. — Отлично, — произнёс он, хлопнув ладонью по коленке, давая старт. Оперевшись локтями на стол, я ощутил, как напряжение постепенно скользит в сосредоточенность. Диалог обещал быть долгим, но теперь я знал точно: рамки беседы задавал Рафаэль, а я только пытался не потерять контроль. — Расскажите о вашей группе… — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — О тех годах, когда вы выступали в «Голосе ночи». — Если начну вспоминать то время, мы с тобой до утра не выберемся, — ответил он, чуть усмехнувшись. — Пять лет, это не шутка. За них было всякое, Хит. Особенно если речь заходит о Мраклине… там всегда действовали свои законы, свои порядки. Признаться, наверное именно в этом и была притягательность «Голоса ночи». Представь: каждые выходные вся эта мажорская свита тащилась чёрт знает куда, только чтобы услышать «Астру». Сейчас это звучит, наверное, нелепо, но тогда… — Рафаэль на миг замолчал, глаза его ушли куда-то в сторону, а голос стал ниже, словно сам он провалился в прошлое. — Тогда это было настоящим безумием. — Безумием? — не выдержав, перебил я и уже в ту же секунду пожалел о сказанном. Всё же, собравшись, осторожно добавил: — А солистка вашей группы тоже была частью этого безумия? Дорнан отвёл взгляд в сторону, и его черты на мгновение застыли, окаменев от внезапно нахлынувшего воспоминания. — Мадлен была его сердцем. Вокруг неё всё и крутилось. Остальные лишь создавали фон… Мы выходили на сцену, и каждый раз я видел, как публика теряла головы. Их вела не музыка… Их вела она,  — Рафаэль замолчал, поводя пальцем по краю бокала. — Тогда, Хит, вообще всё было особенному ярко.. и люди, которые верили, что живут вечность. Кивнув, я поймал себя на том, что слишком долго молчу, осторожничаю, боюсь подбирать не верные слова. Ладони спрятались под столом, тело сводило от напряжения, и от этого становилось только хуже. Мне нужно было задать один-единственный вопрос, но сказать его прямо я так и не смог. Слова путались, не складывались в связное целое. Мадлен, Атила, его воспоминание об убийстве и тень ребёнка никак не соединялись в один чёткий смысл. Они оставались разрозненными обломками, которые резали по больному, стоило только попытаться их произнести. Всё во мне сопротивлялось этой прямоте, а сама мысль о том, чтобы назвать вещи своими именами, была невыносимой.  Поэтому я сделал то, что всегда умел лучше всего: продолжил издалека. Старался говорить без лишнего надрыва, но каждое слово давалось с усилием, потому что я прекрасно знал, к какой теме вёл разговор. — А вообще… чья была идея собрать группу, мистер Дорнан? Ведь кто-то должен был стать первым толчком. Рафаэль не сводил с меня глаз. Тёмно-карие, почти чёрные, они были неподвижными и странно внимательным. Ни моргания, ни малейшего движения, казалось, даже без дыхания. Он просто смотрел, и этот взгляд становился всё более давящим. В какой-то момент мне показалось, что время застыло, а воздух между нами загустел. Я почувствовал сухость во рту и поспешно потянулся к стакану, осушив виски до дна. То ли и правда от першения в горле, то ли просто чтобы хоть как-то прервать этот навязчивый контакт. Хорошо ещё, что в баре можно было курить. Сигарета всегда спасала быстрее, чем любой алкоголь. Я зажал её зубами, прикурил и сделал первую затяжку, заметив, как кончики пальцев подрагивают. Одну руку сунул в карман куртки, другой держал сигарету, вдыхая дым глубже, чем следовало. Я ещё не успел выдохнуть, как эту невыносимо длинную паузу разрезал его голос: — Она ведь твоя мать, да? И тут я резко поперхнулся. Табачный дым обжёг горло, и меня скрутил кашель. Тело согнулось вперёд, сигарета выскользнула изо рта и беззвучно упала на стол. Глаза защипало, затуманило слезами, а лёгкие сдавило так сильно, что на какое-то мгновение я не мог втянуть даже короткий глоток воздуха. — Значит да, — медленно закивал он, горько усмехнувшись. Я не мог даже ничего ответить, горло саднило. — Ты похож на неё. Очень похож. Только вот… — Рафаэль прищурился, выпрямляя спину, — глаза у тебя как у отца.  — Нет, — сипло выдавил я. — Вы не… — Так вот для чего этого всё, — продолжил он, невзерия на мои попытки что-то ответить. — Когда Линда позвонила мне и попросила о встрече с неким молодым человеком, который интересовался «Астрой» и в особенности… Мадлен, ответ у меня был только один: её сын. Но если быть совсем честным, какие-то сомнения у меня всё же оставались. Но когда я увидел тебя, — Рафаэль слабо улыбнулся, — сразу вспомнил о том пятилетнем мальчике, которого увидел, когда впервые навестил Сериз в вашем доме в Рокфорде.  — Подождите, — выдохнул я, покачав головой. — Сериз? Вы… то есть, Мадлен, это был её сценический псевдоним?  — Не совсем. Её настоящее имя Сериз, только вот фамилия изначально было Рэй. Как она рассказывала, по отцу. Но после того, как твоя мать… была вынуждена начать новую жизнь, то сменила фамилию на материнскую и стала Азра. — Ничего не понимаю, — признался я, теряя нить. — Что вы имеете в виду под этой «новой жизнью»? Почему вынуждена? — Я придвинулся ближе, понижая голос до шёпота. — Пожалуйста, мистер Дорнан… расскажите всё с самого начала.  Ответ не последовал сразу. Рафаэль задержался на полуслове, подбирая нужное, и лишь когда взгляд его смягчился, а вдох стал глубже, он заговорил. — Мы тогда только начинали. Выступали около года. Шло неплохо… — Дорнан усмехнулся и откинулся на спинку кресла. — Группа вообще была чисто мужской: я, Джонатан, наш лидер и главный затейник, Лео и солист Лэндон. Он был младшим братом Лео. Парень хороший, голос тоже, но музыка для него… игрушка. Временное увлечение. Понимаешь? Мы выступали, как на пороховой бочке, понимая, что Лэйндон уйдёт в любой момент, а замены не было. Рафаэль сделал паузу, закрутил в пальцах бокал и почти фыркнул, раскинув руками. — И вот, прямо перед Днём благодарения, Лэндон заявляет: после сочельника ухожу. Драка тогда между братьями вышла знатная. Лео, помню, неделю на своём пианино играл, не снимая очков, потому что фингал под глазом выдавал его с головой. Но всё же я сумел уговорить Лэндона доиграть до конца года. Сам понимаешь: праздник, толпы народа, спрос огромный. Сорви мы выступление, и двери «Голоса ночи» захлопнулись бы для нас навсегда. Дорнан сделал последний глоток бренди, собравшегося на донышке тонкой янтарной лужицей. — Но кто бы мог подумать, что найти вокалиста окажется так чертовски трудно. Меньше месяца на всё! Кто-то приходил и хотел петь только своё, кто-то требовал таких денег, будто мы собирались выступать в резиденции Лас-Вегаса. Другие и двух простых нот вытянуть не могли. Пара ребят вроде подошли, но один загремел в больницу, другой в последний момент исчез, сославшись на внезапный переезд. Мы уже опустили руки, а конец декабря неумолимо приближался вместе с уходом Лэндона. Рафаэль бросил взгляд к бару. Лёгкий кивок в сторону официантки оказался красноречивее любых слов, и уже через минуту на нашем столе появился новый бокал. — Тогда я сдавал зимние экзамены. Бегал по зачётам, как всегда с багажом пропусков и хвостов. И вдруг декан, мистер Кириган, предлагает помочь. Нужно было организовать выступление от университета. Ну и, конечно, он знал про нашу группу. Я чуть не подпрыгнул от радости. Но эйфория мигом схлынула: без Лэндона толку ноль. Кириган, точно предугадав мои мысли, сказал: «У меня есть одна студентка на первом курсе, очень талантливая. Она уже выступала от имени факультета, и её голос тогда произвёл впечатление. Если вы не против, я бы хотел, чтобы вы с ней встретились», — Рафаэль посмотрел прямо на меня. — Это была твоя мать. Теперь его голос стал мягче, теплее. — Стоило нам только обменяться именами, как я понял: она — та самая. Уже тогда я знал, что сделаю всё, чтобы заполучить Сериз в группу. Но для неё учёба была на первом месте, и на предложение стать нашей вокалисткой, твоя мать долго не соглашалась. Тогда я попросил хотя бы заменить Лэндона на праздники. Каникулы шли до середины января, у меня было ещё около трёх недель на уговоры. Лео и Джонатан сразу её полюбили. Лэндон, кстати, от зависти то ли от ревности вдруг собрался вернуться, но все понимали: поздно. Сериз очаровала каждого. Персонал, гостей, даже хозяин клуба через пару выступлений чуть ли не клялся ей в любви. И, к счастью, ей тоже понравилось. Атмосфера, сцена, песни… За эти недели мы стали настоящей командой. В общем… думаю, ты догадался сам, Хит. В итоге Сериз согласилась.  Рафаэль качнул стакан так, что янтарная жидкость блеснула в свете жёлтой лампы. Только теперь я заметил, что уголки его губ тронула детская улыбка. — Так мы и начали свои лучшие годы в составе «Астры»… И знаешь, я до сих пор удивляюсь, как это вышло. Мы и правда были хороши. И говорю это без всякой скромности, потому что сам прекрасно понимал: все наши успехи держались на Сериз. Она вытаскивала каждое выступление. С её голосом мы становились больше, чем просто группой. Твоя мать была тем самым центром, вокруг которого вращалось всё остальное. С каждым вечером зал полнился быстрее. Люди стояли в очередях, билеты уходили за такие деньги, что иной раз и представить было трудно. В какой-то момент «Голос ночи» превратился в место особенное, где публика чувствовала себя свободно и защищённо, а внутри этих стен не существовало ни правил, ни страха. Постепенно клуб стал чем-то вроде закрытого места для тех, кто мог себе позволить роскошь забывать о внешнем мире. И вся эта элитная публика, банкиры, адвокаты, актёры, даже некоторые политики, все они ехали в Мраклин, чёрт знает куда, лишь бы прикоснуться к этому… Трудно поверить сейчас, но тогда район кипел. Мраклин жил ночами… Улицы сверкали огнями, на каждом углу кто-то выступал: уличные музыканты, фокусники, танцоры. Всё выглядело бесконечной ярмаркой жизни. Ты мог пройтись вдоль улицы и чувствовать себя, как в Новом Орлеане во время фестиваля или на ярком карнавале в Европе. Но как бы там ни было, все дороги всё равно вели к «Голосу ночи». Он задумчиво провёл пальцем по столешнице, словно рисуя невидимые линии прошлого. — И вот однажды к нам пришёл человек. Вроде бы ничего необычного, ведь богатых людей в зале хватало. Но этот был особенным. Его фамилия уже тогда звучала громко в определённых кругах, и не только в светских. Он занимался делами… незаконными. Опасным до такой степени, что люди старались не упоминать его имя вслух, но при этом все знали, кто он. На секунду Рафаэль прикусил губу, точно не решаясь сказать лишнего. — Сериз покорила его с первого взгляда. Я видел это. Мужчина влюбился в неё до беспамятства. И могу сказать точно, это не было мимолётным увлечением, не было страстью на пару недель. Твоя мать вскружила ему голову полностью и бесповоротно. Уверен, он