Траектория боли, которой мы стали

— Я не знала, что всё будет на улице, — шепчу я, когда мы спускаемся в гостиную и не обнаруживаем там ни души. Только за огромным панорамным окном мелькают тени, слышен приглушённый смех и звон бокалов. Отец останавливается рядом, бросает взгляд на окно, потом переводит его на меня с лёгкой усмешкой, которая прячется в уголках губ. — А ты шторы пореже задёргивай, — говорит он с той ленивой иронией. — Глядишь, будешь в курсе событий, а не проваливаться в матрицу каждый раз, как вырубаешь свет. Там, между прочим, целая жизнь происходит. Иногда даже интересная. Я фыркаю, но не нахожу что ответить, потому что Майкл прав. Мы выходим на веранду, и вечерний воздух окутывает нас вечерним теплом. Солнце уже почти село, спряталось за горизонт, оставив после себя нежную акварель заката. Его лучи больше не жгли, а лишь ласково касались кожи, и лаковый ветерок играл с моими волосами, которые я так старательно укладывала. Спускаясь по каменным ступенькам, я замираю на мгновение, поражённая открывшимся видом. Весь сад сиял огнями. Повсюду, куда ни кинь взгляд, горели фонари, высокие, на кованых ножках, они отбрасывали тёплый свет на дорожки. Дополнительные светильники были установлены прямо в газоне, подсвечивая кусты и деревья снизу, создавая сказочную атмосферу. А над главной аллеей протянулись гирлянды с мелкими лампочками, которые мерцали, словно звёзды, спустившиеся с небес. Их вид резанул по сердцу острой бритвой. Крыша. Тот вечер. Хит. Я прикусила щеку изнутри, до боли, заставляя себя подавить воспоминания, затолкать их в самый дальний угол сознания. Не сейчас… Отец, кажется, заметил мою заминку, но ничего не сказал, только чуть сжал мой локоть, поддерживая, напоминая, что я не одна. Мы продолжили спускаться, и я наконец смогла рассмотреть, как преобразился наш передний двор. Небольшие круглые столики на высоких ножках были расставлены группами: несколько около фонтана, который сегодня работал особенно торжественно, парочка у бассейна, гладкая поверхность которого отражала огни, создавая иллюзию второго, перевёрнутого мира. Чуть дальше, у самого зимнего сада, стояло ещё несколько столиков, и вот тут мой взгляд задержался дольше всего. Зимний сад блистал. Он всегда был красив, но сегодня, подсвеченный со всех сторон умело спрятанными лампами, выглядел просто волшебно. Сквозь стеклянные стены, разделённые изящными чёрными решётками, виднелись растения, которые при таком освещении казались нереальными, нарисованными. Сама форма сада напоминала огромную клетку для сказочной птицы: купол, уходящий вверх, к небу, с частой чёрной вязью переплётов. На крытой террасе, расположенной чуть выше основного сада, кипела работа. Приглашённые повара в белоснежных кителях колдовали над грилем и мангалами, распространяя вокруг умопомрачительные ароматы. Несколько официантов заканчивали последние штрихи, сервируя главный стол, и это зрелище заслуживало отдельного внимания. Огромный овальный стол из толстого, невероятно прозрачного стекла был накрыт с безупречным вкусом. Вдоль всей его длины тянулась изумрудная скатерть-дорожка, расшитая тонкими золотыми нитями. Свечи были повсюду: высокие, низкие, толстые и тонкие, они горели ровным, спокойным пламенем, отражаясь в стеклянной столешнице и создавая атмосферу, что стол парит в воздухе над целым морем огней. Салфетки из плотного бежевого льна были свернуты искусными конвертами и перевязаны тонкими изумрудными лентами. Блюда на белом фарфоре тонкой золотой каймой расположились в идеальном порядке, ожидая гостей. И всё это великолепие на фоне живой зелени, под открытым небом, в окружении огней и ароматов цветущего сада. Стулья, стоящие вокруг стола, были под стать. Прозрачное стекло на тонких ножках, с мягкими подушками изумрудного цвета, на которых вышивальщицы создали незамысловатые, но изящные линии из золотых нитей, повторяющие рисунок на скатерти. — Боже мой… — выдыхаю я, останавливаясь и не в силах отвести взгляд от этой красоты. Отец останавливается рядом, равнодушно оглядывает стол и коротко хмыкает. — Согласен. Мать сошла с ума. — Но как?.. — я поворачиваюсь к нему, не скрывая удивления. — Когда она успела? Мы же только сегодня… Я даже не… — Говорю же, — перебивает он, и в его глазах мелькает тень улыбки, — сошла с ума. Окончательно и бесповоротно. Диагноз: дизайнер-маньяк с безлимитной кредитной картой. Боюсь, это неизлечимо. — Ну пап! — я хватаю его за локоть, ощущая под пальцами тёплую кожу.  Сегодня он выбрал чёрную приталенную футболку-поло с аккуратным отложным воротником, которая открывала вид на татуировки, покрывающие его предплечья. В этом образе было что-то расслабленное, но одновременно властное. Майкл явно не старался произвести впечатление, он просто был собой, и этого хватало. — Ладно, — выдыхает отец, сдаваясь под моим напором. — Это и правда красиво. Эсме постаралась, я лишь подписал чеки. Я тихо смеюсь, и мы, наконец, под руку спускаемся с каменной лестницы в самую гущу вечера. Первым, кто оборачивается на наши шаги, оказывается Эй-Джей. Он стоит чуть поодаль, с бокалом в руке, явно не участвуя в разговоре взрослых, и смотрит на меня с тем выражением, которое я уже видела раньше: смесь восхищения и лёгкой растерянности. И я чувствую… ничего. Абсолютно ничего. Ни учащённого сердцебиения, ни смущения, ни даже раздражения. Просто ноль. Это ощущение было настолько необычным, таким непривычным, что на секунду я даже испугалась. Не умерло ли во мне всё окончательно? Но страх тут же сменился странным облегчением. Если мне всё равно, значит, играть будет проще. Никто не увидит на моём лице ничего, кроме той самой легенды, которую мы все здесь собрались поддерживать. — Сарада, — произносит Эй-Джей, и это звучит чуть невнятно, будто он не ожидал меня увидеть так близко и потерял дар речи. — Привет, — на моих губах появляется спокойная улыбка. Ровно настолько тёплая, чтобы не показаться холодной, и настолько сдержанная, чтобы не давать ложных надежд. — Привет… — эхом отзывается он. Я выпускаю локоть отца и делаю шаг к нему навстречу. Подхожу ближе, кладу ладонь ему на плечо и легко касаюсь губами его щеки. Коротко, по-дружески, без намёка на настоящую близость. — Выглядишь просто… — он сглатывает, подбирая слова, — великолепно. Потрясающе. — Спасибо, — усмехаюсь, и делаю шаг назад, возвращая дистанцию. — Где твой отец? — Вот и наша дорогая миссис Ланкастер! — раздаётся знакомый голос у меня за спиной, и я оборачиваюсь. Эйден старший приближается к нам с широкой улыбкой, которая у политиков всегда выглядит одинаково: уверенно, обаятельно, но с налётом профессиональной отточенности. — Пока ещё Де’Лоренте, Эйд, — бросает мой отец, переводя на него двусмысленный взгляд. В этом взгляде читалось всё: и напоминание о том, кто здесь настоящий хозяин положения, и тонкая насмешка над самоуверенностью Ланкастера, и предупреждение не забываться. — Ну знаешь, Майкл, — Эйден старший подходит ближе и по-свойски, почти фамильярно, приобнимает меня за спину, слегка похлопывая по лопаткам. — Две недели ничего не решают. Так что советую уже привыкать. Как считаешь, Сарада? Когда его ладонь ложится на мою спину, и внутри поднимается знакомая волна раздражения. Странное ощущение… Лично мне Эйден старший никогда ничего плохого не сделал, ни резкого слова, ни одного прямого удара, ни даже колкого взгляда. И всё же каждый раз рядом с ним во мне что-то невольно сжимается. Его сын, по крайней мере, казался проще, живее, человечнее. Хотя, возможно, это лишь удачно подобранная роль, а я просто недостаточно хорошо знаю ни одного из них. Я напоминаю себе, что здесь все играют, каждый тщательно отрепетировал свою версию себя, и ни один не настоящий. А потом спохватываюсь и с внутренней усмешкой напоминаю себе, что и сама ничем не лучше. Я играю вместе с ними. Тоже улыбаюсь чуть шире, чем хочется, говорю мягче, чем думаю, киваю в нужных местах. Это политика, выборы, правила просты и давно всем известны: будь удобной версией себя, даже если к подлинной это имеет весьма отдалённое отношение. Наверное, в этом нет ничего удивительного. Скорее наоборот, это стало нормой, неким обязательным дресс-кодом для души. И всё же, при всём этом понимании, при всей моей рациональности, Эйден старший по-прежнему вызывает во мне противоречивые, неприятно тянущие чувства, хоть и практически безупречно притворяется любезным мужчиной. — Почему бы и нет? — включаюсь в диалог с чуть кокетливой улыбкой. — Выходит, я уже могу называть вас папой, мистер Ланкастер? Он на секунду замирает, явно не ожидая такого подкола, а потом разражается громким, довольным смехом. — Давно пора, милая, — отвечает старшой, всё ещё посмеиваясь. — Давно пора. Мы с отцом на мгновение встречаемся взглядами. Он лишь выдаёт короткую, деловую полуулыбку, ту самую, которую я видела сотни раз. В ней нет тепла, только удовлетворение от того, что ситуация под контролем, и лёгкое одобрение моей игры. — Ну что, Майкл, — Эйден наконец убирает руку с моей спины и поворачивается к отцу, в его глазах мелькает что-то похожее на желание пощупать почву, проверить границы дозволенного, — а ты, я смотрю, решил сегодня сменить имидж? Где твои классические костюмы, за которые тебя так уважают в деловых кругах? Эта футболка, татуировки на виду... Прямо-таки бунтарский вечер, не ожидал. Он произносит это с добродушной улыбкой, но я слишком хорошо знаю этот тон: так всегда говорят люди, которые хотят казаться своими, но на самом деле прощупывают слабые места. Майкл отвечает ему взглядом, полным расслабленной невозмутимости, как если бы вопрос не стоил ни секунды внимания. Медленно поправляет рукав футболки, открывая ещё немного татуировок, и в его карих глазах загорается огонёк. Обычно перед тем, как кто-то оказывался в очень неловком положении. — Знаешь, Эйд, — голос отца звучит слишком ласково, — есть два типа людей. Одни надевают костюмы, чтобы казаться теми, кем не являются. Другие могут позволить себе выйти в футболке, потому что все и так знают, кто они, — отец делает крошечную паузу, и уголок его губ приподнимается в едва заметной усмешке. — Догадайся, к какому типу отношусь я. Эйден старший на секунду застывает, и я вижу, как его профессиональная улыбка даёт микроскопическую трещину. Эй-Джей переводит взгляд с отца на моего, явно чувствуя напряжение. А я мысленно аплодирую. Майкл только что в двух предложениях объяснил Ланкастеру, что тот может сколько угодно играть в большую политику, но настоящая власть не нуждается в декорациях. — Ха! — старший разражается смехом, чуть более надрывным, чем того требует ситуация. — Это классический Майкл, ничего не скажешь. Всегда умел поставить на место одной фразой.   