бы забрал её к себе в ту же ночь, если бы не одно «но»… мужчина был женат. У него была семья, дети. Но вот что удивительно: Сериз ответила ему взаимностью. Хотя вокруг неё всегда толпились мужчины, осыпали цветами, украшениями, дорогими подарками. Она была тех женщин, которые привыкли к поклонению. Но ни одному из них твоя мать не давала и намёка на близость. И всё же именно к этому человеку её потянуло. Между ними возникло что-то настоящее, и они оба это понимали. Вскоре Сериз узнала, что он женат, причём тот и не делал из этого тайны. И, может быть… — выдохнул Рафаэль, — именно поэтому их чувства были такими мучительными. Мужчина уверял, что разведётся, был готов уйти из семьи. Но Сериз не хотела этого. Она не желала разрушать чужой дом, не хотела быть причиной боли для женщины и детей. Совесть её точила, разъедала, твоя мать не раз признавалась, что ненавидит себя за это чувство. Но остановиться не могла. Рафаэль усмехнулся. — Знаешь, Хит, в этом и есть странная жестокая правда любви. Когда она накрывает по полной, ты становишься одержимым. Никакие доводы разума, никакие преграды не имеют значения. Головой ты можешь понимать, что поступаешь подло, неправильно, губительно. Но сердце диктует другое, и сил сопротивляться не остаётся. Они оба понимали, что делают глупость, и всё равно шли дальше, потому что иначе просто не могли. — И… сколько они… — с трудом произнёс я после молчания, показавшегося вечностью. — Как долго это длилось между ними? — Чуть больше трёх лет, — наконец ответил Дорнан. — Всё зашло так далеко, что и жена его узнала о тайных встречах. Несколько раз приходила, устраивала Сериз громкие сцены… но твоя мать, — он коротко дёрнул уголками губ, качнув головой, — хоть бы что. Она стояла перед ней, спокойная, как стена, и ни разу даже бровью не повела. Сериз слишком хорошо знала: мужчина любил только её, и стоило бы ей сказать хоть слово, он в тот же день подал бы на развод. — Но почему она не сделала этого? — спросил я, стараясь удержать спокойствие в голосе. — Если вы говорите, что они любили друг друга, что он хотел уйти из семьи и быть с ней… три года, это слишком долго. Неужели мать устраивало такое положение? Рафаэль на мгновение отвёл взгляд. — Точного ответа я тебе не дам, Хит. Думаю, она… просто боялась. Когда любишь так сильно, начинаешь бояться потерять. Вот и всё. Они не раз пытались поставить точку, расходились, но каждый раз всё возвращалось обратно. А потом… потом Сериз узнала, что беременна, — Рафаэль едва улыбнулся, подняв глаза на меня. — Твой отец был по-настоящему счастлив, когда услышал об этом. Внутри всё сжалось, и мне вдруг стало трудно удержать равновесие. — Но эта радость оказалась началом большого конца, — продолжил Рафаэль. — Он тогда перестал кого-либо слушать и уверено заявил, что хочет развода. Кажется, даже подал документы… Незадолго после этого нас пригласили выступить на благотворительном вечере в Чикаго. Как выяснилось позже, одним из спонсоров была его жена. Понятно, что всё это было рассчитано специально. Не случайность, а намеренная провокация. Я уже не помню всех мелких деталей, однако ту сцену забыть невозможно: его жена устроила показное представление прямо при гостях, стараясь поддеть Сериз. Но твоя мать ответила иначе… После выступления мы, как и всегда, поблагодарили за внимание, а в этот вечер ещё и за приглашение на столь значимое событие. Казалось, всё уже было сказано, публика приготовилась к прощанию, но Сериз вдруг задержалась. Она улыбнулась, положила ладонь на живот и, делая последний акцент, прямо со сцены произнесла слова, которые прозвучали как открытый намёк: «Вы всегда были для меня примером для подражания, человеком, которым я искренне восхищалась. Жаль, что мне не дано вашей силы и мудрости. Но если судьба подарит мне дочь, я назову её вашим именем». Я до сих пор не уверен, осознавала ли Сериз в ту минуту всю глупость сказанного. Но это выстрелило прямо в цель, в ту же ночь начался обратный отсчёт. На этих словах я едва заметно поморщился. Мне всегда казалось, что мать была мягкой, бесхребетной женщиной, которая только и делала, что пряталась от чужих взглядов. А теперь я слышал о какой-то другой. Язвительной, умеющей колоть, но при этом не терять улыбки. В голове не укладывалось: говорил ли Рафаэль обо мне знакомой Сериз, или о какой-то чужой женщине, с которой меня связывала только кровь. — Его жена обезумела. Рвала и метала, посылала в клуб своих людей, и те раз за разом устраивали беспорядки. Крушили мебель, срывали выступления, однажды даже подожгли зал, но, к счастью, всё удалось потушить до беды. Несколько раз они подкарауливали Джонатана, избили Лео. Распускали грязные слухи, пытались опорочить группу любыми средствами. Она знала, что не может уничтожить Сериз напрямую, хотя, уверен, больше всего на свете жаждала именно этого. Но сделай она шаг открыто, и муж окончательно ушёл бы от неё. Потому она избрала путь подлых ударов из тени… Так прошёл ещё месяц, до того самого дня, когда произошло то, что перевернуло все наши жизни. Рафаэль продолжал говорил, а я молчал, слушал и чем дальше, тем больше всё это походило на чужую историю, не имеющую ко мне никакого отношения. — В жизни Сериз был ещё один мужчина. Агент ФБР. Он любил её так же отчаянно, как десятки других, но, в отличие от них, не получил ни малейшего внимание. Обычно ухажёры, получив пару отказов, сдавались и исчезали, а этот нет. В те годы мужчина служил в Чикаго, потом его отправили на границу с Мексикой, где он провёл чуть больше двух лет. Представь его состояние, когда он вернулся и узнал, что женщина, которую он боготворил, не только влюблена в другого, но ещё и ждёт ребёнка. Его приезд совпал как раз с тем временем, когда начались все эти покушения и угрозы. И, как это часто бывает, два несчастных сердца нашли друг друга: одно в отчаянии пыталось удержать мужа, другое готово было на всё, чтобы заполучить ту, что даже не удостаивала его взглядом. Чем больше Рафаэль говорил, тем явственнее я ощущал, что между той женщиной и моей матерью лежит пропасть, которую я не способен объяснить. — Они подстроили убийство. После концерта, когда публика уже разъехалась по домам, Сериз осталась ждать, пока за ней приедут. Он всегда приезжал сам, это знал каждый, поэтому всё выглядело предсказуемо до мелочей. И вот в тот момент, прямо у дверей клуба, к ней подошёл какой-то молодой парень. Начал лезть с разговорами, хватать за руки, задираться… Почти сразу после этого появился твой отец. Между ними вспыхнула потасовка, крики, толкотня, и парень вдруг выхватил пистолет. Он размахивал им так, явно держал впервые в жизни, направлял то в одну сторону, то в другую. Паника, сумбур… Сериз рассказывала, что всё длилось всего несколько минут, но ей показалось, что прошли часы... И в конце выстрел. Прямо в грудь. Смерть наступила мгновенно. И, конечно, именно в этот момент из-за угла показался тот сукин сын… — Он застал его с оружием в руках, — выдохнул я, заканчивая за него. — Да... Всё было разыграно просто безупречно. Добавь сюда его сомнительные доходы, которые наверняка всплыли бы в ходе следствия, и связи того агента, а их у него было немало… Суд грозил ему десятками лет. Перед Сериз встал выбор: смотреть, как отца её ребёнка упекут за решётку, или бросить всё и исчезнуть. В буквальном смысле… раствориться, вычеркнуть себя из этой жизни навсегда. И она выбрала второе. — Но… — слова застряли у меня в горле, и я с трудом заставил себя выдавить их: — Она бы никогда не посадила собственного мужа. Как мать могла согласиться на такое? Как могла повестись? — Никто из нас ничего не знал. Всё обставили так, чтобы ни одна нить не вела к его жене. Тогда мы и правда поверили в эту версию. Как я уже говорил, всё было продумано до мелочей. — Хорошо… — проговорил я сдавленно. — И она что, просто поверила ей? Сериз могла согласиться, а потом вернуться, когда всё утихло бы. — Ты прав. Могла, — кивнул Рафаэль. — Именно поэтому агент выдвинул ещё одно условие. Чтобы быть уверенным, что Сериз не обманет их и не сбежит обратно, он заставил её… — Выйти за него замуж, — горько усмехнулся я, ощутив, как куски пазла складываются в целую картину. — Этот агент ФБР… Тобиас, верно? Тобиас Нильсон… Рафаэль снова кивнул. — Но… как это возможно? — слова выходили неровно. — Вы… вы уверены? Я бы и вообразить не мог, что он работал в ФБР. Всё, что осталось в моей памяти, это его пьянство, вечные крики, удары и унижения матери. Не может быть, мистер Дорнан… Этого просто не может быть. — Когда любишь безответно, это сводит с ума, — сказал Рафаэль тихо, и в его голосе чувствовалась усталость. — Тобиас наивно полагал, что при таком раскладе Сериз сможет быть с ним по-настоящему. Но, конечно, этого не случилось. Она ненавидела его больше всех на свете. Со временем он стал часто прикладываться к бутылке, а через несколько лет его с позором выкинули из Бюро. Я сцепил руки в замок, стараясь удержать дыхание ровным. Внутри всё перекручивалось, ощущение, что я сам оказался в петле этой истории. — Хорошо… — медленно начал. — Допустим, мать согласилась на это ради того, чтобы спасти. Отчим сделал всё только ради того, чтобы заполучить желанное. Но… — я вскинул взгляд прямо в его глаза, — а жена того мужчины? Она что же, так просто отпустила её? Неужели ей хватило одного этого брака, чтобы оставаться уверенной? — Конечно, нет, — Рафаэль покачал головой, немного прикрыв глаза. — Спустя несколько месяцев после заключения брака она отправила к Сериз одного человека… близкого к их семье. Тобиас об этом даже не подозревал. Его послали, чтобы убрать её. Чтобы стереть всё, что мешало им жить спокойно. Но он не смог. Просто не смог. Тогда мужчина взял с твоей матери слово, что она никогда… никогда не вернётся в Чикаго. Для всех она будет с этого дня мертва. Так и вышло… Именно поэтому позже Сериз отказалась от прежнего имени и взяла фамилию матери. — Но почему? Что заставило его остановиться? — Думаю, в нём пробудилось что-то человеческое. Он видел в твоей матери не просто женщину, а человека, который прошёл ад ради любви. И в какой-то момент он даже восхищался ею. Сколько ты знаешь людей, готовых отдать себя в жертву ради того, кого любят? Я вот… только одну. — Она была дурой, — процедил я сквозь зубы, чувствуя, как злость нарастает под кожей и режет горло. — Дурой, раз сделала это. И в этом нет ничего, чем можно восхищаться. — Пинимаю, ты зол, но… — И он ничего не сделал? — перебил я, не в силах больше слушать этот бред. — Тот, кого вы называете моим отцом. Этот ублюдок просто сидел сложа руки и даже не пытался её найти? — Искать было нечего… — Рафаэль пожал плечами. — Он тогда сидел… — Подождите, мистер Дорнан, — я мотнул головой, выпрямляясь на стуле. — Что значит сидел? Вы же сказали, что мать пошла на условие Тобиаса. — Пошла. Но ведь твой отчим не мог прямо на месте убийства выложить все карты и сразу поставив Сериз перед выбором. Нужно было, чтобы всё выглядело максимально правдоподобно. Поэтому его задержали, возбудили дело, начался суд, и никто не должен был даже заподозрить, что всё это дело подставное. Так прошли месяцы. Пока он сидел в изоляции и шло расследование, Тобиас успешно использовал это время в своих целях. Он навещал Сериз, давил на неё, заверял, что твой отец никогда не выйдет, если она не сделает выбор в его пользу. А уже потом, когда приговор стал вопросом времени, ему сообщили, что Сериз якобы сбежала и вскоре… покончила с собой.  — Что?.. — прошептал я. — Да, — кивнул он. — Что он мог сделать? Ничего. Его держали за решёткой, и все нити были в чужих руках. — Дорнан снова припал к стакану, а я едва сдерживал нетерпение. — Его жена даже устроила похороны твоей матери. Поставила ей крест на кладбище в Старом Пристанище. Место тихое, небольшое. Там, среди серых ангелов и треснувших плит, находится могила Сериз. Поддельная. Никто не знал правды, кроме нас троих. Лишь я, Лео и Джонатан. Там же похоронена и моя мать. Я прихожу туда каждый месяц и вижу, что кто-то приносит лилии. Всегда лилии. Цветы, что она любила. Твоя мать говорила… — Кто он? — не выдержал я, и Рафаэль запнулся, прерванный моим голосом. — Хит… — Кто мой отец, мистер Дорнан? — теперь твёрже. — Я жду ответ.  — Раз ты сейчас здесь, — он вскинул брови и произнёс почти непринуждённо, — полагаю, имя его тебе уже известно. Рафаэль был прав. Но в голове вертелись два имени. Два мужчины подходили под всё, что я только что услышал. Оба были женаты, имели по двое детей и тесные связи с криминалом. И всё же одно обстоятельство не давало покоя: возраст детей одного из них никак не совпадал с событиями того времени. Старшему сыну Фьюри, Роберту, было не больше двадцати восьми. А сам Фьюри, как он когда-то обмолвился в ресторане, стал отцом дочери уже после тридцати семи. Получалось, что в период «Астры» ему было около тридцати. А если отнять мой возраст, то выходило ещё очевиднее: я старше его детей. В те годы у Фьюри не могло быть ни одного ребёнка, и потому версия с ним рушилась сама собой. Всё складывалось слишком логично. Но почему раньше я не обращал внимания на этот очевидный факт? С той самой встречи с Линдой я знал, что мужчина, о котором шла речь, имел семью и детей. Прошёл месяц, а я продолжал перебирать в мыслях возможные варианты, строил догадки, спорил с Виктором десятки раз, но ни мне, ни ему ни разу не пришло в голову сопоставить простой возраст. И только теперь я понял всю абсурдность. Как же глупо. Может, мой разум намеренно обходил стороной то, что лежало на поверхности. Возможно ли, что я сам себе лгал, лишь бы оттянуть момент, когда придётся столкнуться с реальностью? С одной стороны, я жаждал правды, но с другой, боялся её так, что предпочитал питаться домыслами. И если бы я тогда признался самому себе, что всё не сходится, это означало бы одно: мне придётся копнуть глубже и рано или поздно увидеть то, чего я, вероятно, не смогу вынести. Не хотелось этого признавать, но, вероятно, я цеплялся за ошибочные предположения не потому, что был слеп, а потому, что мне было страшно. И тогда оставался другой человек. Тот, кого я в глубине души уже предполагал, но никогда не решался произнести всерьёз. Слишком невероятно, чтобы поверить. Даже Виктор, когда мы перебирали варианты, склонялся скорее к Фьюри, и его слова каким-то образом подтверждали именно эту версию. А до Атилы мы так и не добрались. Точнее, допускали мысль, что и он мог быть замешан, но всякий раз сами себя отталкивали от неё, отмахивались, не позволяя взглянуть прямо. И всё же внутри жила эта тонкая дрожь: а вдруг сейчас… вот прямо сейчас, Рафаэль произнесёт его имя. Как бы мне хотелось, чтобы он назвал имя человека, о котором я никогда не слышал. Какого-нибудь незнакомца, тень из прошлого. И тогда всё станет проще… Легче ли? Возможно. Уверен ли я? Не знаю. Но по крайней мере не так мучительно, как слышать подтверждение самого страшного. Я ловил себя на том, что не знаю, чего хочу больше: услышать правду или убедиться, что моим отцом не был Атила. Всё внутри сопротивлялось этой мысли. Зачем мне было так важно оттолкнуть именно его? Может, потому что сам образ Атилы вызывал во мне нечто большее, чем… Чёрт. Я даже не мог сказать, что именно, но чувства множились одно за другим, и каждое отличалось от остальных. Во мне жило множество противоречий, тянувших в разные стороны. И всё это приводило к одному болезненному осознанию: в Атиле было слишком много того, что я ненавидел, и слишком много того, чего боялся найти в себе. Я почувствовал, как пересохло во рту, и не смог сдержать дрожь в голосе. — Скажите уже, — прошептал я, заглядывая ему прямо в глаза, пытаясь вырвать имя. Казалось, даже всё вокруг застыло в ожидании его ответа. Бармен, поднявший бутылку над стаканом, так и замер с приподнятой рукой. Официантка, проходившая мимо с подносом, сделала шаг и остановилась, как вкопанная. Музыка из колонок оборвалась на полуслове, а за соседними столиками ни голоса, ни смеха. Мир продолжал жить где-то там, за стенами бара, но здесь время остановилось.  Взгляд Рафаэля не дрогнул, но я видел, как что-то подавленное отразилось в его лице. Мгновение тянулось вечностью. Я чувствовал, что Дорнан нарочно растягивал момент, давая мне время ещё раз подумать, готов ли я услышать то, что изменит всё. Пульс бился в висках, мысли сыпались одна за другой. Может, я ошибаюсь, может, я зря всё это слушаю, может, Рафаэль назовёт чужое имя, пустое, которое мне ничего не скажет. Но в глубине души я уже знал: будет больно. Неотвратимо. Рафаэль наконец вдохнул, не спеша, через силу. Его губы чуть дрогнули, и он произнёс это еле слышно, но каждое слово прозвучало, как приговор. — Атила Де’Лоренте. Он твой отец. Мир вокруг качнулся. Имя вонзилось в меня, рвя каждую жилу, вытолкнуло из реальности и швырнуло в мрак. Под ногами не осталось ничего, только чёрная бездна.

***

Я не помнил, как вышел из бара, как дошёл до машины и завёл её. Ночной Чикаго плыл мимо, фонари тянулись светлыми пятнами, и всё вокруг утратило очертания. В памяти не осталось ни перекрёстков, ни поворотов, ни светофоров, только тёмная дорога и навязчивая мысль, которая не отпускала. Адрес кладбища я набрал машинально, пальцы сами нашли нужные буквы, и только когда передо мной открылась широкая ограда, за которой виднелись ряды каменных плит, понял, куда приехал. Выйдя из машины, я шагнул на территорию. Тишина густела между холодных стел и склепов, тянулась по аллеям, разрывалась только моими шагами по влажной земле. Рафаэль уверял, что Старое Пристанище маленькое, но взгляду открывалось гораздо больше: десятки, а может, и сотня могил, каждая с чёрным камнем или выцветшей плитой, с трещинами времени, с забытыми венками. Я двинулся вперёд. Тьма мешала различить буквы, пришлось достать телефон и включить фонарик. Луч скользил по надписям, цеплялся за даты и чужие имена, и каждое из них отзывалось внутри неприятным давлением. Я шёл от одного камня к другому, всматривался, проводил глазами по выгравированным линиям, пока вдруг не остановился. Передо мной оказалась могила, ничем особенным не выделявшаяся среди других, если бы не лилии. Их количество ясно говорило: сюда приходили не один раз. Вся земля у подножия могилы была усыпана цветами, чуть прихваченные мартовским холодом, но ещё свежие, возможно, их принесли совсем недавно. Я задержал дыхание и медленно поднял взгляд. На каменной плите чётко проступало имя: Сериз Алестер Рэй. 1964–1989. Я знал, что это не настоящая могила. Знал, что под камнем пустота и нет там ничего, кроме гроба, наполненного мёртвым безмолвием. Но боль всё равно разлилась под кожей. Она не спрашивала, позволено ли ей быть, она просто рвала меня изнутри. Я убрал телефон в карман и опустился на холодное каменное ограждение, чувствуя, как кости ломит от сырости, и продолжал вглядываться в эти выбитые строчки. Буквы были простыми, без изысков, и в то же время казались торжественнее любой надписи, которую я когда-либо видел. Я не мог поверить. Не мог принять. Не мог осознать. Не мог даже просто признаться самому себе в том, что всё услышанное от Рафаэля было правдой. Что эта женщина, моя мать, действительно жила так, как он описывал: яркая, ослепительная, притягивающая к себе сотни взглядов и сердец, вдохновляющая, жизнерадостная. Звезда… Именно так сказал Эндрю перед смертью, и я впервые понял, что он не преувеличивал. Звезда Чикаго. Свет Мраклина. Но перед глазами вставала совсем иная картина. Та мать, с которой я жил. Женщина с поникшими глазами, вечной усталостью на лице, без тени искры, без огня, без даже самой обычной человеческой радости. И я не мог совместить эти две жизни в одном человеке. Я не мог вообразить, что в прошлом Сериз блистала так сильно, что о ней говорили, ею восхищались, ради неё сходили с ума, а потом мать превратилась в тень самой себя, в пустоту, что жила рядом со мной. И вот я здесь. На этом месте, по убеждению многих, кто когда-то знал мою мать как Сериз, как Мадлен или просто как девушку из их школьных лет, покоится её тело. Её последний приют. И главное, что в это верит и Атила. Для него это была истина. Для него моя мать была похоронена здесь, на этом Старом Пристанище, среди сотни других забытых судеб. Атила… Мой отец. Это слово… Я повторял его про себя, и каждый раз чувствовал, как оно крошит меня на осколки. Это не могло быть правдой. Не может. Не должно. Но правда была здесь: живая, безжалостная, та, что причиняла боль, проникала в каждую клетку, разливалась в крови. Его кровь текла во мне. И от этого становилось невыносимо. Но мог ли я винить Атилу за ту жизнь, что досталась нам с матерью? За то, что мы столько лет жили в плену Тобиаса, не имея сил вырваться, без права оборвать этот чёртов круг, без малейшей возможности избежать этой несправедливости? Почему она выбрала именно Атилу? Как могла пожертвовать всей своей грёбаной жизнью ради его свободы? Неужели Сериз ни на секунду не пришло в голову, что будет со мной, с её ещё не рождённым ребёнком? Я ведь был частью этой истории, плодом их связи. Так говорит Рафаэль. Но была ли это любовь? Сомневаюсь. Порочная привязанность. Болезненная одержимость. Всё что угодно, только не любовь. Когда любят, так не поступают. Не имеют права поступать. Я ничего не понимал в любви, никогда её не знал и не чувствовал, но слишком часто слышал громкие слова о том, что любовь, это жертва. Возможно. Но жертва должна иметь смысл. Цель должна быть правильной. А какая мать в здравом уме выберет любовника, чужого по сути, которого у неё никогда не будет, вместо собственного ребёнка? И даже если бы Атилу посадили, разве эта жизнь стоила всех наших мучений? Одиннадцать грёбаных лет. Ладно, на меня ей было плевать… но на себя… Насколько же нужно быть слепой дурой, чтобы влезть в это болото. И ради чего? Ради кого, блядь?! Ради мужика, который спокойно вернулся к своей жене и детям, где они потом жили своей сладкой жизнью, будто ничего не произошло. Ради этого дерьма Сериз выбрала Атилу, а не нас? Да на что, чёрт побери, она рассчитывала? На какое будущее? На какую жалкую вероятность того, что всё когда-нибудь обернётся в её пользу? На какое долбаное чудо? Как можно было так опуститься? Как можно было добровольно переломать себе судьбу и вычеркнуть меня заодно? Отдаться в лапы Тобиаса и загубить жизнь не только себе, но и собственному ребёнку. В чём была моя вина? Почему я должен был расплачиваться за ошибки матери? Почему именно я платил за всё её убожество? Почему моё детство оказалось ценой этого эгоизма? Меня передёрнуло от этих воспоминаний, возвращавших меня в прошлое. Крики, удары, плач, всё повторялось, пока не слилось в один нескончаемый кошмар. Мать шептала, что всё наладится, что я стану таким же, как мой отец… Но она никогда… никогда не говорила о том, что любит меня. И только сейчас пришло осознание: за все годы я не услышал ни разу этих слов. Сериз всё моё детство только и твердила, что я должен вырасти сильным и храбрым, как мой отец. Я слушал и верил, что в этих словах есть забота. Только сейчас, спустя годы, понимаю: мать не говорила обо мне. Ей было глубоко плевать, кем стану я сам. Всё, что ей нужно было, это видеть во мне его. Атилу. Не сына, а напоминание о том мужчине, за которого Сериз заплатила своей жизнью. Лучше бы я умер ещё в утробе. А ещё лучше, если бы мать тоже ушла вместе со мной. Тогда, возможно, никто бы не страдал. Но вместе с этим проклятым желанием приходило другое, ещё более ядовитое и жгучее. Я ловил себя на странном удовлетворении от того, что её жизнь закончилась в грязи и ничтожестве. Сериз начинала её красиво, с блеском, с надеждами, и закончила, избитая до смерти собственным мужем. И ведь не тем, которого хотела, а тем, которого сама выбрала. Да, всё именно так. Ты сама сделала этот выбор, Сериз. Ты доверила Тобиасу свою судьбу и бросила меня в его власть. Ты решила всё за нас обоих, и именно за это я ненавижу тебя больше всего. За твою слепую глупость. За твои жертвы, которые оказались лишь предательством. За то, что каждый день моего детства стал платой за твои ошибки. Всю жизнь я тащил на себе вину за то, что не сумел спасти её. Наказывал себя, лишал сна, считал себя ничтожеством, ужасным сыном, а Сериз падшим ангелом, мученицей, святой во плоти. Какой же я был наивный дурак, видя в матери только жертву, бедную несчастную женщину, бессильную перед Тобиасом. Ничего подобного. Это была ложь. Она могла действовать, могла изменить ход событий, вернуться в Чикаго, встать перед Атилой и сказать правду. Но выбрала свободу для него и заплатила за это ценой нашего будущего. Значит, всё произошедшее, это только её выбор. Сериз одна несёт эту вину. Не я, не кто-то другой, а только она сама. И всё же боль не утихает. Почему она живёт и растёт во мне, набирая вес и делая каждый вдох труднее? Почему от этого открытия не становится легче, почему оно не очищает, а давит, заполняет внутренности и делает удушающим каждый следующий шаг? — Грёбаная сука! — вскрикнул я и ударил кулаком по грязному снегу, смешанному с землёй. — Конченая тварь! Ты меня слышишь? Слышишь, Сериз?! Я сорвал лилии с могилы и разметал их в стороны. Цветы летели по плитам соседних могил, лепестки осыпались, стебли ломались. Встал на ноги и начал топтать их ботинками, швырять в грязь, засовывать в тающее месиво снега и земли. Затем поднял один букет и со злостью бросил его прямо на светло-серую плиту, размазывая по ней мокрую грязь. Воздух рвался наружу рывками, каждая новая попытка вдохнуть резала грудь, по лицу ударил жар. Я остановился, согнулся чуть в талии и, пошатываясь, удержался на ногах. — Больше всего на свете я жажду лишь одного… — мой голос был хриплым шёпотом, в котором скрежетал сдерживаемый безумием металл. — Чтобы это был я. Чтобы мои руки помнили тяжесть твоего бездыханного тела, а не его. Я бы с радостью прошёл через все шестнадцать лет ада с Тобиасом снова… только бы получить один шанс. Вернуться в тот день, в тот проклятый день. И на этот раз… — горло сжал спазм, слова рвались наружу с содранной кожей. — Клянусь, я бы не просто помог ему. Я бы сам довершил это. Я бы вложил в каждый удар всю ту боль, что терзала меня все эти годы. Всё, что угодно… Лишь бы чувствовать, как ломаются твои кости под моими руками. Лишь бы смыть свою боль твоей кровью.  Голос дрогнул. Разум уже знал, что я собирался сказать дальше, и это вызвало во мне волну оголтелого, ненавидящего гнева к собственной слабости, желание избить себя до беспамятства. Чтобы заглушить его, я прикусил внутреннюю щёку так сильно, что плоть надорвалась и по языку разлился горько-солёный привкус. Голова закружилась. Мне потребовался долгий, прерывистый вдох, пока тупая боль не перебила дрожь, а стыд не отступил, сдавленный волей. И только тогда продолжил: — Я отпускаю тебя! — слова вырвались наконец-то, сорвав с гортани ржавые оковы, что держала меня все эти годы. — Слышишь?! Я стираю тебя! И не за ложь, не за предательство и даже не за украденное детство… А потому что у меня не было матери! Её не было, Сериз! Ты была лишь мразью… Тенью, которую я по глупости принимал за родного человека… И сейчас эта тень исчезает. От меня. Отсюда. Навсегда! И моя вина наконец-то умрёт там, где ей и место… в прошлом, которого не было. С меня хватит. Грязный, потный, с ватными ногами и пустотой внутри, я доплелся до машины, с трудом усадив своё почти онемевшее тело за руль. Рычание мотора прозвучало кощунственно громко на фоне пугающей немоты кладбища. Я дал газу, стараясь быстрее оставить позади очертания Старого Пристанища, которые напоминали призраков. Сознание плыло, цепляясь за обрывки лиц, которые тут же тонули в пульсирующей боли. Виски отбивали удары, каждый из которых отзывался огненной волной в черепе. Мир распался на осколки, и я не могла собрать его воедино. Мне... нужно было... Срочно. Всего два выхода, оба спасительных и ужасных. Напиться. Напиться до беспамятства, до чёрной, бездонной ямы, где нет ни мыслей, ни боли. Просто рухнуть и не существовать до утра. Или... Или вонзить во что-то острое, чтобы физическая боль, сильная и чистая, перекрыла этот адский внутренний визг. Она хотя бы была реальной. Её можно было локализовать, понять, потрогать. Но хуже всего этого были голоса. Они вернулись. Не один, не два… целая толпа, сбившаяся в клубок дикого, неконтролируемого шума. Они кричали, смеялись сквозь слёзы, шептали что-то гадкое прямо в мозг. Их было так много, что они уже не были словами, а стали оглушительным гамом, белый шум безумия, жужжащий рой ос под черепной коробкой. Сплошное шипение, шуршание, из которого невозможно выцепить смысл. Я на мгновение закрыл глаза, впиваясь пальцами в руль, пытаясь через него удержаться за реальность. «Дыши… Просто дыши». Но ничего не помогало. Хаус только нарастал. До дома час. Целый час езды вдоль этой бесконечной трассы, мимо пролетающих фар, которые слепили, как осуждающие. Я лихорадочно соображал, почти не видя дороги: доехать? Запереться в четырёх стенах и надеяться, что они защитят? Или съехать прямо сейчас на обочину, заглушить двигатель и просто сидеть, зажав голову руками, в темноте, пока этот вихрь внутри не израсходует себя? Я чувствовал, ещё секунда, ещё один натиск этого гула в висках, и я просто взорвусь. Разорвусь на миллион частиц, которые разнесёт по этой проклятой дороге.  Да, там, у могилы Сериз, я сказал, что отпускаю её. Но, конечно, прекрасно осознавал, что это не случится так же быстро, как были произнесены эти слова. Это не похоже на щелчок выключателя или на то, чтобы перерезать верёвку одним резким движением. Нет. Мне потребуется время, и я отдаю себе отчёт, что этот процесс, вероятно, окажется куда сложнее и мучительнее, чем мне того хотелось бы. Но я знаю, что он неизбежен. Я знаю это потому, что ещё недавно не мог даже помыслить о таком. Я не мог вообразить, что когда-нибудь у меня хватит духу не просто подумать, но и произнести вслух: я не виноват. Я не сожалею о смерти своей матери, и больше ничего к ней не чувствую. Вернее, не то чтобы ничего… Я не испытываю к ней тех чувств, что полагается испытывать сыну. Мне не нужно, чтобы здесь присутствовало слово «любовь» или что-то, хоть отдалённо её напоминающее, та самая глубокая, нерушимая связь, что должна быть между матерью и ребёнком. Для этого просто нет названия. И теперь я с холодной, бесповоротной ясностью принимал тот факт, что этой связи больше не существует. Её нет, и я не желаю, чтобы она возникла вновь. Но разве это разрыв лишает меня связи с Атилой? Нет. Не лишает. Нисколько.  И среди этого хаоса, среди сотни разрывающих голосов, его образ внезапно заполнил собой всё моё сознание, вытеснив всё остальное. Атила Де’Лоренте. Мой отец. Эти слова отдались в висках глухим, невероятным эхом. Мой отец. Он не миф, не призрак из прошлого. Он настоящий. Он дышит. Он существует. И живёт со мной в одном городе. Нас разделяет всего двадцать миль, ничтожное, смехотворное расстояние, которое я мог бы проехать с закрытыми глазами. Всё это время… всё это время он был ближе, чем я мог себе вообразить. Пока я искал отца по всему свету, строил догадки, рисовал в воображении его лицо, он был здесь, в получасе езды, дышал тем же воздухом, смотрел на то же небо. И теперь, возвращаясь к сказанному Рафаэлем, перебирая в памяти каждую чудовищную деталь, я задаюсь одним вопросом: могу ли я винить Атилу во всём этом? Должен ли я? Да, мое нутро рвёт и крушит от желания найти виноватого. Хочу ли я возложить на него эту вину? Боже, конечно, хочу. Это было бы так просто. Но могу ли я, осознавая всё, что мне известно теперь? Нет, не могу. И как бы я ни жаждал сейчас ворваться к Атиле, вцепиться в воротник его рубашки, трясти и кричать в лицо, требуя ответов на все свои «почему» и «за что», я уверен, что это ничего не изменит. Это не вернёт потерянные годы. Не снимет ту каменную тяжесть с груди, что поселилась там много лет назад и стала частью меня.  