Он хлопает отца по плечу, и этот жест выглядит чересчур наигранно, слишком по-свойски для человека, который только что получил щелчок по носу.  — Ладно-ладно, сдаюсь… Ты прав, как всегда. Просто непривычно видеть тебя в таком расслабленном образе. — Расслабленном? — отец приподнимает бровь, и в этом движении столько иронии, что мне становится почти жаль старшего. — Эйд, если бы я был расслаблен, мы бы сейчас не стояли здесь с бокалами в руках, обсуждая брачный контракт твоего сына и моей дочери. Расслабление, это роскошь, которую я не могу себе позволить, когда речь идёт о семье. Он говорит это абсолютно спокойно, но каждое слово ложится ровно, как кирпичи в стену. Эйден старший понимает, что его попытка подколоть Майкла обернулась против него самого, и теперь он вынужден отступать, сохраняя лицо. — Ну что ты сразу о контрактах, — старший взмахивает рукой, будто отмахиваясь от мухи, — мы здесь всё-таки почти родственники. Можно и повеселиться. Верно, Сарада? Он поворачивается ко мне, явно ища поддержки. — О, я только за, — улыбаюсь максимально невинно. — Ну, Эй-Джей, — теперь Эйден обращается к сыну, пытаясь перевести стрелки. — Что молчишь? Невеста вернулась, красавица, умница, а ты стоишь как истукан. Эй-Джей немного краснеет, и я замечаю его неловкость. — Я просто... не хотел мешать. Вы тут разговариваете... — Мешать? — отец перебивает, снова вступая в разговор. Я знаю этот тон, он даёт шанс, проверяет, есть ли у сына Ланкастера хоть капля характера. — Младший, если ты собираешься стать частью нашей семьи, запомни одну вещь: молчание здесь воспринимают как слабость. А слабых у нас не любят. Эйден старший напрягается, явно собираясь защитить сына, но я вижу, как Эй-Джей вдруг выпрямляется, собирается с духом и отвечает: — Я просто ждал подходящего момента, мистер Де’Лоренте… Чтобы сказать, что я очень рад видеть Сараду. И что сделаю всё, чтобы она чувствовала себя... комфортно. Отец смотрит на него пару секунд, оценивая, а затем коротко кивает. — Хороший ответ. Запомни этот момент, ты только что заработал пару очков в моих глазах.  — Ну что, может, присядем? — предлагает Эйден. — Ужин, я вижу, уже готов, а у меня после разговоров с тобой, Майкл, всегда аппетит разыгрывается. Знаешь, как говорят, стресс сжигает калории. — Не знал, — равнодушно отвечает отец, жестом приглашая всех к столу, — но если тебе так легче, Эйд, продолжай так думать. Я не против сжигать твои калории и дальше. Старший смеётся, но смех снова звучит натянуто, и я понимаю, что вечер обещает быть долгим. Отец вместе с Эйденом направляются к столу, уже втягиваясь в очередной разговор, но в этот момент Эй-Джей перехватывает меня под локоть и, незаметно для остальных, уводит в сторону. Мы сворачиваем к фонтану, где я узнаю знакомые лица из штаба, тех самых приближённых, которые всегда держатся чуть поодаль, но знают больше всех. По пути краем глаза замечаю у одной из скамеек, ближе всего к фонтану, молодую девушку. Примерно моего возраста, но с той редкой подачей, из-за которой взгляд невольно задерживается дольше, чем позволяет приличие. На ней узкие кожаные брюки, подчёркивающие каждую линию, и рубашка с завязками на талии, стянутыми так, что силуэт напоминает корсет. Короткая стрижка открывает шею и подчёркивает острые скулы, а яркие губы выглядят заявлением. Она держится уверенно, чуть вызывающе, но в этой уверенности нет наигранности. Скорее профессиональная привычка наблюдать, фиксировать, анализировать. Девушка явно не из тех, кто приходит на такие вечера ради шампанского и светских улыбок. Эй-Джей наклоняется ко мне, почти касаясь губами моего уха, и шепчет: — Это Киара. Та самая журналистка из издания, с которым мы договорились. Она будет писать статью про сегодняшний вечер и делать фотографии. Считай, наш главный летописец. Я киваю, продолжая разглядывать девушку. Киара словно чувствует мой взгляд, поворачивает голову и на секунду наши глаза встречаются. Она улыбается коротко, по-деловому, но в этой сдержанности проскальзывает тёплый, едва заметный оттенок дружелюбия.  — Она знает? — тихо спрашиваю я, не уточняя, о чём именно. Эй-Джей и так понимает. — Знает. Мы предоставили ей полную информацию. Про твою болезнь, операцию, реабилитацию. Она изучила все детали, чтобы статья была убедительной. Но... — Эй-Джей делает паузу, — Киара думает, что это правда. Я смотрю на него, приподнимая бровь. — То есть она не в курсе? Совсем? — Совсем, — подтверждает Эй-Джей. — И так будет лучше. Чем меньше людей знают правду, тем меньше шансов, что она выплывет наружу. Пусть считает, что пишет настоящую историю чудесного исцеления. Её искренность будет чувствоваться в тексте. Я перевожу взгляд обратно на Киару. Она уже отвернулась и что-то записывает в маленький блокнот, время от времени поднимая глаза на гостей. Интересно, что бы Киара сказала, если бы узнала, что вся эта красивая история с раком, операцией и героической борьбой, просто искусно сфабрикованная ложь ради политических очков. Наверное, её профессиональная гордость была бы уязвлена. А может, Киара бы просто пожала плечами и ответом, что в её работе главное, это хороший текст, а правда… понятие относительное. — И она действительно верит во всю эту историю? Про рак, операцию? Эй-Джей оборачивается, в его голубых глазах мелькает довольная усмешка. — Абсолютно. Мы предоставили ей все документы, выписки из больницы, даже контакты «лечащего врача», который подтвердит любую деталь. Киара провела собственное маленькое расследование и убедилась, что всё чисто, — он качнул головой с лёгким восхищением. — Знаешь, иногда люди так хотят верить в красивые истории, что даже не замечают, как становятся частью спектакля. — Значит, даже подкупное издание не знает, что оно подкупное? — уточняю я, пытаясь окончательно разобраться в этой многослойной конструкции лжи. — Именно, — кивает Эй-Джей. — Ты, главное, сама не запутайся. Держи легенду в голове и не отклоняйся. Для всех, кроме нашего узкого круга, ты девушка, победившая рак и вернувшаяся к счастливой жизни. Это единственная правда, которая имеет значение. Я молча киваю, но внутри меня что-то переворачивается. Вот она, реальность, в которой мне теперь предстоит жить. Где даже те, кто пишет обо мне, не знают настоящей правды. Где каждый комплимент, каждое слово восхищения построено на фундаменте лжи. И самое страшное, что я начинаю к этому привыкать. Мы наконец подходим к столику, за которым стоят трое. Их уверенность читается во всём, в прямых спинах, в спокойной, выверенной манере держаться, в тех едва уловимых деталях, которые безошибочно выдают людей, привыкших находиться в центре событий и контролировать происходящее. Миранда, Уилтон и Ноа. Миранда — пресс-секретарь предвыборного штаба Эйдена старшего, женщина лет тридцати пяти с идеальной укладкой и отточенными до автоматизма движениями. Она отвечает за все официальные заявления, за то, как кампания выглядит в глазах общественности, и у неё это получается блестяще. Говорят, Миранда способна превратить любой скандал в пиар-успех, а любую неудачу подать как стратегический ход. Уилтон — главный финансовый советник, мужчина в дорогом костюме, который сидит так, будто сшит прямо на нём. Он отвечает за потоки денег, за спонсоров, за то, чтобы кампания не просто существовала, а процветала. Его уважают и побаиваются одновременно, потому что за красивой улыбкой скрывается ум, способный просчитать любой бюджет до последнего цента. Ноа — молодой, но уже невероятно влиятельный политтехнолог, правая рука Эйдена в вопросах стратегии. Ему около тридцати, но он уже успел поработать на трёх губернаторов и одного сенатора. Его называют гением, хотя сам он отмахивается от таких эпитетов. Ноа отвечает за то, чтобы каждый шаг кандидата был выверен, слова взвешены, а любые встречи спланированы с точностью до секунды. Они одновременно оборачиваются, когда мы с Эй-Джеем приближаемся, и на их лицах появляются приветственные улыбки. Такие искренние, будто мы старые друзья, собравшиеся на семейный ужин. — Сарада! — Миранда первой протягивает руки, и я позволяю себя обнять, чувствуя лёгкий аромат её духов. — Как же мы рады тебя видеть! Ты просто светишься! — Спасибо, Миранда, — отвечаю я с улыбкой, стараясь, чтобы она выглядела достаточно естественной, особенно для Киары, которая, я уверена, следит за каждым нашим движением и, вероятно, даже за интонациями. — Выглядите потрясающе. Эта кампания определённо идёт вам на пользу. — Ох, если бы ты знала, сколько кофе мы выпили за эти месяцы, — смеётся она, но в её глазах мелькает тень усталости, которую Миранда тут же прячет за профессиональным оптимизмом. Уилтон пожимает мою руку чуть дольше, чем требуется, и в его глазах сквозит искреннее любопытство. — Рад видеть вас в добром здравии, мисс Де’Лоренте. Мы все очень переживали. Ваша история тронула многих. Честно говоря, я даже не ожидал такого резонанса. Он почти незаметно переводит взгляд в сторону Киары, и в этом коротком движении читается чёткий сигнал. — Жизнь вообще полна неожиданностей, — философски замечаю я, и мы обмениваемся понимающими улыбками. Каждый из нас знает, что стоит за этой историей, но никто не скажет об этом вслух. Ноа, как всегда, немногословен. Он просто кивает, протягивает руку и произносит: — Рад, что вы вернулись. — Я тоже рада быть здесь, — и в этом есть доля правды. В конце концов, здесь, в этой красивой клетке, у меня хотя бы есть цель. Есть ради чего играть. Мы перебрасываемся ещё несколькими фразами о погоде, о том, как красиво всё оформлено, о том, что завтрашняя статья обещает быть «легендарной». Всё легко, непринуждённо, словно мы действительно собрались просто поболтать в тёплый летний вечер. И в какой-то момент я