Так чего же я хочу на самом деле? Чего я жду от всего этого? Что я должен сделать, чтобы… чтобы что? Чтобы наконец заглушить эту боль? Чтобы обрести покой? Я не знаю… Чёрт, я действительно не знаю. Хочу ли я прийти к Атиле и сказать: «Я твой сын»? Хочу ли я просто сесть в машину и уехать из этого проклятого города, чтобы никогда больше не возвращаться? Хочу ли я вырвать их фамилию из своей жизни, навсегда стереть её из памяти? Хочу ли я… вернуться на несколько часов назад, до встречи с Рафаэлем, и остаться в сладком неведении, не готовым к той правде, которую я так отчаянно жаждал узнать, но оказался абсолютно не готов принять? Я запутался. Я больше не понимаю, что правильно, а что нет. Грань между справедливостью и местью, между правдой и болью, стёрлась до основания. И от этой потерянности мне физически плохо. Тошнотворно, ужасно, невыносимо плохо. И я чувствую себя таким… Таким бесконечно одиноким в этой всепоглощающей боли. Так одиноко, что, кажется, впервые в жизни я испытываю к себе нечто, отдаленно напоминающее жалость. Но не ту, что заставляет сжимать кулаки от злости на самого себя. Не ту, что выворачивает душу наизнанку в попытках себя высмеять и принизить. Не ту, что шепчет тебе на ухо о том, что ты заслужил каждое свое унижение. А другую. Горькую, щемящую, пронзительную до самой глубины души. Ту, что разбивает сердце от осознания всей несправедливости случившегося. Жалость к тому маленькому мальчишке, который жил в аду, созданном руками женщины, называвшей себя его матерью. И мне так безумно жаль его, так хочется вернуть всё назад и спасти… Обнять и забрать оттуда, сделать больше, чем позволяли силы и разум, лишь бы изменить то, что уже не исправить. И Тобиас… Стоило вспомнить отчима, как меня охватило неприятное открытие: ненависть к нему куда-то исчезла. Я почти с тревогой понял, что больше не держу на него прежней злобы. Не потому, что он прощён, а потому, что его вина растворилась в общем котле нашего коллективного падения. Тобиас был не заложником, а добровольным палачом, прекрасно осознававшим цену своих действий. Мужчина шёл по головам, руководствуясь не любовью, а жаждой обладания. Да, он был плохим человеком. Но он не был единственным. И винить его одного, значит не видеть всей картины. Всего этого сговора молчаливых соучастников, где каждый внёс свой вклад в крушение моей жизни. Рядом с ним стояли другие основатели моего ада. Тобиас не дотягивает даже до уровня материнского подлого эгоизма и Атилы с его трусливой, удобной слепотой. Три грёбаных года он жил в рядом с женой, которую не любил, и всё это время изменял ей с Сериз, прикрываясь тем, что якобы она сама его просила не рушить семью. Но какое это оправдание, если Атила сам не решился сделать выбор? Эта слабость была его единственным решением.  Помимо этого, была ещё и Эсме. Женщина, чья любовь выродилась в одержимость, жадно требующую всего и сразу. Её преступления были рождённые не холодным расчётом, а извращённой, больной ревностью, которая требовала владеть и контролировать, не оставляя места ни для кого. Но если вдуматься, имею ли я право винить её во всех этих чудовищных поступках? Я уже сам не знаю. Ведь в основе всего лежала она: обычная женщина, как и моя мать, которая просто любила. Всё, чего хотела Эсме, это быть рядом со своим мужем, отцом их детей, человеком, с которым прожила бок о бок долгие годы. А потом появилась другая. Возможно, более красивая, молодая, озорная. Что должна была чувствовать Эсме, видя, как мужчина, которому она посвятила жизнь, готов променять её на другую? Конечно, в ней проснулось то самое чувство, тот самый гнев, то самое отчаянное желание любой ценой удержать его рядом, заставить остаться, заставить любить только себя. И, наверное, я мог бы закрыть глаза на многое, потому что все они в той или иной мере были ужасны. Даже если списать всё на любовь, то выходит, что каждый из них действовал под влиянием её изуродованного облика. Но могу ли я винить Эсме за то, что она лишила ребёнка отца? Неважно, от какой женщины он был рождён… Да, могу. И я имею на это полное право. Ведь именно она солгала Атиле, именно она скрыла от него правду, именно она инсценировала самоубийство Сериз. И даже если бы я попытался представить, что всё это было лишь отчаянной попыткой удержать семью от распада, то всё равно оставался ещё один поступок, которому нет и не может быть оправдания: после всего, что уже лежало на её руках, Эсме послала человека, чтобы навсегда избавиться от Сериз. Она хотела отнять у моей матери жизнь, пока та ещё носила меня под сердцем… Всё свелось к одному: мои шаги в мрак были начертаны её рукой. Эсме, та женщина, что обрекла меня на эту изломанную, тёмную судьбу. И сквозь этот водоворот имён, судеб, переплетённых нитей предательства и лжи, сквозь полную потерю самого смысла слова «вина», меня осенило. Осенило с такой внезапной и леденящей ясностью, что по телу пробежала судорога, а в ушах зазвенела абсолютная тишина, в которой замолкли даже голоса. Если Атила мой отец, то Кросман… Кросман был моим сводным братом. И это я свёл счёты с его жизнью. Мои руки, мой гнев, моя слепая месть оборвали жизнь человека, связанного со мной кровью. Я убил своего брата… УБИЛ СВОЕГО БРАТА. Мир сузился до размеров салона машины, зажав меня в ловушке из собственных мыслей. Больше не было сил. Ни на злость, ни на отрицание, ни на то, чтобы просто дышать. Я был до предела истощён этой жизнью, этими бесконечными преградами, этими отправляющая тайнами, которые разъедали во мне остатки последних сил. Я устал от самого себя, от того, что ношу в себе. И в тот миг я не хотел ничего, кроме одного: исчезнуть. Чтобы эта адская боль внутри наконец испарилась, обратилась в ничто. Чтобы этот груз в груди рассыпалась в прах. А лучше всего, чтобы я исчез вместе с ней, потому что я больше не видел способа это вынести. Не знал, как примириться с этим. Как жить с этим знанием. Сознание затуманилось. Руки сами собой выкрутили руль, съехав на обочину. Глухой стук колёс о грунт отозвался в полной неподвижности машины. Я распахнул дверь, впуская в салон колкий поток ночи. Не заглушая двигатель, уронил голову на руль и просто сидел, судорожно втягивая в лёгкие воздух, пытаясь заглушить те тиски, что грозили поглотить меня целиком. Вскоре тело обмякло, лишилось костей. Голова кружилась всё сильнее, а в жилах текла одна только слабость. Я не чувствовал ничего, кроме вялости, отвращающей от любого движения. Сквозь плотно прикрытые веки едва просачивался тусклый свет от двери, почти не доставая до сознания. Но стоило чуть опустить голову вбок, прижавшись лбом к краю руля, как в глаз прорезался новый, ослепительный блик. С усилием поднял голову. Мысли путались, но первая всплыла предельно чётко: что за херня? Через мутное стекло я различил, как напротив, на обочину, плавно выехала ещё одна машина, и её фары полоснули по лобовому, выжигая глаза. Скрипнув зубами, оттолкнулся от сиденья и вывалился наружу. Ноги еле держали, тело шатало, я прикрыл ладонью лицо от невыносимого света и всматривался в приближающуюся тень. Я даже не успел понять, кто это и что происходит, как что-то с едва слышным визгом обрушилось прямо на голову. Мир в одно мгновение рассыпался, и я рухнул в непроглядную мглу.

***

Сознание возвращалось рывками. Ощущение, что кто-то крутил невидимый тумблер то в одну, то в другую сторону. Голова раскалывалась от ощущения, что в неё вбили огромный кол и оставили его торчать. В висках пульсировало, в горле стояла жгучая сухость, язык прилип к нёбу. Запястье ныло тупой, тянущей болью, я попробовал пошевелить рукой и понял, что она перетянута верёвкой. Ноги тоже стянуты между собой, спина упиралась в жёсткую спинку стула. С усилием открыв глаза, я понял, что нахожусь в каком-то складе. Полупустое, мёртвое пространство с потолком метров десять, может, выше. Сверху длинные ряды окон, сквозь которые пробивалась лишь тьма ночи, и редкий свет высоких фонарей выхватывал куски пространства. Слабы электрический отсвет ложился пятнами на бетонный пол, освещая часть помещения. А дальше уже тонула во мраке груда ящиков, кучи бочек и нескольких десятков металлические контейнеры, сбившиеся в нечто вроде лабиринта. Я сидел посреди этого «зала ожидания», как чёртов экспонат на показ. Рот был заклеен полосой скотча, и я даже усмехнулся про себя. Кажется, теперь я наконец понял, как себя чувствовали Эндрю и Джастин в подвале, когда я их так же красиво упаковал. Вот только тогда я был тем, кто задавал правила игры, а теперь, похоже, наоборот. Закон подлости. Медленно, с трудом, я попробовал расшатать стул, проверить верёвки. Грубая, жёсткая вязка не давала ни малейшего шанса высвободиться. Вопросы начали сыпаться в голове один за другим. Что это за место? Кто меня сюда притащил? И какого хрена вообще происходит? И тут где-то наверху раздался звук. Я дёрнул головой, насколько позволял скотч и верёвки, и заметил, что у склада есть второй этаж, или что-то вроде балкона, нависающего над основным помещением. По нему мелькнула тень, затем ещё одна. Несколько дверей уходили вглубь, и оттуда слышался ритм неторопливых шагов. Справа, из-за контейнеров, показалась металлическая лестница, ведущая вниз. Она пряталась в тени, и я сразу не заметил её. Теперь по ней кто-то спускался. Шаги отдавались звоном железа, шумно разносились по полупустому складу. Я затаил дыхание. Из-за контейнеров наконец вышел человек. Свет упал на его лицо, и мои глаза немного прищурились. Майкл. Отец Сарады вышел из тени так, что не оставалось сомнений, всё это было его личным владением. Взгляд карих глаз был спокойным, даже ленивым, но за этой холодной ровностью чувствовалась та самая власть, которая не нуждается в доказательствах. Он остановился на несколько метров ближе и, чуть склонив голову, произнёс с тихой насмешкой, как если бы обращаясь к старому знакомому, которого застал в нелепом положении: — А я как раз собирался проверить, не подох ли ты здесь. Начинаю подозревать, что Андре переусердствовал… Хотя я велел ему быть с тобой понежнее. Но, кажется, для него это уже профессиональная привычка.  Майкл говорил не спеша, как человек, уверенный, что каждая его пауза будет услышана и ощутима до последней секунды.  — Ты на него зла не держи, Хит. Он просто привык выполнять свою работу с чрезмерным усердием. Подойдя к ряду ящиков у стены, Майкл отодвинул несколько из них в сторону, достал складной стул и, небрежно держа его в руке, вернулся к середине зала. Тот с гулким скрежетом ударился ножками о бетон, звук расплескался по пустоте и осел в углах склада. Майкл аккуратно снял с себя чёрный пиджак и с особой заботой повесил его на спинку. Движения его оставались спокойными и точными, как у человека на сцене, где каждое действие имело особое значение. Галстук Майкл сдёрнул уже менее церемонно, одним ловким движением, и отшвырнул в сторону, не глядя куда именно упадёт кусок ткани. На лице появилась тонкая ухмылка, и он пробросил негромко, с оттенком раздражения, но без особых эмоций: — Терпеть не могу эти чёртовы галстуки. Но сегодня была встреча, сам понимаешь, пришлось делать вид… Хотя, тебе ли знать как претворяться, правда? Майкл опустился на стул, чуть шире расставив ноги, и откинулся назад, обживаясь, как хозяин на собственной территории. Манжеты сорочки он освободил от запонок, маленькие детали тихо звякнули о пол и укатились в сторону. Следом снял с запястья часы и положил их под стул. Всё это напоминало личный ритуал, жест привычный и необходимый, прежде чем заняться делом. Ну, или мной. Здесь уже как вам больше нравится. Закатывая рукава, отец Сарады не торопился. И именно в этом отсутствии какой либо спешки было больше угрозы, чем в крике или оружии. Я невольно задержал взгляд на его запястье и заметил, как из-под ткани выглядывали татуировки. Сначала тонкие линии, напоминающие сухие ветви, тянущиеся вверх, затем строки. Много строк, набитые мелким каллиграфиическим шрифтом, напоминающей чей-то манифест или исповедь. Я почувствовал, как на секунду во мне промелькнуло удивление. Никогда не мог представить Майкла с татуировками, тем более с такими, полными какой-то скрытой истории. Он, видимо, заметив мой изучающий взгляд, чуть приподнял уголок губ, но ничего не сказал, оставив недосказанность висеть в воздухе, как новую ловушку. — Понимаю тебя, — Майкл чуть качнул головой, и в его голосе было то самое ленивое превосходство, от которого невольно сжимался желудок. — Наверное… охренеть как непривычно очнуться вот так. Неприятный сюрприз, да? Но не напрягайся, Хит. Всё проще, чем кажется. Мы просто по-дружески поболтаем, а потом я тебя отпущу. Ну, конечно... Чёрт возьми, я связан по рукам и ногам, рот заклеен, и нахожусь в каком-то забытом богом складе. Очень похоже на дружескую беседу. — А если разговор пойдет как надо, можем даже пропустить по стакану виски, — продолжил он, всё тем же добродушным тоном. — Что скажешь? Или хочешь предложить свои поправки к моему плану? Майкл неторопливо сунул руку в карман брюк, достал из пачки сигарету, прищурился, чиркнул зажигалкой. Кончик затлел оранжевым, он глубоко втянул дым, давая мне чётко понять: всё происходящее было обычным деловым вечером, а не какой-то подворотней, где решают счёты среди бетонных стен. — Я, знаешь, человек не из тех, кто легко идёт на компромиссы, — протянул Майкл, иронично выгнув бровь. — Но могу великодушно пообещать, что мы обойдёмся без рукоприкладства. Хотя, должен признаться, по отношению к моей дочери ты, мягко говоря, не блистал галантностью. Ох, чёрт... Вот оно что. Блядь. Кажется, я в полной, безоговорочной заднице. Ситуация из тех, где никакие уговоры не спасут. Сарада, мать её… зачем я только полез в эту яму? Она как ходячий магнит для проблем, и каждый раз этот он притягивает меня в дерьмо. И теперь я сижу тут, связанный как просроченный товар на складе, а её отец делает вид, что беседует со мной за чашкой чая. — Это ты Сараду так руками душил? — Майкл снова затянулся, дым мягко окутал пространство, вырываясь из его рта в тонкой вуалью. — Или это твоё фирменное обращение с женщинами? Хотя, нет… — он прищурился, склонив голову вбок. — Верёвкой это точно не было. Но следы… такие красноречивые. У тебя, Хит, похоже, хватка ещё та. Прямо как у настоящего мужика. Вот только вопрос: за что ты с ней так? Хороший вопрос, Майкл. Мне бы хотелось дать тебе исчерпывающий ответ, но, как ты помнишь, мой рот был заклеен внушительным количеством скотча. Ирония, конечно, не лишена изящества. Если отбросить шутки, то корень всего банален: я не справился. Я позволил слабости взять верх, клюнул на её нелепую, убаюкивающую ложь о том, что я не такой, как отчим. Слова Сарады должны были утешить, но сработали с точностью до наоборот. Потому что это была неправда, ведь я был в точности таким. Копия Тобиаса, хоть и отчаянно пытался убедить себя в обратном. И когда она озвучила эту сладкую ложь, то обнажила во мне ту самую гнетущую правду, которую я пытался подавить. Это не утешило, это взбесило. Гнев был мгновенным, всепоглощающим ядром, вышедшим из-под контроля. И я не мог ему противостоять. Мне не хватило сил даже на попытку. И вся эта ярость, вся кипящая ненависть, направленная внутрь себя, нашла свой выход в Сараде. Жалею ли я об этом? Нет, ни капли. Сделал бы я это снова? Чёрт возьми… Не знаю. Иногда единственная известная тебе реакция на боль, это причинить её кому-то другому. — Ну что же, приступим, — едва ли не поощряя, начал Майкл. — У меня для тебя небольшая викторина. Всего четыре несложных вопросов. Итак, готов? Первый: каким образом ты удостоился знакомства с моей дочерью. Второй: что вас двоих связывает? Третий: что именно произошло в кабинете? И, наконец, четвёртый, самый простой: где вы провели последующие сутки? Как видишь, Хит, ничего сложного. Правила прозрачны: на каждый вопрос даешь исчерпывающий и, что важно, правдивый ответ. После чего мы жмём друг другу руки, и ты получаешь свой пропуск на свободу.  Повисло молчание. В глазах Майкла плясала издевка, в уголках губ жила расслабленная насмешка. Он прекрасно осознавал, что делает, и получал удовольствие от своего превосходства. Майкл ждал ответа, вытягивал его из меня тягучей паузой, как кошка, которая играет с мышью перед тем, как перегрызть ей горло. А я… я не мог издать ни слова. Даже если бы и хотел. Внутри всё клокотало, мысли били током, слова уже собирались сорваться с языка, у меня было так много, что сказать… Но я был лишён этой возможности. Просто кусок плёнки, липкой и воняющей синтетикой, стал моей тюрьмой. Впервые за долгое время я ощутил себя по-настоящему обезоруженным. Ни голоса, ни рук, ни ног: только глаза, которыми я впивался в него, надеясь прожечь насквозь. Майкл, похоже, смаковал этот момент. В его позе, в неторопливых движениях было что-то подчеркнуто властное. Он открыто дал понять: я рулю этим местом, а ты, Хит, будешь гнить на своём месте, пока я не отпущу твои лёгкие. И именно это бесило сильнее всего. Не боль в запястьях, не пульсирующая адская мигрень после удара, а то, что меня загнали в угол и лишили главного оружия: слова. — Ну что, притих, Хит? — Майкл наклонился вперёд, локти уперлись в колени, сигарета зажата между зубов, а взгляд сверкал холодной игрой. — Я думал, у нас с тобой разговор честный, без этих театральных пауз. Мы же вроде договорились быть откровенными. Или ты из тех, кому нравится, когда каждое слово приходится насильно вытаскивать? Ты только скажи, и я устрою тебе настоящий допрос с пристрастием. Меня долго уговаривать не нужно. Тонкий намёк отца Сарады не требовал расшифровки. Майкл не просто развлекается монологами, он ждёт ответа. Ответа, которого я физически не мог дать. И если сейчас не заговорю, то следующая стадия: кулак в лицо или что-то похуже. Выбора у меня, конечно, не было. Сколько бы Майкл ни требовал, сколько бы ни сверлил меня этим взглядом, сказать я ничего не смогу. Что его абсолютно устраивало. Значит, остаётся только ждать, пока меня превратят в боксерскую грушу. И внутреннее чутьё твердило, что впереди меня ждёт ещё один затяжной «отпуск по болезни». К счастью, бесплатный медбрат живёт рядом, иначе я бы давно опустошил кошелёк на этих бесконечных процедурах. Виктору снова придётся накладывать швы и бинтовать всё, что ещё не развалилось. — Понял, — усмехнулся Майкл, выпуская дым в сторону. — Молчание знак согласия, — голос его звучал настолько удовлетворительно, что создавалось впечатление, будто мы с ним действительно достигли какого-то соглашения. — Отлично… Значит, мы с тобой наконец-то нашли общий язык, мистер Азра. Он неторопливо поднялся со стула. Его движения были обманчиво расслабленными, лишенными какой-либо явной угрозы. Сделав несколько шагов в мою сторону, Майкл остановился, занимая теперь всё пространство передо мной.  В этот момент во мне ещё теплилась глупая надежда, что всё останется словами, но она рухнуло, когда его кулак резко врезался мне в лицо. Боль вспыхнула мгновенно, как взрыв внутри черепа. Я даже вдохнуть не успел, как на меня обрушился второй удар, ещё сильнее и беспощаднее. Всё происходило так быстро, что я не успевал ни моргнуть, ни отшатнуться, ни выдохнуть воздух, который рвался наружу. Третий удар обрушился почти сразу, глухо, с хрустом, и я понял, что с моих губ не срывается ни крика, ни брани, только приглушённый стон, задавленный слоем скотча. Весь мой протест, вся злость, всё, что я хотел сказать, захлебнулось в этой липкой тишине, а Майкл точно наслаждался именно этим: моим молчанием, превращённым в оправдание его кулаков. Я попытался поднять глаза, но всё тщетно. Новый удар врезал в левую челюсть, от чего голова дёрнулась в сторону с непрочным щелчком шеи. Из носа тут же хлынула тёплая струя крови, залившая подбородок. Майкл рванул меня за волосы, силой выламывая голову вверх. Я бы, наверное, даже вскрикнул, если мог. Боль ворвалась в самое темя, туда, где уже пульсировала гематома от первого удара, который меня и вырубил.  Попытка вдоха превратилась в рванный хрип, стены склада перекосились и поплыли. Тело валилось в темноту, само, против воли.  Майкл наклонился, его пальцы впились в челюсть, сдирая кожу, и одним рвущим движением он сорвал со рта ленту скотча. Ожог прошёл прямо по губам. Он всё ещё сжимали моё лицо, заставляя смотреть прямо. Я чувствовал себя загнанным, обездвиженным, и в то же время странным образом осознавал, что именно этого Майкл и добивался. Моей абсолютной беспомощности. — Ну вот, наконец-то мы можем поговорить по-человечески, — сказал он, пристально вглядываясь в мои полузакрытые веки. — Правда, у тебя видок так себе, но ничего. Главное, что рот свободен. Так что давай, Хит, удиви меня. Можешь начинать с любого вопроса, мне не принципиально.  — Пошёл на хер, — сдавленно прохрипел я, чувствуя, как кровь собирается во рту. — О, вот это уже интереснее, — усмехнулся Майкл, и, отпустив мои волосы, легко хлопнул меня по щеке. — Времени у нас полно, а тебя, думаю, вряд ли кто ищет. — Да, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. — Прикончишь меня прямо сейчас или дотянешь до утра, особой разницы нет. Оплакивать меня некому, Аль Капоне. Так что доставай пушку или то, что у тебя там припрятано, и быстрее заканчивай этот спектакль, пока мне не стало скучно до тошноты. Выпустив струю едкого дыма прямо мне в лицо, Майкл швырнул окурок в сторону. Его губы растянулись в короткой, уверенной улыбке. — Ещё не время прощаться, — заверил он. Адреналин уже звенел в ушах, смешиваясь с привкусом крови и прохлады стен склада. Я чувствовал, как струйка крови с носа продолжала растекаться по губе. — Так ты не понял? — хрипло выдохнул я, собирая всю свою ненависть в одно слово. — На всякий случай, повторю: пошёл... Пространство на миг погасло, взорвавшись белыми искрами. Его костяшки неумолимо врезались мне в скулу. Очередная горячая волна боли разлилась по всему лицу, и я почувствовал, как под кожей тут же набухла тупая, ноющая сечка. Я качнулся в сторону. — Пош... — снова попытался выжать я, уже едва разбирая слов. Во рту было полно крови. Удар. На этот раз по брови. В висках засверлило, и предательская жидкость тут же залила правый глаз. Всё поплыло в красной пелене. Но я уже не мог остановиться. Эта фраза была единственным, что у меня осталось. Мой оплот. — Пошёл… — простонал я, сквозь захлёбывающуюся кровь, плюнув ей прямо перед ему под ноги. — На… Удар.  Майкл продолжал бить, а я цеплялся за каждую попытку закончить фразу. Это было чистое, животное упрямство. Мы оба сошли с ума: он в своем насилии, я в своей одержимости договорить. — Думаю, подошло время антракта, — выдохнул он, наконец отступив на несколько шагов назад и откинув немного влажные волосы назад.  Точка в первом акте представления поставлена. Я попытался открыть глаза, но усилия оказались напрасными. Правый глаз уже окончательно заплыл и превратился в чёрный комок боли, левый показывал мир так, что, казалось, между мной и реальностью натянули мутную плёнку. И всё же сквозь эту размытость я уловил фигуру Майкла. Он медленно придвинул стул, поставив его ближе ко мне. — Есть что сказать? — как ни в чём не бывало, продолжил он. — Может, у тебя всё же найдётся ответ хотя бы на один из моих вопросов. — Не имею… такого… желания, — пробормотал я, выплёвывая новую порцию крови на пол, пока её железный привкус разливался по языку. — Но, может, тебе стоило бы обратиться к собственной дочери… хотя нет, — я усмехнулся, и эта усмешка обожгла уголки губ, — раз уж ты отрабатываешь злость на мне, значит, и она тебя послала туда же. — Спорить не буду, — голос его оставался таким же ровным. — Сараду я всегда считал умной девочкой. Но, связавшись с тобой, она, похоже, растеряла остатки здравого смысла. Сердце в груди забилось слишком быстро, а мысли норовили сорваться в острую ярость.  — То есть для тебя «растерять остатки здравого смысла», это всего лишь не рассказать отцу то, что она имеет полное право держать при себе? Напомни, когда личная жизнь дочери стала твоим главным делом? Майкл чуть подался вперёд, и в его глазах мелькнул тот ледяной блеск, от которого можно не ждать ничего хорошего. — Моё главное дело, её безопасность. А ты, Хит, в этой истории помеха. — Так значит, моё присутствие настолько тебя тревожит, что ты готов выдать дочь замуж? Никогда бы не подумал, что я произвожу в вашей семье такой фурор. Я, конечно, понимал, что это неправда, но не мог удержаться от удовольствия позлить Майкла. А вместе с тем это давало крошечный шанс разглядеть правду: был ли их союз настоящим или весь этот брачный спектакль фальшивка. И хотя я сам не понимал, зачем мне это было нужно, отказаться от этой мысли я не мог. — Не льсти себе, Хит, — улыбнулся он. — Ты щенок, слишком громко лающий для своей силы. Но, признаюсь, в твоём укусе всё же есть острые зубы. — Ну всё, Майкл, ещё пара таких признаний, и я начну думать, что мы с тобой лучшие друзья. Хотя, может, я уже могу звать тебя Майк? Звучит теплее.  — Что произошло в кабинете? — взгляд его карих глаз мгновенно потемнел, и вся маска любезности спала. — А волшебное слово? — усмехнулся я, чувствуя, как сечка на скуле неприятно тянется вместе с улыбкой. Я ждал, что он разозлится, это было предсказуемо. Но я не ожидал, что он сменит цель. Несколько ударов подряд, и теперь Майкл сосредоточился на животе, а не на лице. Боль была другой: не зрелищной, не такой, что оставляет кровь на губах, а оглушительной, пронизывающей насквозь. Внутренности немели от каждого удара под дых, выжигали воздух из лёгких, а в боку пульсировала дикая боль. Каждый вдох давался с горечью во рту и резкой тянущей болью в рёбрах. В тот момент даже сломанный нос казался бы милостью. — Знаешь, — выдавил я, между судорожными вдохами, — ты говоришь, что у меня хватка хорошая, а у тебя… удары не промах. Может, как-нибудь поспарингуем? Что думаешь? Он хмыкнул, и в тоне проснулась ледяная нетерпимость.  — Думаю, тебе пора перестать нести херню и рассказать всё как есть. Слова пронзили так же, как и кулак. Я глотнул, почувствовав, как в груди что-то скручивается: не только физическая боль, но и раздражение, смешанное с грязной гордостью. Хотелось ответить ехидно, дерзко, поставить точку смехом, но лёгкие упорно напоминали о себе. И о том, что играть по его правилам пока не по мне.  — Мне вот интересно, — всё же попытался я, — когда ты с этой просьбой обратился к дочери, что она тебе ответила? Ну, то что послала, это ясно, а вот детали хотелось бы услышать. Семейные скандалы… это так чертовски занимательно, Майкл. — Ах да, вспомнил, — протянул он, небрежно отряхивая окровавленный рукав. — Ты за ужином так тепло отзывался о своём отчиме… Видимо, в вашей идиллии тебе и правда не хватало драмы, раз так тянет подглядывать в чужие семейные сцены. — Как мило, что ты не забыл об этом, — отметил я, не проявляя ни малейшего волнения. — У нас и правда царило полное умиротворение. Сплошная любовь, уважение, забота… такая приторная скука.  Я замялся, собираясь сменить разговор, но что-то внутри толкнуло меня: — Как думаешь, Майкл, если бы у меня был брат… хотя бы один… я бы почувствовал пустоту, оставшуюся после его ухода? Он старался держать лицо ровно, показывая, что ничто не способно было поколебать его спокойствие. Майкл мастерски скрывал любую слабость. Но под этим маской я уловил дрожь: лёгкий спазм вокруг глаз, едва заметное напряжение в уголках губ. Всего на долю секунды, и лицо Майкла вновь стало непоколебимым.   — Любишь цепляться за чужие трагедии? — Это просто любопытство, — я передёрнул плечами, и от этого движение в боку снова отозвалось болью. — Вы ведь, должно быть, были слишком близки, как бывает только у братьев. А потом в один миг всё исчезло. Навсегда... Тяжело, наверное, понимать, что был кто-то, с кем ты делил жизнь… а теперь всё, что от него осталось, это фотография в рамке.  — Ты всерьёз думаешь, что можешь задеть меня этим? — устало бросил он. — Я пережил куда больше, чем твои убогие попытки напомнить мне о прошлом. Ты не в силах пошатнуть то, что я давно принял. — Я бы почти поверил, если бы не видел, как тебя коробит при его упоминании. — Ты уверен, что вообще что-то видишь? В твоём-то положении картина должна быть очень размытая. — Ладно, это было действительно хорошо, — сквозь смешок признал я, ощущая странное удовлетворение. — И всё же я ведь верил словам прессы, что твой брат умер при несчастных обстоятельствах. Ну, знаешь, как это обычно бывает: нелепое падение со ступенек или захлебнулся в собственном джакузи. А после того налёта в отеле у меня закралась мысль: может, его убили те же люди, что хотели прикончить и твоего отца? Вы, Де’Лоренте, явно поднасрали там, где лучше было бы лизнуть сапог. — Твои домыслы мне не интересны, — отрезал Майкл, выпрямившись на стуле. — Ближе к делу: что произошло между тобой и Сарадой? — Я ведь тебе уже сказал… — Ну-ну, ты готов «умереть», — оборвал он, прищурившись. — И всё ради чего? Довольно игр, Хит. Ты не тот герой, который умирает ради чужой дочери. Выходит, только два варианта: либо ты врёшь, либо Сарада сломала что-то в твоей голове. Иначе зачем было её душить?  — Ошибаешься, если думаешь, что мои поступки вращаются вокруг неё.  — Если твои мотивы не связаны с моей дочерью, то объясни мне простую вещь: зачем ты терпишь побои? — Майк скривил губы, и в глазах мелькнуло откровенное непонимание от моего идиотизма. — Легче открыть рот и всё закончится. И он оказался прав. Совершенно прав. Какой в этом был смысл: сидеть и принимать удары, если можно было выложить правду? Рассказать то, что произошло, приправив историю дозой умаления, где-то притерев острые углы, но в целом сложив из фактов такую картину, что у него не оставалось бы выбора, кроме как поверить. Тогда, может быть, Майкл бы и отпустил бы меня. В голове это выглядело даже наивно, но аргументы редко живут на ровном месте: смерть слишком большая плата за молчание. Да, я душил его дочь, но она жива. Я спас его отца, пусть это и не было пафосным подвигом, но всё же спас. В этих деталях я видел надежду, почему-то в глубине был уверен, что Майкл не пойдёт до конца. И всё же что-то в меня тянуло назад, тихо шептало сомнение. Выходит, Сарада промолчала и скрыла всё, что между нами произошло. С её стороны, если смотреть глазами отца, никаких преступлений: она выполнила роль специалиста, сделала то, что и должна была. А я в этом сюжете выгляжу как сумасшедший клиент, псих, дошедший до предела, тот, кто покусился на жизнь бедной девушки. Почти убил. И всё равно Сарада промолчала. Вряд ли Майкл осмелился бы ударить дочь,  но, несомненно, давил, пытаясь вытянуть из неё правду. Сарада же не выдала ничего. Почему? Как объяснить её молчание, когда факты на лицо? Это была чистая самооборона: Сарада пострадавшая сторона, а я преступник по всем законам. Так что мешало ей сразу рассказать всё отцу? Ничего не понимаю. Интуиция подсказывала единственный вариант, и он был смешон. Но если уж искать оправдание, которое хоть отчасти могло бы объяснить подобный поступок, оно был таким: Сарада пыталась прикрыть меня. И звучало это так неправдоподобно, так нелепо с точки зрения обычного рассудка, что я вряд ли мог бы поверить этому всерьёз. Что ж, ну а теперь настал момент для предельной логики. Какой, в сущности, резон продолжать это терпеть? Участвовать в дешёвом фарсе, играть в эти игры, испытывать себя на выносливость? Это забавно, но все мои мысли снова и снова наматывают круги вокруг одного примитивного вывода: «он меня не убьёт». Любопытная форма утешения, не правда ли? Ставка на то, что твой потенциальный убийца окажется достаточно цивилизованным, чтобы просто припугнуть. Ирония жизни, однако, в её подлом чувстве юмора. Оно расцветает именно тогда, когда ты уже мысленно поставил на себе крест.  Ещё пару часов назад на Старом Пристанище я бы подписал на это согласие с лёгким сердцем. Любой самый нелепый исход был бы кстати: будь то внезапный обвал старой могильной плиты или метеорит размером с кулак, нашедший меня именно территории кладбища, я бы лишь отметил, что, наконец, Бог включился в процесс. Смерть тогда казалась не трагедией, а тихим санаторием, куда наконец-то перестают доставлять почту. Я бы ушёл на тот свет без единой жалобы. Но сейчас это внезапно чувство улетучилось.  