ненадолго забываю, что это всё спектакль. — Простите, — говорю я, заметив краем глаза бабушку, стоящую чуть поодаль, — мне нужно ненадолго отлучиться. — Конечно-конечно, — Миранда машет рукой. — Мы ещё успеем поговорить. Вечер только начинается. Она стоит у самого края террасы, откуда открывается вид на весь сад, и наблюдает за происходящим с той особенной, свойственной только ей грацией. На ней платье цвета слоновой кости чуть ниже колена, украшенное мелкими жемчужинами по краям, и даже со спины бабушка выглядит по-королевски. — Бабушка! — восклицаю я, подходя ближе и касаясь её руки. — Это невероятно. Я даже не представляла, что можно превратить наш сад в такую сказку. Она оборачивается, и в её глазах светится удовлетворение, смешанное с лёгкой утомлённостью. — Сарада, если уж делать, то делать красиво. Ты же знаешь, я не умею иначе, — Эсме окидывает меня взглядом, одобрительно кивая. — А ты выглядишь... потрясающе. Этот образ тебе очень идёт. Белый и чёрный, как всегда выигрышно. — Это ты меня научила, — улыбаюсь я, и это чистая правда. — Спасибо тебе за всё это великолепие. Правда… Даже не верится, что всё это... для нас. Бабушка берёт меня под руку, и мы делаем несколько шагов вдоль террасы. — Для семьи, милая. Всё это только для семьи. И для твоего будущего, — замолкает на секунду, а затем шёпотом добавляет: — Как настроение? Держишься? — Стараюсь. Пока получается… вроде. — Умница. Я знала, что ты справишься, — Эсме сжимает мою ладонь. — Только не забывай, что за этой красивой картинкой существует и настоящая жизнь. И мы все здесь, чтобы поддержать тебя. Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает ком, но проглатываю его. — Кстати, а где дедушка? — спрашиваю я, оглядываясь по сторонам. — Я думала, он тоже спустится. Бабушка качает головой, и в её глазах мелькает тень беспокойства. — Он решил остаться у себя. Идёт на поправку, но такие шумные компании пока лучше избегать. Ему нужна тишина и покой, чтобы окончательно восстановиться. Не стоит перенапрягаться. — Понимаю, — вздыхаю я. — Обязательно зайду к нему после всего этого. — Это замечательная идея, — одобрительно кивает бабушка. — Он будет очень рад. Ты же знаешь, как он скучает по тебе. — Я тоже по нему скучаю, — говорю я, и это чистая правда. — Мы с ним ещё не успели толком поговорить после моего возвращения. — Успеете, — мягко говорит бабушка. — Всё успеете. А сейчас... — она переводит взгляд куда-то за моё плечо, и на её губах появляется лёгкая улыбка, — кажется, у нас гости. Я оборачиваюсь и вижу приближающихся Фьюри и Монику. Фьюри идёт чуть впереди, и уже за несколько шагов до нас на его лице расплывается та самая широченная улыбка, которую я помню с детства. Моника семенит следом, придерживая рукой длинные серьги, чтобы не слишком раскачивались в такт быстрым шагам. — Ох, мне это мерещится? — Фьюри всплёскивает руками, и его голос разносится по округе с той неподражаемой театральностью, которая всегда была его визитной карточкой. — Это же точно Сарада?.. Ну, та самая, дочь Майкла? Да не может быть! Нет, я отказываюсь верить своим глазам! Мы с бабушкой переглядываемся и разражаемся искренним смехом, который вырывается из нас одновременно, точно по команде. Господи, как же я скучала по этой дурацкой фирменной манере главного Бандера. Фьюри всегда умел создавать вокруг себя атмосферу праздника, даже когда и речи о каком-либо веселье не было. А сейчас, в этом море фальши и притворства, его искренность действует на меня как глоток свежего воздуха. Он заключает меня в крепкие объятия. В них столько силы и одновременно нежности, столько неподдельной радости, что мои глаза начинают предательски щипать.  — Дядя Фьюри, — смеюсь я сквозь подступившие слёзы, когда он наконец отпускает меня ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо, — ну конечно я! Кто же ещё это может быть? Ты что, меня забыл? — Забыть тебя? — он прижимает руку к сердцу, изображая смертельную обиду. — Деточка, как можно забыть ту, кто в пять лет заявила моей Монике, что она вырастет и выйдет за меня замуж, потому что я самый красивый мужчина на свете? — Я такого не говорила! — возмущаюсь я, краснея. — Говорила-говорила, — поддакивает Моника, наконец приближаясь и оттесняя мужа в сторону.  Мы обнимаемся с Моникой, и её объятия совсем другие: нежные, женские, пахнущие дорогой малиной . Она целует меня в обе щеки, придерживая ладонями моё лицо, и смотрит так, будто я действительно самое дорогое, что есть в её жизни. — Наконец-то ты дома, — говорит она тихо, но с такой теплотой, что у меня снова щиплет в носу. — Мы все снова вместе. Ты даже не представляешь, как мы скучали! Бабушка, наблюдающая за этой сценой с мягкой улыбкой, наконец вступает в разговор: — Моника, дорогая, если ты сейчас расплачешься, я тоже не выдержу. А у меня сегодня идеальный макияж, между прочим. — Ой, Эсме, вечно ты со своим макияжем! — отмахивается Моника, но смеётся. — Лучше посмотри на свою внучку. Это же произведение искусства. Сарада, девочка моя, дай я ещё раз на тебя посмотрю. Она отстраняется и окидывает меня восхищённым взглядом. — Боже, какие глаза... Ты сделала что-то особенное с макияжем? Этот зелёный цвет просто светится. И кожа… кожа как у младенца. Я смотрю на тебя и вспоминаю, какой ты была в шестнадцать, но сейчас ты ещё красивее. В тебе появилась какая-то... глубина, что ли. — Это называется взросление, — философски замечает бабушка. — И хорошая генетика, куда ж без неё. — Идеальная генетика, — поправляет Фьюри, снова притягивая меня к себе. — Дай-ка я тебя ещё раз обниму, пока Моника не отобрала. Я смеюсь и позволяю себя обнять. Он всегда был для меня кем-то вроде любимого сумасшедшего дядюшки, который появлялся на всех семейных праздниках с кучей подарков и дурацких шуток. — Ну всё-всё, — шутливо ворчит Моника, — хватит там прижиматься. А то Камелия сейчас увидит и начнёт ревновать своего дорогого папочку. Внутри всё резко замирает. Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле. Камелия. Я совсем забыла, что она будет здесь. И Роберт тоже… Фьюри, не замечая моего замешательства, оборачивается и кивает в сторону: — Да, кстати о птичках. Вон они, у бассейна. Роберт последние недели, кажется, другого имени и не знает, кроме твоего. А Камелия… О, это отдельная песня. «Как Сарада?», «Есть новости?», «Пап, ну ты же что-то скрываешь!». Я уже наизусть выучил её интонации. С утра до вечера, честное слово. Я киваю, натягивая на лицо улыбку, которая, надеюсь, выглядит естественно. — Да-да, конечно, — бормочу я. — Я тоже по ним скучала… Сейчас пойду. Я делаю шаг в направлении, которое указал Фьюри, и вижу их. Камелия и Роберт стоят чуть дальше, оба смотрят прямо на меня. Вернее, Роберт смотрит с такой открытой, сияющей радостью, что мне становится не по себе. Он уже делает шаг в мою сторону, готовый броситься навстречу. Камелия же мнётся на месте, и её язык тела говорит громче любых слов. Плечи слегка сведены, взгляд ускользает от меня под ноги, а пальцы нервно теребят край ткани платья. Тут не нужно быть специалистом по микровыражениям, чтобы понять, ей всё ещё стыдно. Очень это. И это даже забавно, потому что неуверенность совсем не в стиле Камелии. Впрочем, ничего удивительного. Некоторые решения имеют неприятное свойство возвращаться и вставать прямо перед тобой на светском приёме. Надо было думать заранее, прежде чем оказываться в постели с моим отцом. Я делаю ещё один шаг, и вдруг понимаю, что не могу. Не могу сейчас подойти к ним, не могу смотреть в глаза Роберту, не могу делать вид, что всё по-прежнему, когда внутри меня перевернулся целый мир. Они оба предали меня, и это не из тех ран, что затягиваются со временем. Я уже сейчас понимаю, что прощения для них во мне не найдётся. Мои глаза лихорадочно мечутся по сторонам в поисках спасения, в поисках любой возможности избежать этой встречи. И останавливаются на Аароне. Он стоит неподалёку от террасы, чуть в стороне от основного действия, прислонившись плечом к колонне. В одной руке у него бокал с чем-то тёмным, в другой телефон, на который он периодически поглядывает. Он выглядит отстранённым, скучающим, и в этом его равнодушии к происходящему я вижу своё вызволение. Роберт уже практически рядом, я замечаю его протянутые для объятий руки, слышу, как он произносит моё имя. И в этот момент резко сворачиваю в сторону, буквально выныриваю из зоны его досягаемости, и быстрым шагом направляюсь прямо к Аарону. — Если ты снова меня ненавидишь, — выпаливаю я, подлетая к Аарону и хватая его за локоть раньше, чем успеваю подумать, — пожалуйста, давай отсрочим продолжение нашей вражды до того, как все разойдутся. Я сейчас кого-нибудь убью! Честное слово... Он переводит взгляд с моего лица на пальцы, вцепившиеся в его рукав, и обратно. — Я… — Можно с тобой немного постоять? — перебиваю я, потому что он медлит, а у меня нет времени на паузы. — Прошу-прошу-прошу! Я больше никого здесь не выношу! А эти двое у бассейна меня сегодня точно добьют. Аарон смотрит на меня несколько долгих секунд, и я уже готовлюсь к привычному холодному пожатию плечами и фразе вроде «это не мои проблемы». Но вместо этого он лениво пожимает плечами. — Ладно. — О… правда? — мои брови ползут вверх. — То есть ты не прогонишь меня? Не скажешь, что я порчу твой образ загадочного одиночки, который презирает всех окружающих? — Сегодня… нет, — уолок его губ дёргается. — А теперь может быть отпустишь меня? — он кивает на мою руку. — А то я начинаю чувствовать себя трофеем. — Да, конечно… прости, — отдёргиваю ладонь и неловко улыбаюсь. — Спасибо. Аарон только хмыкает и делает глоток из стакана. Я замечаю тёмную жидкость и прищуриваюсь. — Кола? — И немного виски. Мы обмениваемся ухмылками.  — Можно и мне немного?  Аарон протягивает стакан. Я делаю глоток. Потом ещё один. И ещё. Опустошаю его полностью, горечь разливается по горлу. Да уж, это скорее виски с капелькой колы, чем наоборот. Ну и ладно. Даже лучше. — Эй! — доносится до меня. — Я туда виски подливал в тайне от всех на кухне, уже полчаса растягиваю, а ты просто… Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и вовремя вспоминаю до смешного нелепый этикет Де’Лоренте, по которому мы, двадцатипятилетние детишки, не можем нормально выпить за семейным ужином, потому что это, видите ли, неуважение к старшим. Господи, как же меня это раздражает. Это правило разрешает нам участвовать в разборках, мстить за убитых, решать чужие судьбы, но запрещает сделать глоток крепкого алкоголя, потому что это неприлично.  — Хочешь, я принесу нам что-нибудь выпить ночью? — выпаливаю я, не успев подумать. — Когда все будут спать. Аарон кривится. — Так себе затея. — И почему же? — Потому что это рискованно, — он без интереса обводит взглядом гостей. — Просыпаться с перегаром, когда бабушка встаёт в шесть утра и знает каждый угол в этом доме. Не самая умная стратегия. — И что? Мне плевать, — я ставлю стакан на столик рядом и скрещиваю руки на груди. — Да и к тому же, Аарон, нам много о чём надо поговорить. Я смотрю на него с многозначительным выражением, достаточно красноречивым, чтобы напомнить о его внезапной и крайне удобной смене курса в мою сторону. Перемены, безусловно, радуют. Но вместе с этой новой благосклонностью в комплекте идёт внушительный список вопросов, на которые он пока даже не попытался ответить. — Я заинтригован. — Серьёзно? — я заметно оживляюсь, уловив, что Аарон не отмахивается. — А ещё… — я запинаюсь, резко перевожу взгляд на Камелию и Роберта. — Я тебе такое расскажу… Ты… ты правда не готов. Это будет не просто сюрприз. Это из разряда «подожди, что?!». Я до сих пор не уверена, что сама это осознала. И, честно, после этого даже не знаю, что вообще способно тебя ещё больше удивить. — Ого, — Аарон не пытается скрыть удивление, и его брови непроизвольно приподнимаются. Он усмехается, а потом задумчиво щурится. — А можно небольшую подсказку? Это связано… с семейкой Ланкастеров? — Мимо, — протягиваю с лёгкой иронией. — Очень мимо. Речь пойдёт о людях, которые нам небезразличны, и о их… Ладно, не будем забегать вперёд. На этом всё, Аарон. Иначе ты просто потеряешь всякий интерес. Мне вдруг становится смешно. Сама не понимаю почему. Наверное, дело в том, что я стою рядом с ним и могу быть собой. Хотя бы несколько минут не фильтровать каждое слово, не играть, не притворяться. Такое забытое чувство. Всё в моей жизни изменилось за один день, причём произошло это самым болезненным образом, какой только можно представить. Но есть в этом и что-то хорошее. То, чего я меньше всего ожидала, но что меня невероятно радует. Та самая соломинка, за которую стоит держаться, чтобы не утонуть. Аарон. Я не знаю, сколько это продлится и к чему приведёт, но сейчас, в этом сумасшедшем вечере, он остаётся единственным настоящим. И если Камелия с Робертом выбрали свою сторону, то мы с ним будем сильнее. Пусть не так, как в детстве, с кучей невысказанных обид и долгих лет холода между нами, но Аарон здесь. Он не оттолкнул меня, не послал подальше, не спрятался за своей привычной маской равнодушия. И это даёт мне надежду. Надежду на то, что наша команда, которая когда-то была нерушимой, снова соберётся. Бабушка объявила сбор с такой торжественностью, будто приглашала нас не к ужину, а на подписание исторического договора. Гости потянулись к столу, и я с тоской заметила, что во главе уже восседает отец, а по правую руку от него устроился Эйден старший, который, судя по скорости поглощения еды, действительно умирал с голоду. Отец же делал вид, что ему безумно интересно общество этого человека, хотя по едва заметному напряжению в его бровях я читала: Майкл считает минуты до момента, когда можно будет сбежать. Но увы, мы все здесь заложники обстоятельств.  Мы с Аароном двинулись к столу, и я с удивлением обнаружила, что рассадка свободная, никаких табличек и указаний. Демократия, чтоб её. На это означало, что все ринулись занимать места, как на распродаже в черную пятницу. Отец, как истинный хозяин положения, оккупировал главу стола. Рядом с ним, по левую руку, уже примостился дядя Калум, оживлённо обсуждающий что-то с Фьюри. Дальше, как по накатанной, расположились бабушка с Моникой, а за ними тройка из штаба: Миранда, Уилтон и Ноа, которые, кажется, даже в неформальной обстановке умудрялись сидеть с видом, словно позируют для корпоративного фото. По правую сторону от отца, рядом с Эйденом, уже устроился Эй-Джей, оставив место подле себя пустующим. Логика подсказывала, что это место для меня. Дальше, за этим пустым стулом, я с ужасом обнаружила Роберта, а за ним Камелию. После неё стол обрывался паузой. Сразу за Камелией пустовало одно место, следующее за ним тоже было свободным, и именно оно находилось на самом конце, прямо напротив отца. Получалось, что после неё тянулась короткая цепочка из двух пустых стульев, замыкающая стол у его главы. Идеальная точка для бегства из этой душной компании. Но я так хотела, чтобы рядом со мной сел Аарон. Для этого кому то из нас пришлось бы оказаться возле Камелии, а при том накале, который искрил между нами троими, это выглядело настоящей пыткой. Причём для нас обоих. И, конечно, вселенной показалось, что давления недостаточно. К столу подошла Николь и с милой улыбкой, от которой хотелось застонать, опустилась рядом с Камелией. Остались всего два свободных стула. И вместе с ними стало ясно, что всё остальное уже решено за нас. Мы с Аароном переглянулись. В этом взгляде было наше общее прошлое, многолетнее отчуждение и внезапное перемирие, которое сейчас подвергалось жестокому испытанию. Он явно не горел желанием сидеть рядом с матерью, я с Робертом. Однако судьба, как всегда, решила посмеяться над нами. Мы одновременно тяжело выдохнули, и в этом вздохе было столько обречённости, что её можно было разлить по бокалам. Потом молча поплелись к столу, как осуждённые на казнь. Аарон с каменным лицом занял своё место. Я же опустилась на стул, который Эй-Джей галантно, даже слишком поспешно, отодвинул для меня. Интересно, кому из нас хуже? Ему, вынужденному сидеть рядом с матерью, которую он едва переносит. Или мне, разыгрывающей счастливую невесту возле Роберта, чья сестра спала с моим отцом. Точнее… когда-то спала. Формально это уже в прошлом. Прошлое вообще удивительно удобно звучит, даже стерильно. Жаль только, что одно воспоминание об этом прошлом поднимается к горлу тошнотворным комом. — Всё в порядке? — шёпотом интересуется Эй-Джей, наклоняясь ко мне. Я кивнула и, намеренно развернувшись всем корпусом, максимально демонстративно сосредоточила на нём всё своё внимание. Пусть Роберт с Камелией видит. Они сделали свой выбор, я сделаю свой. Краем глаза я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня с лёгким прищуром, и в этом взгляде читалось одобрение, смешанное с предупреждением: «Хорошо играешь. Но не забывай, что это только игра». О да, я помню. Мы ещё обязательно вернёмся к разговору о Камелии и Роберте. И тогда, папочка, тебе придётся выбирать, на чьей ты стороне. — А где Киара? — спросила я, оглядывая стол. Девушки нигде не было видно. — Она попросила разрешения остаться в доме, — объяснил Эй-Джей. — Приехал её фотограф из издания, они хотят быстро подготовить материал, перепечатать всё в электронный вид. Что-то срочное, видимо. Я кивнула. Что ж, даже к лучшему. Меньше свидетелей этой фальшивой идиллии. Хотя, подозреваю, они и так напишут то, что им заказали. Главное, чтобы ненароком не ляпнули чего лишнего. А то знаю я этих журналистов, вечно лезут не в своё дело. Но, видимо, это издание хорошо подкуплено, раз даже не пытается копать глубже. Или просто боится связываться с нашей семьёй. И то и другое меня вполне устраивает. За столом закипела светская беседа, если, конечно, можно назвать беседой этот бесконечный поток политического трепа, перемежающегося обсуждением выборов, конституции, республиканцев и демократов. Удивительно, но все присутствующие, как по мановению волшебной палочки, оказались ярыми республиканцами. Какое единодушие! Прямо-таки образцовая партийная ячейка. Я мысленно усмехнулась, припомнив свои собственные политические симпатии, которые уводили меня совсем в другую сторону. Но, разумеется, сейчас было не время и не место для подобных дискуссий. Моя задача молчать, улыбаться и делать вид, что мне ужасно интересно, как там проголосует колеблющийся округ. Самыми яркими персонажами этого политического балагана оказались дядя Калум и Фьюри. Они устроили настоящее соревнование по остроумию, перебрасываясь шутками с такой скоростью, что я искренне начала сомневаться, кто из них победит. Каждый старался перещеголять другого, и это было настолько забавно, что даже я пару раз не удержалась от смеха. Отец же, напротив, хранил молчание, изредка вставляя короткие, ничего не значащие фразы, чтобы обозначить своё присутствие. Было очевидно, что всё это действо навевает на него смертельную скуку, но долг обязывал делать хорошую мину при плохой игре. Я перебрасывалась ничего не значащими репликами с Эй-Джеем, поддерживая видимость непринуждённой беседы. Он был мил, предупредителен, но внутри у меня царила абсолютная пустота. Полная противоположность той буре эмоций, которую вызывал во мне другой человек. Что касается другой половины стола, в лице Роберта, Камелии и Аарона, то здесь царила совсем иная атмосфера. По их лицам можно было решить, что это похороны, а не семейный ужин. Роберт дважды пытался ко мне обратиться, что-то предложить, но я, не моргнув глазом, делала вид, что не слышу, полностью поглощённая разговором с Эй-Джеем. После третьей попытки он сдался и затих. По Аарону было видно, что мыслями он где-то далеко. Он лишь изредка ковырял вилкой в тарелке с отсутствующим видом. На Камелию я старалась не смотреть, но один единственный взгляд, брошенный украдкой, сказал мне всё: её тарелка была девственно чиста. Время тянулось ужасно долго. Час, может, больше. Наконец Фьюри с дядей Калумом поднялись, решив навестить дедушку. Минут через пять после их ухода появилась Габриэль и что-то шепнула Николь. Та мгновенно изменилась в лице и, извинившись, поспешила за ней. Дети, наверное. Тем временем Эйден старший, заметно захмелев, нёс какую-то околесицу про повышение налогов. Миранда, Уилтон и Ноа переглядывалась с таким видом, точно присутствовала при крушении «Титаника» и не знала, стоит ли прыгать за борт. Отец уже откровенно не слушал, только постукивал пальцами по столу, а Аарон, кажется, вообще впал в анабиоз. Вдруг раздалась вибрация. Роберт вытащил телефон из кармана джинсов и, бросив взгляд на экран, поспешно удалился. Мне ничего не оставалось, как наблюдать за Моникой и бабушкой. Если бы я повернула голову направо, то неминуемо встретилась бы глазами с Камелией. Поэтому я предпочла левую сторону. Бабушка и Моника с жаром обсуждали сад. Вернее, Моника рассыпалась в комплиментах, а бабушка благодарила её за садовника Арчибальда, которого, как выяснилось, рекомендовала именно Моника. Они говорили о цветах, о палисадниках, о планах на следующий год. И вдруг, когда Моника перечисляла варианты новых растений, я, сама не знаю зачем, встряла: — А почему бы не посадить лилии? Сказала и тут же мысленно дала себе подзатыльник. Лилии. Хит. Его мать. Проклятая ассоциация, которая выскочила наружу в самый неподходящий момент. Бабушка замерла. На её лице появилось такое искреннее недоумение, что можно было подумать: я предложила разбить посреди газона плантацию конопли. А потом уголки её губ едва заметно, но вполне отчётливо дрогнули и поползли вниз. В этом жесте читалось что-то среднее между раздражением и брезгливостью. — Ох, лилии! — воскликнула она с пренебрежительной интонацией. — Терпеть их не могу! Моника, не ожидавшая такого поворота, попыталась сгладить неловкость: — Но почему? Они же такие красивые, изысканные… — Нет, — отрезала бабушка. Голос её звучал мягко, но сталь в нём чувствовалась отчётливо. — Даже не предлагай. Лилии, это… не моё. Ужасно гадко.  Никогда не нравились! Я лишь кивнула, не рискнув возражать. Странная реакция, конечно. Раньше я не замечала за ней такой неприязни к цветам. Может, аллергия? Хотя вроде ничего подобного не было. Ладно, пустяки. В конце концов, у каждого свои причуды. Но размышлять об этом было некогда. Справа послышался тихий скрежет стула по каменной плитке, и я боковым зрением уловила движение. Камелия поднялась. Она не сказала ни слова, не посмотрела ни на кого, просто встала и ровной, спокойной походкой направилась к особняку. Никаких объяснений. Только прямая спина и плавный, размеренный шаг. Я невольно проводила её взглядом. На ней было чёрное кружевное платье, плотно облегающее фигуру и подчёркивающее безупречные линии. Французская длина, невесомые бретельки, похожие на ниточки. В районе груди кружево становилось ещё тоньше, почти прозрачным, создавая иллюзию отдельного изящного бюстгальтера. Светлые волосы небрежно собраны в пучок, из которого с двух сторон ниспадали удлинённые чёлки с лёгким завитком. Выглядела она, чёрт возьми, потрясающе. При всём моём желании ненавидеть её, отрицать этот факт было невозможно. Камелия была прекрасна. И от этого становилось только хуже. Прошло несколько минут. Мне показалось, что всего лишь мгновение, но когда я снова подняла глаза, то увидела, как отец поднимается из-за стола и, не говоря ни слова, направляется в ту же сторону, куда только что скрылась Камелия. У меня перехватило дыхание. Челюсть сжалась так сильно, что зубы противно скрипнули. Внутри всё закипело от ярости, готовой выплеснуться наружу. Мне захотелось закричать, ударить кого-то, разбить что-то, разорвать в клочья. Потому что я знала, с вероятностью. девяносто процентов, куда и зачем он пошёл. К ней. За ней. Я пыталась убедить себя, что это в прошлом, что после дня рождения Эй-Джея всё закончилось, что Майкл одумался. Но глубоко внутри понимала: ни черта не закончилось. Никогда и не прекращалось. Я заставила себя остаться, тянула время. Минута, другая, третья. Я сжимала кулаки под столом, стараясь дышать ровно. Бабушка и Моника всё щебетали о своих цветах, Эйден старший продолжал вещать про налоги, штаб его слушал с натянутыми улыбками. Эй-Джей что-то говорил мне, я кивала, не слыша ни слова. Ну нет… Я больше так не могла. Резко поднялась, Эй-Джей тут же обернулся, встревоженно вскинув брови. — Всё хорошо?  — Да-да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поищу папу… — Может, мне пойти с тобой? — он уже привстал. — Нет! — я выставила руку в останавливающем жесте. — Я быстро… Мне нужно кое-что спросить, я забыла... Это очень важно. Не переживай, я мигом. Потом можно будет сделать фото. — Хорошо, — кивнул Эй-Джей, хотя в глазах читалось сомнение. — Буду ждать. Я уже не слушала. Развернулась и почти бегом направилась к особняку. Проскочила террасу, влетела в холл, пересекла столовую и оказалась в длинном коридоре. Идти пришлось быстро, но внутренний компас вёл меня с удивительной точностью. Я сама не знала, куда именно направляюсь, но ноги несли меня вперёд, явно знали дорогу лучше головы. На повороте к кухне я резко затормозила, прислушиваясь. Сердце колотилось как сумасшедшее, готовое выпрыгнуть из груди и закричать раньше меня. Голоса доносились приглушённо, но я отчётливо различала каждое слово. — Ты совсем ничего не ела, — слова отца, пробивающиеся сквозь тишину коридора, звучали с той особенной интонацией, которую я ненавидела и любила одновременно. Смесь заботы и контроля. — С чего ты так решил? — ответ Камелии был мягким, чуть капризным. — Я поела… — Не ври, — отчеканил Майкл, и я прямо-таки увидела этот его взгляд, от которого невозможно спрятаться. — Я наблюдал за тобой весь ужин. Я закатила глаза так сильно, что они, должно быть, совершили полный оборот вокруг своей оси. Наблюдал он, надо же. Как мило. Просто сцена из дешёвого романа. Пауза. Молчание, в котором я слышала только собственное дыхание, которое старалась сделать максимально бесшумным. — Это из-за Сарады? — продолжил отец, и я напряглась. — Да. — Я ведь сказал тебе, что не стоит об этом переживать. Просто… — Но я не могу, Майк! — перебила она, и голос её окреп, наполнился отчаянием. — В том-то и дело! Я хочу её внимания, понимаешь? Хочу! Мне больно от того, что всё не может быть как раньше. Ага, конечно. И поэтому ты сейчас в моём доме, стоишь на моей кухне и трёшься рядом с моимотцом. Удивительно удачное совпадение. Ярость плескалась в животе, горячая и едкая. Чёрт, как же меня это бесило! — Я думала, мы поговорим, — надрывно произносит Камелия. — Я попрошу прощения, объяснюсь… Хоть как-то попытаюсь наладить диалог. Но Сарада даже не посмотрела на меня. Вообще никак… Словно меня не существует. То же самое с Робертом… — имя брата дрогнуло с её уст. — И все три месяца… — она всхлипнула снова, и теперь сомнений не оставалось: Камелия плакала. — Я действительно переживала за неё, клянусь. Мне было так тяжело… — Я знаю, детка. Детка? Он назвал её деткой?! Я не ослышалась? Меня сейчас просто вывернет на этот идеально вымытый пол. Детка... Это слово прозвучало с такой интимной мерзостью, что меня передёрнуло. — Просто дай ей время. Я уверен, всё наладится. — Ты ведь специально это говоришь, Майк… пытаешься меня успокоить, — в тоне Камелии звучала горькая усмешка сквозь слёзы. — Но проблема в том, что ничего уже не поможет. Сарада никогда меня не простит. Тебя ещё может. Ты её отец… глава этой семьи. У неё хотя бы есть причина попытаться. А вот я… я лишилась больше, чем просто подруги. Я потеряла сестру. Частичку себя… И это ужасно больно осознавать. Я застыла, прижавшись спиной к стене. Ком в горле вырос до размеров теннисного мяча. Слова Камелии… эти чёртовы слова, они проникли куда-то глубоко, в самую незащищённую часть меня. Сестра. Частичка себя. Я вспомнила, как мы болтали ночами напролёт, пока за окном не начинало светать. Как Камелия красила мне волосы в ванной и умудрилась перепачкать краской и раковину, и полотенца, и половину пола. Как мы примеряли её старые, совершенно нелепые платья перед выпускным, давясь от смеха и клянясь, что ни за что не выйдем из дома в таком виде. И ещё десятки таких мелочей. Дурацких, родных, смешных. Всего того, что незаметно копится годами и вдруг понимаешь, сколько всего между нами было за эти двадцать пять лет. Влага защипала глаза, и я прикусила внутреннюю щёку, заставляя себя не расплакаться. Нет. Я не имею права раскисать. Камелия сама выбрала этот путь. — Ну а как же я? — тон отца изменился, в нём появилась та самая самодовольная ироничная нотка. — Ты забыла, что главный человек в твоей жизни стоит прямо перед тобой? Что-то не вижу радости на твоём лице, мисс Бандера. Я услышала, как Камелия тихо, почти удивлённо выдохнула. А потом рассмеялась. И это, честно говоря, было невыносимо. Её смех был лёгким, журчащим, тем самым, который я помнила с лучших времён. — Ты в своё репертуаре, Майкл Де’Лоренте, — кокетливо протянула Камелия. — Утешаешь меня, а сам… Ты специально переводишь разговор? — А ты предпочла бы дальше плакать? — усмехнулся отец. — Мне казалось, я предлагаю более приятную альтернативу. — И что же ты предлагаешь? — промурлыкала она. — Например, перестать терзаться тем, что не можешь изменить, и подумать о том, что можешь, — он говорил медленно, с расстановкой, и каждое его слово сочилось той самой уверенностью, которая всегда действовала на женщин безотказно. — Я здесь, прямо перед тобой. Неужели этого недостаточно? — Ты слишком самоуверен, Майк, — заявила Камелия, и я прямо-таки увидела, как она склонила голову набок, глядя на него из-под своих идеальных ресниц. — Думаешь, одного твоего присутствия достаточно, чтобы я забыла обо всех своих печалях? — Думаю, что моё присутствие, это отличное начало, — парировал отец. — А дальше я могу приложить усилия, чтобы убедить тебя. — Какие же усилия ты готов приложить? — прошептала она. — Какие же усилия я готов приложить? — задумчиво повторил он её вопрос. — Например, напомнить тебе, кто ты есть. — Майк…  А потом я услышала это. Сначала тихий, приглушённый звук поцелуя, от которого у меня внутри всё подкосилось. Камелия что-то прошептала, но слова утонули в следующем поцелуе, более глубоком и настойчивом. Я слышала, как изменилось её дыхание, оно стало прерывистым, частым, с лёгкими всхлипами, которые не имели ничего общего со слезами. Отец что-то пробормотал, я не разобрала слов, только низкий вибрирующий звук его голоса. И в ответ приглушённый стон Камелии, но от этого не менее откровенный. Звук поцелуя стал громче, я явственно различала эти влажные прикосновения губ, перемежающиеся с тяжёлым дыханием. — Подожди… — пролепетала Камелия куда-то в паузе между поцелуями.  — Не хочу ждать, — ответил он глухо, и я услышала, как зашуршала ткань одежды. — Не могу больше… Ещё один долгий поцелуй, сопровождаемый теми самыми гортанными звуками, от которых у меня сводило скулы. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Мне хотелось закричать, ворваться туда, разорвать эту идиллию. Но я стояла, приросшая к месту, и слушала, как отец разливается соловьём перед девушкой, которая ещё минуту назад рыдала о потере моей дружбы. — Я люблю, когда ты так говоришь, — игриво тянет Камелия. — Когда забываешь быть тем грозным боссом и становишься… просто моим. — Твоим, — подтвердил отец. — Всегда твоим, детка. Даже когда ты злишь меня своими сомнениями. — Я не сомневаюсь в тебе… Я сомневаюсь в себе. В том, что достойна такого… такого мужчину. Ты Майкл Де’Лоренте. А я… — Если ты ещё раз скажешь, что недостойна, я докажу тебе обратное, — перебил он, но не грубо, а с той особенной нежностью, от которой у неё, судя по всему, подкашивались колени. — Прямо здесь. Камелия довольно засмеялась. — О, я не сомневаюсь в твоих методах убеждения. Они, знаешь ли, очень… действенные. — Проверено?  — Неоднократно… И каждый раз хочется снова. Звук нового поцелуя.  — Знаешь, в чём твоя главная проблема, Майкл Де’Лоренте?  — Просвети меня. — Ты слишком привык контролировать всё вокруг. Думаешь, что можешь просчитать любой сценарий. — И что? — в его голосе появился интерес. — Я ошибаюсь? — Только в одном: ты никогда не сможешь просчитать, как сильно я тебя люблю. Это не поддаётся никакой логике. — Рискованно, — прокомментировал отец, и я прямо-таки увидела эту его ухмылку. — Очень, — легко согласилась Камелия. — Но ты же любишь риск. — Люблю, — признал он. — Особенно когда она так красиво выглядит. И тебя…  — Что именно меня? — перебила Камелия с игривым вызовом.  — Люблю, — в полтона сказал Майкл, и в его признании было столько искренности, что мне захотелось провалиться сквозь этот особняк. — Скажи это ещё, — произнесла она с неподдельной мольбой. — Пожалуйста… Я хочу услышать это снова. Ещё раз… Только один раз. — Что именно? — отец нарочно дразнил её, растягивая слова. — Ну Майк! — возмутилась Камелия, и я услышала характерный шлепок, она явно хлопнула его по плечу или по груди. — Ты издеваешься, да? — Ладно, — тепло рассмеялся он. — Сдаюсь. Я тебя люблю, детка. Очень. Довольна? — Не совсем, — хмыкает Камелия. — Хочу… — продолжила она, но я больше не могла это слушать. Медленно, стараясь не издавать ни звука, отступила назад, в тень коридора. Каждый шаг давался с трудом, ноги налились свинцом. В голове билась одна мысль: он выбрал её. Мой отец, который клялся мне в вечной любви, обещал, что всё будет хорошо, говорил, что я для него важнее всего в этом мире, что семья для него на первом месте, что мы всегда одно целое. А теперь он стоял на кухне и целовал девушку, которая разрушила нашу дружбу. Слёзы всё-таки потекли, предательские, злые. Я вытерла их тыльной стороной ладони, стараясь не размазать тушь по щеке. Нет. Я не буду плакать. Не из-за них. Я соберусь, вернусь к столу и буду улыбаться, потому что это единственное, что я могу сейчас контролировать, это своё лицо.  Глубокий вдох. Ещё один… Я справлюсь.

***

Я лежала на кровати, и внутри меня бушевал такой смерч, что ещё немного, и я просто разорвусь на части. Два желания раздирали меня в клочья, и каждое было сильнее предыдущего. Первое заключалось в том, чтобы провалиться в сон как можно быстрее, надеясь, что подсознание сжалится надо мной и подарит встречу с Хитом во сне. Чтобы хотя бы в иллюзии, в этом жалком суррогате реальности ощутить его тепло, увидеть эти тёмно-серые глаза, прикоснуться к его лицу, вдохнуть запах ириса и лайма, который навсегда въелся в мои лёгкие. Вспомнить, каково это, быть в его руках, чувствовать себя нужной. И второе желание, которое кричало во мне так же громко, как и первое. Заключалось оно в том, что я отчаянно не хотела думать о нём. Совсем. Ни секунды. Потому что каждая мысль о Хите становилась ножом в сердце, новой порцией боли, осознанием того, что всё, что у меня было, рассыпалось в прах. Но я не могла не думать. Я нуждалась в нём больше всего на свете и ненавидела себя за это желание с такой силой, что хотелось выдрать из груди сердце, чтобы оно перестало так неумолимо биться при одном только его имени. Даже сейчас, после всего, что случилось этим вечером. После того, что я услышала на кухне, признания отца, её голоса, этих отвратительных звуков, которые до сих пор стояли в ушах. Часть меня кипела от ярости к отцу, к Камелии, ко всей этой ситуации. Но мысли всё равно, как преданные псы, возвращались к нему. К Хиту. К моему личному наказанию, к моей самой сладкой и самой страшной ошибке. Вернувшись в гостиную, еле унеся ноги от кухни, в дом как раз входил Эй-Джей. Мы столкнулись прямо в дверях, и мне каким-то чудом удалось сделать невозможное. Он ничего не заметил. Ни моей растерянности, которая, должно быть, читалась на лице огромными буквами, ни беспокойства, ни этих чёртовых дорожек от слёз, которые я спешно вытирала по дороге. Эй-Джей просто улыбнулся и сообщил, что Киара уже ждёт нас для фотосессии в зимнем саду. Идея оказалась на удивление удачной. Мы сделали несколько кадров на фоне подсвеченных растений. Киара задавала короткие, простые вопросы из тех, на которые обычно отвечают не задумываясь. О моём самочувствии после болезни, о планах на будущее, о том, как складываются наши отношения с Эй-Джеем. Иногда я всё же на секунду запиналась, и в такие моменты он сразу подхватывал разговор. Эй-Джей легко брал слово, продолжал мысль за меня, добавлял какие-то детали, говорил уверенно и так естественно, что со стороны всё выглядело безупречно. А потом он вдруг, всё с той же сияющей улыбкой, повернулся к камере и объявил, что наша свадьба состоится совсем скоро. Точную дату мы, по его словам, сообщим на благотворительном вечера в эти выходные. О существовании этого мероприятия, разумеется, я до этой секунды не знала ровным счётом ничего. Я кивала, соглашалась, сжимала его руку и чувствовала, как внутри меня всё кричит. Я понятия не имела об этом. Просто очередной сюрприз от любящих родственников. Но я улыбалась. Отыгрывала последние минуты своей сегодняшней роли счастливой невесты, которая впервые за долгое время вышла в свет после тяжёлой болезни. Всё, чего я тогда хотела, это спрятаться в своей комнате, закрыть дверь и наконец дать волю слезам. И вот теперь, спустя много часов, я лежу в этой постели и понимаю, что так и не сомкнула глаз. Я просто смотрю в темноту и думаю о том, как хорошо мне было ещё несколько дней назад. Да, временами было больно, порой грубо, иногда жестоко. Но если бы у меня сейчас был выбор, я бы без колебаний вернулась туда. В Рокфорд. Потому что именно там был он. Человек, которого я люблю больше всего в этой чёртовой жизни. Я бы приняла всё, что угодно. Его злость, холод, резкие слова, тяжёлые взгляды, от которых внутри всё сжимается. Я бы вынесла новые удары, стерпела бы боль, проглотила любое оскорбление. Я бы стала тише, удобнее, незаметнее, подстроилась под каждое его настроение, под любое желание и слова. Мне всё равно, кем для него быть. Тенью, привычкой, ошибкой, даже вещью, о которую можно ноги вытереть и забыть. Лишь бы оставаться рядом. Только бы Хит однажды снова посмотрел на меня и не отвернулся, позволил вернуться, принял обратно… Горькая усмешка обожгла губы. Самое унизительное заключалось в том, что я уже жила по этим правилам, и всё равно оставалась мусором, который можно выбросить, когда наскучит. Чем-то временным, случайным, не имеющим особого значения. А я принимала всё это за что-то настоящее и всё равно любила его. Любила тогда, люблю и сейчас. К собственному бесчестию. Я запустила пальцы в волосы и сжала их так сильно, что кожа на голове защипала от боли. Ещё. Мне нужно было хоть что-то, что перекрыло бы поток мыслей, этот бред, который упрямо рождает моя измученная голова. Потому что то, о чём я думаю, ненормально. Это за пределами здравого смысла. Хотеть вернуться к человеку, который без колебаний вычеркнул тебя из своей жизни. Слёзы хлынули, заливая лицо и подушку. И вдруг правая рука, живущая своей собственной жизнью, взметнулась и с размаху ударила меня по щеке. Звонкий шлепок разрезал тишину комнаты. Щека вспыхнула огнём. Я ударила снова, потом опять. Горячо. Больно. Хорошо. Третий удар. Четвёртый. Я задыхалась от слёз, от этой безумной боли внутри, которую невозможно было заглушить никакими пощёчинами. Тогда я схватила подушку, вцепилась в неё мёртвой хваткой, прижала к лицу и закричала. Это был вой раненого зверя, который рвался наружу из самой глубины моей израненной души. Я кричала так, что горло разрывало от жжения. Звук уходил в перья, подавляясь, но я чувствовала вибрацию в каждой клетке. Я кричала, пока не кончился воздух в лёгких. Кричала, пока не онемели связки. Кричала, пока не осталось сил. А потом подушка выскользнула из ослабевших пальцев, руки упали вдоль тела, и я просто лежала. Ни одной мысли, ни одной эмоции. Только гул в ушах и тяжесть в мышцах. Я попыталась удержать это состояние, растянуть его, как резину. Потому что здесь, в этом вакууме, не было боли, не было воспоминаний, не было Хита, не было Ланкастеров, не было отца и Камелии, не было предательства. Только тишина. Но я знала, что это ненадолго, мысли уже крадутся на цыпочках к краю сознания. Совсем скоро они снова заполнят всё, и боль вернётся с новой силой. Я лежала неподвижно, затаив дыхание и боясь даже пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое, невесомое спокойствие. Секунда. Другая. Третья…. И тут меня пронзило. Среди бесконечного круговорота мыслей вдруг вспыхнуло воспоминание. Моё обещание Аарону. Я сказала ему, что приду ночью, когда все уснут. Сколько сейчас времени? Понятия не имею. Часы давно потеряли для меня значение. Но дом затих, света в окнах нет, значит, уже достаточно поздно. Или рано. Какая разница? Я сползла с кровати, прямо в пижаме, в ночной рубашке с шортами, и тихо вышла в коридор. Дом спал. Абсолютное безмолвие, только где-то далеко еле слышно тикают напольные часы. Я двигалась на ощупь, вниз по лестнице, через холл, мимо столовой, к кухне. И