Существование моё на этой земле, конечно, не фонтан радости, но мысль о том, чтобы умереть здесь, от рук Майкла, на этом проклятом складе, внезапно перестало казаться достойным финалом. Хотелось остаться. Оказалось, что жизнь, пусть и не ценна для меня, но слишком горделива, чтобы отдать её в чужие руки без последнего слова. — Я не собираюсь объяснять свои мотивы тебе или кому-то ещё, — если слышно проговорил я. — Ну, конечно. Ты ведь именно поэтому согласен, чтобы я снёс тебе ребра и проломил череп, лишь бы… не объяснять эти самые мотивы? — Майкл щёлкнул костяшками пальцев, не сводя с меня взгляд. — Считал, что ты смекалистый, Хит. В груди мельтешило что-то вроде решимости. Не громкой и благородной, скорее тихой и колкой. Но решимость, это тоже выбор. И я уже начала задумываться, ради чего я его делаю. — Почему я должен тебе верить? — спросил я, стараясь скрыть интерес. Майкл вскинул брови, явно удивлённый такой внезапной переменой тона. Он сцепил пальцы в замок и слегка наклонился вперёд, изучая меня взглядом. — А почему я должен тебе врать? — Может быть, потому что я причинил боль твоей дочери? — Так значит, ты всё же сделал это? — Я и не скрывал. Нужно было просто спросить прямо: Хит, ты душил мою дочь? И я бы сказал: да, Майкл, я сделал это, и… — я на мгновение замер, мысленно возвращаясь к тому дню, — почти убил её. Но она успела пырнуть меня ножницами, и тогда… ну, сам понимаешь, когда лезвие торчит в боку, довести начатое до конца не так просто. Он покачал головой, и в этом движении слышалось сомнение. — Сарада не могла этого сделать. — Когда тебя прижимают к стене, пытаясь лишить жизни, человек способен на гораздо большее. Инстинкт самосохранения, слышал о таком? — Продолжишь язвить, и посмотрим, как твой инстинкт самосохранения сработает на практике, — предупредил Майкл, и в голосе скользнула заметная угроза. Я едва сдержался, чтобы не усмехнуться. Если хочу выбраться отсюда живым, сарказм придётся отложить в сторону. — Почему ты сделал это?  Вот он, вопрос, на который у меня не было ответа. В голове метались всякие бредовые варианты, но ни один не подходил. Нужно было придумать что-то, во что Майкл смог бы легко поверить. А это почти невозможно. Он слишком умён, чтобы поддаться на мои обходные ходы. Чёрт, но и признаваться в слабостях я тоже не собирался. Хотя с учётом всех моих легенд про заботливого отчима, чистосердечное признание в том, что я солгал, вряд ли заставит Майкла поверить мне. — Понимаешь, — осторожно начал я, подбирая слова. — Всё случилось так быстро, что… я… Как бы сказать… Разозлился на её слова, и мы… начали спорить, ругаться, а потом… — замолчав, я поджал губы, надеясь, что Майкл сам додумает за меня, но он, похоже, не собирался этого делать. — Уже не помню, как это произошло, но… каким-то образом я оказался слишком близко и сделал то, что сделал. Дальше ты знаешь. — Хочешь сказать, — в тоне Майкла звучало искреннее недоумение, — ты был готов убить мою дочь… просто из-за слов? — Иногда слово бьёт сильнее, чем любое оружие. — Ты не похож на того, кого способны задеть слова. На человека, которого вообще хоть что-то способно задеть. — Я тоже раньше был уверен, что меня словами не пробьёшь, — хмыкнул я. — Но твоя дочь мозгоправ, а у этих ребят талант находить самые больные точки. — Для чего ты пошёл к ней в тот день? — Хотел попрощаться, — сорвалось у меня быстрее, чем я успел подумать. — На хрена? — Я ведь был её клиентом. И после ужина, когда узнал, что она уходит из практики, мне захотелось поблагодарить твою дочь за помощь. — Сарада утверждает, что у вас всего пара сеансов. И сразу такое «душевное родство»? Проклятье. — Чушь. — Чушь? — Майкл напрягся, глаза сузились. — Зачем ей врать?  — Откуда мне знать, зачем она это сказала? — пожал я плечами, стараясь сохранить безразличие. — Сеансов было куда больше.  — Хорошо, — медленно кивнул он. — Ты её начал душить, Сарада пырнула тебя. Что было дальше? Куда вы поехали? — В больницу, — поспешно выдал я. — В больницу? — в его голосе сквозила насмешка. — И как же вы объяснили медперсоналу ножницы, торчащие у тебя из живота? — Ладно, — выдохнул я, понимая, что зацепился. — Это не была больница. Я попросил её отвезти меня в дом одного человека. Моего знакомого доктора. — И где он живёт? — Извини, этого сказать не могу. Сам понимаешь, конфиденциальность, всё такое. Да и вообще, он здесь ни при чём. Просто человек, который вытянул меня из того света, ничего больше. — Не драматизируй, Хит, — Майкл качнул головой. — От удара ножницами в бок ещё никто не умирал. — Возможно, — согласился я, чувствуя, как всё тело ноет. — Но у меня был шанс стать первым рекордсменом. Майкл лишь фыркнул, поднялся со стула и принялся наматывать круги вокруг, напоминая хищника в клетке. — И ночь вы, соответственно, провели в доме у этого доктора? — Да, — выдавил я, уже понимая, куда он клонит. — Но вырубился я ещё в машине. Очнулся уже утром, так что подробностями похвастаться не могу. После этого мы сразу выехали обратно. — Давай подытожим, — произнёс Майкл, проверяя каждое слово на прочность. — Ты пришёл к Сараде, чтобы выразить ей свою… поддержку, как ты это называешь. Потом разговор незаметно скатился в перепалку, перепалка в ругань, а там и до покушения на её жизнь рукой оскорблённого клиента. Защищаясь, она вонзила в тебя ножницы, после чего вместо того чтобы спуститься к охране внизу, вы вдвоём отправились к твоему знакомому доктору. Тот тебя зашил, оказал первую помощь, вы оба спокойно переночевали у него под крышей и утром разъехались по домам. Я ничего не забыл? — Всё верно. — Получается, теперь я должен тебя отпустить? — Майкл подошёл ближе, уголок его рта чуть дрогнул, обозначив полуулыбку. — Было бы славно. — На самом деле убивать тебя я и не собирался, — продолжил он, глядя прямо в глаза. — Так, слегка проучить… сломать пару рёбер, если повезёт. Немного боли, щепотка пыток, чисто ради воспитательного эффекта. Но знаешь, сейчас мне даже жаль тебя, Хит. Сначала пуля ради моего отца, потом ножевое ранение от Сарады… Такое чувство, что вся моя семья приносит тебе одни неприятности. — Рад, что ты наконец это заметил, Майкл, — усмехнулся я, но ухмылка сошла с лица так же быстро, как появилась, когда я понял: он совсем не улыбается. — Я почти готов поверить… почти. Но уверен, что за твоей версией есть ещё детали, о которых ты предпочёл промолчать. — Я… — Как ты вышел на акции «Равики»? — вдруг спросил Майкл, неожиданно сменив тему. — Что значит как? — я изогнул бровь. — Самым обычным образом. У меня есть человек, который за это получает деньги: искать выгодные сделки, через своих людей выуживать нужную информацию, чтобы приумножать мой капитал. Вот он и узнал, что в компании освобождается место для партнёра. Сделка выглядела заманчивой, он сообщил мне и предложил назначить встречу. Тут никаких тайн. — И почему же ты не купил? — сунув руки в карманы, Майкл наклонился ближе, проверяя мою реакцию. — Потому что мне отказали, — бросил я, не скрывая раздражения. — Кто? — Фьюри Бандера. — Ты врёшь, это невозможно. — Что? — опешил я, едва не дёрнувшись на стуле. — Зачем мне врать? Спроси хоть у этого… Уайта… Человек Фьюри, он был там, всё слышал. Более того, парень сам охренел, когда Фьюри передумал продавать мне акции. — И тебе даже не было интересно, почему он так решил? — Ещё как было. Только Фьюри ничего объяснять не стал. Просто захлопнул сделку, и точка. Что я должен был делать? Бежать за ним до машины и выпрашивать объяснений? Майкл слегка кивнул, явно отмечая что-то про себя. — На открытие отеля ты был приглашён им же? — Да. — Зачем Фьюри было тебя приглашать? — Понятия не имею. Несколько долгих секунд Майкл сверлил меня взглядом, пытаясь вытащить ответ прямо изнутри. Потом внезапно рванулся вперёд и схватил меня за ворот куртки с такой силой, что я едва успел вдохнуть. — Ты, сука, кого здесь из себя возомнил?! — рявкнул он, и его голос отозвался эхом по всему складу. — Никого ты не знаешь, ничего не понимаешь. Хватит этих сказок, блядь! Иначе клянусь, я на твоём теле не оставлю живого места, ублюдок. — Я говорю, как есть, — прошипел я, слова рвались сквозь свист груди. — Если есть вопросы, спрашивай у Фьюри. Можешь убить меня прямо сейчас, но это ничего не поменяет, Майкл. Мне больше нечего сказать. — С отцом моим рядом ты тоже, значит, случайно оказался? Именно в тот чёртов момент, когда прозвучал выстрел? — процедил он, сдавливая мою челюсть. — Я просто вышел покурить, и Атила тоже оказался там. Он предложил мне сигарету, и тогда я увидел зелёную точку на его груди, — ответил я, вспоминая всё с полной отчётливостью. — А теперь главное признание, — мой голос стал спокойным и тёплым. — Всё, чего я хотел, чтобы твой отец просто свалил из террасы. Я сказал ему вернуться внутрь, едва успел взять за локоть… и тут раздался выстрел. Прямо в меня. И вот странно. Сейчас, когда я произнёс это вслух, где-то внутри защемило. Что-то холодное схватило за грудину, и мне вдруг захотелось сказать всю правду, без прикрас. Может, это похоть признания, а, возможно, желание снять с себя последнюю маску.  — И дальше началось то, что ты ждёшь услышать: думаешь, я рванулся спасать твоего отца? Стать великим героем, которого потом будут вспоминать за ужином? Да мне было насрать, Майкл, — едко выплюнул я, и эти слова прозвучали с полным омерзением. — Абсолютно похер, сдох бы твой старик там или нет. Его жизнь для меня ничего не значит. Впрочем, как и твоей дочери и всей вашей ёбаной семейке. Если бы можно было вернуться в тот вечер, я бы сделал всё, чтобы не мешать этому выстрелу. А ещё про тот день с Сарадой… больше всего жалею, что не придушил эту суку, когда была возможность… Удар пронзил мои лёгкие, когда кулак Майкла врезался прямо по корпусу. Воздух вырвало наружу слабым свистом, грудь скрутила судорога, и в следующую секунду ещё один удар смачно влепился мне в скулу. Голова мотнулась в сторону, зубы лязгнули, во рту сильнее расползся вкус металла. Ещё один кулак, но уже по носу, и глаза затопила полная, горящая пелена. Стул подо мной качнулся, задние ножки с треском соскочили по бетону, и я вместе с ним рухнул на пол. Всё тело взорвалось от боли, но Майкл даже не позволил опомниться. Тяжёлый ботинок врезался в рёбра, потом ещё раз, и снова, без передышки. Каждое попадание отзывалось хрустом, во мне что-то ломалось, и мир становился всё более красным и гулким. Следующая волна ударов накрывала меня от души. Он бил по животу, по груди, по лицу… где попало, лишь бы врезать сильнее. Я даже не пытался сопротивляться. Когда из меня пробился хрип, горло уже было полно крови, давящей на дыхание. Я захлёбывался ею, густой и противной, вырывающейся изо рта вместе с каждым рваным кашлем. Последнее, что я запомнил, прежде чем темнота сомкнулась, это капли крови, брызгавшие на холодный бетон, и ужасное, пронзающее убеждение, что Майкл меня забьёт до смерти, точно так же, как это было с матерью.