вот здесь меня накрыло. Отец и Камелия… Я зажмурила глаза, тряхнула головой так резко, что шея хрустнула. Нет. Я здесь за другим. Включила свет, подошла к высокому шкафу, приподнялась на цыпочки и нащупала бутылки на верхней полке. Красное вино. Рядом виски, и на секунду я задумалась. Вино легче, правильнее, особенно если учесть утро. Конечно, можно было бы спуститься в погреб, там целый выбор, на любой вкус. Но сейчас туда тащиться было бы слишком опасно, да и честно говоря, идти в темноту, в такую даль, как-то страшновато. Я выбрала вино, потому что оно казалось самым подходящим. Безопасный вариант, и с ним я могла сохранить хотя бы немного контроля. Я схватила бутылку и, стараясь не шуметь, выскользнула обратно в коридор. Поднимаясь по лестнице, прижимала стекло к груди и чувствовала, как по ногам гуляет сквозняк. Дурацкая пижама. Но возвращаться за халатом уже не было сил. Комната Аарона была в конце коридора. Я подошла и замерла. А если он спит? Я даже не знаю, сколько времени. Часа три ночи? Четыре? Логичнее было бы уйти, сделать вид, что ничего не было. Но ноги приросли к полу. Я подняла руку и постучала. Еле слышно, кончиками пальцев, скорее для очистки совести. — Аарон, — прошептала в щель между дверью и косяком. — Это я. Ты спишь? Я прижалась ухом к дереву, пытаясь уловить хоть звук. Ничего. Ну конечно, идиотка. Сколько можно было валяться в кровати и рыдать? Нормальные люди спят уже давно. Я развернулась, собираясь уходить, чувствуя себя последней дурой с бутылкой красного в руках и этой глупой надеждой на то, что хоть кто-то в этом доме бодрствует. Щелчок замка за спиной прозвучал как выстрел. Я обернулась. Дверь приоткрылась, и в узкой полоске света показался Аарон. На нём были обычные спортивные штаны и простая футболка, волнистые волосы взлохмачены, глаза сонные, но в них уже загоралось то самое выражение: смесь любопытства и лёгкой насмешки. Я молча подняла бутылку, как ребёнок, который пришёл хвастаться добычей. — Впустишь? Он усмехнулся, толкнул дверь шире и отошёл в сторону, пропуская меня внутрь. Я лежала на кровати, растянувшись поверх одеяла, мои лодыжки беспомощно свисали с края, касаясь пола только самыми кончиками пальцев. Руки сложены в замок на животе, и я смотрела в потолок, пытаясь разглядеть там ответы на вопросы, которые даже не решалась задавать вслух. Аарон устроился ближе к изголовью, подтянув колени к груди и обхватив их руками.  Бутылка вина, которую я притащила, уже опустела наполовину. Мы пили прямо из горла, передавая её друг другу, как наш общий маленький бунт против правил этого дома. О бокалах я даже не вспомнила, когда кралась по кухне, хватая первое, что попалось под руку. Если честно, мне просто хотелось побыстрее сбежать оттуда. Окно в спальне было приоткрыто, и тонкая полоска ночного воздуха просачивалась внутрь, шевеля края штор. Этот момент кольнул воспоминанием, острым и болезненным. Хит всегда спал с открытым окном, говорил, что задыхается без свежего воздуха. По-началу я мёрзла, куталась в одеяло, но со временем привыкла. Особенно отчётливо всплыло то самое первое утро. Я просыпаюсь от жуткого мороза, который гуляет по всей квартире. Хит спит на диване после дикого похмелья, даже не укрывшись. Я злая, бужу его с криками, потому что мне ужасно холодно. Он запускает в меня пепельницей, я едва уворачиваюсь, и мы орём друг на друга так, что стены дрожат. А через полчаса мы уже сидим на кухне, я завтракаю кашей, Хит потягивает кофе, и будто ничего и не было. В этом и заключалась особенность наших отношений: постоянный, почти абсурдный дисбаланс. Грустная усмешка, видимо, вырвалась слишком громкой, потому что Аарон повернул голову и посмотрел на меня с тем особенным вниманием, от которого невозможно спрятаться. — О чём вспомнила? — спросил он, и это были первые слова, которые Аарон произнёс с тех пор, как я переступила порог его комнаты. — Долгая история, — я слабо улыбнулась, отводя взгляд к окну, где ночной ветер шевелил тюль. — Ну, во-первых, у нас ещё полбутылки, — он кивнул на вино, покоящийся между нами, как наш маленький сообщник. — Во-вторых, часа три минимум до того момента, как этот чокнутый дом встанет на уши и начнёт требовать завтрак. Так что выкладывай. Время есть. Я повернула голову и посмотрела на него. Аарон сидел в той же расслабленной позе, но в глазах горело неподдельное любопытство, смешанное с чем-то тёплым. — Ты действительно хочешь это услышать? — я приподняла бровь. — Только не подумай, что я пытаюсь набить себе цену или создать интригу. Просто за эти три месяца в моей жизни произошло столько всего, что я сама себе иногда кажусь участницей какого-то психиатрического эксперимента. Знаешь, я буквально прожила ту самую жизнь, от которой помогала «излечиться» своим пациентам. Аарон усмехнулся, но в этом было понимание. — Ну и как? — он чуть склонил голову, разглядывая меня. — Понравилось? Судя по твоей ухмылке, не всё так однозначно. — Не знаю, — прошептала я, и голос мой дрогнул совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы он это заметил. — Но… я бы, наверное, хотела повторить. — Повторить? — рассмеялся Аарон. — Ну ты даёшь. Ладно, давай, начинай уже. Хватит тянуть кота за хвост. Ты меня чертовски заинтриговала. Я хочу знать всё! Он откинулся на спинку, приготовившись слушать, и я вдруг поняла, что впервые за долгое время мне действительно хочется говорить. Говорить с кем-то, кто не будет осуждать, не будет врать, не будет использовать мои слова против меня. — Всё? — переспросила я с лёгкой иронией. — Даже про то, как я чуть не подожгла кухню, пытаясь приготовить пасту? — Особенно про это, — тихо засмеялся он и протянул мне бутылку. — На, глоток для храбрости и вперед, выкладывай всё как есть. И я рассказала. Рассказала всё, с самого начала. С того самого января, с тринадцатого числа, когда Хит впервые переступил порог моего кабинета. Я не упустила ни одной детали, вытаскивая из памяти каждую мелочь, реплику и даже взгляд. Иногда голос срывался, и я замолкала, проглатывая ком в горле, иногда по щекам текли слёзы, которые я даже не пыталась вытирать, несколько раз дыхание перехватывало так, что приходилось останавливаться и делать судорожные вдохи, чтобы продолжить. Но я говорила честно. Без прикрас, без попыток обелить себя или Хита, без сглаживания острых углов. Я не пыталась сделать наши отношения «нормальными» в глазах Аарона, не прятала самые мрачные моменты за красивыми фразами. Аарон слушал с таким неподдельным вниманием, что я иногда ловила себя на мысли, что говорю не просто так, что каждое моё слово падает в благодатную почву. На его лице сменялись десятки эмоций, иногда так быстро, что я не успевала уследить. Шок сменялся непониманием, потом вдруг проскальзывала тень радости, за которой следовало изумление, дальше осуждение, после какая-то горькая забава. Стоило мне дойти до момента, где Хит вышвырнул меня на лестничную площадку, как глаза Аарона потемнели, а на скулах заходили желваки. Я увидела это сразу. Настолько сильную, почти неконтролируемую ярость, что все слова о том вечере мгновенно застряли в горле. До этой секунды я ещё допускала мысль, что расскажу всё без остатка. Иногда, когда слишком долго молчишь, правда сама начинает рваться наружу. Но сейчас я поняла: нет. Об избиении он точно никогда не узнает. Эта часть моей истории навсегда останется только между мной и Хитом. Однако самым большим потрясением для Аарона стал тот факт, что человеком, о котором я говорила всё это время, был Хит. Не Виктор. Хит. И всё-таки в своих догадках я не ошиблась. Аарон подтвердил то, о чём я уже начала догадываться, собирая по крупицам эту мозаику лжи и умолчаний. Он рассказал, как за день до того, как отец отправился меня забирать, за семейным ужином Майкл сообщил всем присутствующим, ровным, спокойным голосом, каким обычно излагают деловые вопросы, что все эти три месяца я провела в Рокфорде с мужчиной по имени Виктор. Который, между прочим, оказался другом того самого Хита, спасшего Атилу.  Реакция последовала незамедлительно. Посыпались вопросы, восклицания, требования объяснений. Особенно бушевала бабушка, которую такое известие застало врасплох. Но отец пресёк всё на корню. Он настоятельно приказал, чтобы никто не поднимал со мной эту тему. Ни единого вопроса, ни намёка, ни попытки выведать подробности. То же самое касалось Ланкастеров, Эй-Джея, предстоящей свадьбы и всего, что с этим связано. Кроме этого, Аарон признался, что ещё в марте, когда началась вся эта предвыборная кампания, отец устроил семье похожий разговор. Без крика и давления, тем самым тоном, который у него всегда звучит страшнее любых угроз, он потребовал одного: не трогать Сараду. Не задавать вопросов, не лезть с поддержкой, проще говоря, оставить меня в полном покое. И теперь мне наконец стало ясно, почему за все те недели никто ни разу не постучал в мою дверь. Почему никто не пытался помочь или хотя бы просто спросить, всё ли в порядке. Даже тогда, когда отец запер меня в комнате после возвращения из Мраклина, после тех почти суток, когда меня не было дома. Не то чтобы я особенно нуждалась в чьём-то участии, но где-то глубоко внутри это задевало, оставляло неприятный осадок обиды. Казалось, что всем просто плевать. А теперь, выходит, это был не просто холод и равнодушие. Это был приказ. Его способ защитить меня от лишних допросов, ненужного давления и бестактного любопытства. Отец решил взять всю эту ношу на себя, оградив меня от неизбежных семейных разбирательств. И в какой-то степени это действительно помогло. Или, по крайней мере, не сделало хуже. Будем считать, что за всей его жёсткостью и контролем всё-таки стояла забота, пусть и своеобразная, такая тяжёлая, что её не сразу разглядишь. Хотя бы сейчас всё обрело логику, сложилось в голове, перестало быть просто набором обид и непонимания. — А он мне понравился ещё тогда, — задумчиво протянул Аарон, и в его голосе было что-то похожее на уважение. — Кто же знал… — Хит? — я приподнялась на локте, вглядываясь в его лицо. — Да. На том ужине... Знаешь, он так элегантно осаживал Роберта, когда тот пытался вытянуть из него биографию своими идиотскими вопросами. И Майкл ещё подключился, насел как коршун. Думал, вдвоём быстро расколют. Но при всём уважении к твоему отцу, тот раунд он с треском проиграл, — Аарон весело усмехнулся, вспоминая тот ужин. — А потом бабушка ляпнула какую-то чушь про его отчима… — Бабушка? — я удивлённо моргнула, пытаясь представить эту картину. — Не похоже на неё. Ты ничего не путаешь? — В том-то и дело. Даже Калум попытался замять тему, а он вообще редко вмешивается в чужие разговоры, — Аарон покачал головой. — Речь зашла о детстве, Николь там что-то спорила о родителях, ну Хит и рассказал, мол воспитывала его мать с отчимом. И что отчим, вроде как, хороший был, любил его, относился как к родному… И тут бабушка выдаёт: «Какой милосердный человек, приютил вас». Представляешь? «Приютил», как бездомного щенка, — он скривился. — Хит, конечно, вида не подал, но дураку понятно, что его задело. Я сам был поражён такой резкости. Это же совсем не в её стиле, сама знаешь. Я медленно кивнула, переваривая информацию. — Хотя, — продолжил Аарон, — возможно, дело в нападении на Атилу. Бабушка ведь до последнего была уверена, что Хит к этому причастен. В конце концов, как мы теперь знаем, это оказалось полным бредом, но она так упорно держалась за эту версию, что… — Слов нет, — только и выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Что «слов нет»? — усмехнулся он. — Это у меня слов нет! Я же реально поверил, что твой парень Виктор. Хотя, если честно, между тобой и Хитом за тем столом происходило какое-то странное напряжение. А ещё… — Аарон вдруг резко засмеялся, запрокидывая голову, — ты его буквально взглядом пожирала. Я сидел и думал: либо у них роман, либо она сейчас его убьёт. Когда вспоминаю реакцию Майкла на всё это… Боже, это было нечто! Думаю, он уже тогда заподозрил, что между вами что-то есть. — Возможно, — я пожала плечами, стараясь сохранить равнодушие. — Но ведь Хит тебе уже тогда нравился, да? Признавайся. — Не знаю, — замялась я, отводя взгляд. — Я знаю, — констатировал он с довольной ухмылкой. — Ну может, чуть-чуть, — улыбнулась я, чувствуя, как щёки теплеют. — Он псих, Сарада! — объявил Аарон, но в его голосе не было осуждения. Только издевательское восхищение пополам с иронией. — О да, — хмыкнула я довольно. — Господи… — присвистнул он, закатывая глаза к потолку. — Дай-ка внесу поправку. Вы два психа, и судя по всему, стоите друг друга. И всего-то за три месяца! — Сама в шоке, — усмехнулась я, принимая из его рук бутылку. — Хит проделал отличную работу. Теперь мне сложно представить, как я жила раньше. Вот так обычно, серо, посредственно… Не в том смысле, что он показал мне седьмое чудо света или райские кущи. А именно эмоционально, понимаешь? Это было лучшее, что со мной происходило. — Лучшее… — Аарон посмотрел на меня с прищуром. — Не смотря на боль, которую он тебе причинял?  — Эта боль и есть лучшее, — честно призналась я. — Понимаешь, когда тебе постоянно больно, а потом вдруг резко становится хорошо… ты начинаешь ждать, когда снова станет больно, потому что после этого опять будет хорошо. И так по кругу. В конце концов ты становишься зависимым, и боль становится неотъемлемой частью ваших отношений. Не счастье держит вас вместе, не радость, не страсть, не любовь… А ненависть и страдания, — я замолчала, переводя дух. — Дико звучит, знаю. Это сложно объяснить… Но работает именно так. Аарон молчал несколько секунд, переваривая. Потом протянул руку, забрал у меня бутылку и сделал большой глоток. — Знаешь, — он откинулся на подушки, задумчиво крутя в пальцах почти опустевшую бутылку, — я всегда думал, что псих в нашей семье только мать. Ну, может, ещё Майкл со своими приступами ярости. Но чтобы ты… — Чтобы я? — усмехнулась я. — Чтобы ты оказалась той ещё ненормальной, — он хмыкнул. — Ты же психолог, чёрт возьми. Ты должна лечить таких, как он, а не нырять в этот омут с головой. — Может, поэтому и нырнула, — я пожала плечами. — Потому что знаю теорию. Понимаю, как это должно работать. А на практике… на практике, выходит, что все эти книжки и дипломы летят на хрен, когда встречаешь человека, от которого внутри всё переворачивается. — И что ты чувствовала, когда он с тобой так… — Аарон запнулся, подбирая слово, — жестоко? — Живой, — ответила я без тени сомнения. — Впервые в жизни живой. Понимаешь, до Хита я существовала в каком-то вакууме. Работа, клиенты, чужие жизни, их проблемы… Я помогала им разбираться в чувствах и переживаниях, а сама… сама была пустая. Как сосуд, из которого всё вылили. А он пришёл и разбил этот сосуд вдребезги. И из этих осколков собрал что-то новое. Кривое, страшное, болезненное… но моё. Наше… Аарон не спешил с ответом, и я видела, как он переваривает сказанное. — И ты хочешь сказать, что это нормально? — скептически уточнил он. — Нет. Это вообще не нормально. Но я перестала хотеть нормального. Что такое нормальная жизнь, Аарон? Это когда ты просыпаешься, идёшь на работу, возвращаешься, ужинаешь, ложишься спать, и так каждый день. Без вспышек, без адреналина, без страсти, без этого безумного восторга, когда он говорит, что умрёт без тебя… Без этого ужаса, когда вышвыривает за дверь, и ты не знаешь, увидишь ли его завтра. Без того пьянящего чувства, когда его пальцы сжимаются на твоём горле и кажется, что воздух вот-вот исчезнет. Без бокала, летящего ему в голову в порыве ярости, и без тех минут, когда потом, сидя перед ним на кровати, ты сквозь слёзы просишь прощения. Без всей этой боли и наслаждения одновременно. Я больше не хочу серости, Аарон. Я лучше буду гореть в этом аду, чем тихо тлеть в раю. — Ты сошла с ума, — констатировал он. — Да, — тихо соглашаюсь я. — И знаешь что? Мне это нравится. Впервые в жизни мне нравится то, что со мной происходит. Даже когда больно. Особенно когда больно. Потому что эта боль не выдуманная, не взятая из чужих историй, не вычитанная в книгах. Она моя. И, переживая её, я вдруг понимаю одну странную вещь: иногда в жизни есть что-то сильнее любви. Что-то большее и крепче её. — А если он не вернётся? — Аарон посмотрел на меня в упор. — Если то, что случилось на мосту, это конец? Что тогда? Этот вопрос бил прямо в сердце, и я не знала, есть ли у меня на него ответ. — Тогда я буду жить с этим, — сказала я наконец. — С этой болью… Потому что она единственное, что у меня от него осталось. И лучше жить с ней, чем без неё. — Ты точно псих, — Аарон покачал головой, но на губах его играла странная улыбка. — Вы команда ненормальных. — Лучшая команда, — усмехнулась я. — У меня даже есть название. Для тебя и твоего ненормального Хита. Аарон вдруг оживился, и во взгляде мелькнула та самая мальчишеская хитринка, которую я помнила с детства. — И какое же? — улыбаюсь я, принимая игру. — Джокер и Харли Квинн, — объявил он с вскинув подборок. — Ну посмотри сама: он псих полный, ты от него тащишься, он тебя мучает, ты его любишь. Классика. Я расхохоталась так громко, что пришлось зажимать рот рукой, чтобы не разбудить весь дом. — Господи, Аарон, это просто в точку! — выдавила я сквозь смех. — А что? — он развёл руками, явно гордый своей идеей. — Она же тоже вроде психологом была. Или психиатром? Ну, короче, врачом. А Джокер её пациентом. И чем всё закончилось? Правильно, полным психушником. — Ох, — я выдохнула, утирая выступившие от смеха слёзы, — значит, нам с Хитом прямая дорога в лечебницу.  — В Аркхем, — поправил Аарон с серьёзным лицом, которое совершенно не сочеталось с его словами. — Только туда. Места в обычных психушках для вас просто не предусмотрены. Высший класс безумия. — Спасибо, братец, — фыркнула я. — Теперь я буду чувствовать себя ещё более ненормальной. — Пожалуйста, сестрёнка, — он театрально поклонился. — Моя работа возвращать людям веру в то, что они полные психи. И, судя по тебе, я в этом преуспел. — О да, — я закатила глаза, но улыбка не сходила с лица. — Ты настоящий профессионал. — Но ты, кажется, хотела ещё кое-что рассказать, — напомнил Аарон, когда наши безудержные смешки наконец стихли, оставив после себя только приятную усталость. Я замерла. Всё веселье испарилось в одно мгновение. Тяжело выдохнула, чувствуя, как воздух выходит из лёгких вместе с остатками недавней лёгкости. — Что такое? — Аарон сразу насторожился, его голос стал обеспокоенным. — Что-то не так, да? — Да, — я поджала губы, собираясь с мыслями. — Я расскажу, Аарон, конечно, расскажу. Но… ты точно к этому готов? Он напрягся, вглядываясь в моё лицо с таким выражением, точно пытался прочитать ответ до того, как я его произнесу. — А что, это хуже истории с твоим психом Хитом? — Ещё как. Аарон выдохнул, провёл рукой по лицу, а потом нервно усмехнулся. — Ну, полагаю, у меня нет выбора. Давай, не томи уже. Я посмотрела ему прямо в глаза и выпалила без предисловий и смягчающих обстоятельств, просто в лоб: — Майкл и Камелия спят друг с другом. Молчание. Аарон замер, бутылка застыла в его руках на полпути к губам. — Спят? — переспросил он, глухо и сдавленно. — В смысле, спят? Как спят? В своих кроватях, у себя дома? Тот самый сон, когда люди ложатся на подушку, засыпают, набираются сил, чтобы утром встать бодрыми? Я покачала головой, глядя на него с мрачной решимостью. — Нет, Аарон. Спят в смысле вместе. Друг с другом. В одной кровати. — Что?! — вырвалось у него слишком громко. Он тут же прикрыл рот рукой, стрельнув глазами в сторону двери, а потом снова уставился на меня, уже тише, но не менее ошарашенно: — В смысле, спят? Как? Что это значит? Где? Когда? С каких пор? Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается греющее облегчение, от того, что Аарон был в таком же шоке, как и я. Он прекрасно меня понимал, разделял этот ужас. И от этого становилось чуть легче дышать. — Да. Вот именно об этом я и говорю. — Подожди, — Аарон выставил руку вперёд, пытаясь остановить поток информации, который на него обрушился. — Стой… но… Как?! Я ничего не понимаю. Как это вообще произошло?  — Я узнала об этом в марте, — начала я, и слова полились сами собой, без остановки. — На день рождения Эй-Джея. Там ещё была его сестра. Эта… Аделис! Вобщем, она начала откровенно флиртовать с Майклом. Прямо при всех… Ему-то не привыкать, да и мне тоже… Но вот Камелия вся напряглась. Она вступила в перепалку с Аделис, и отец её тут же осадил…  — Камелию?  — Ага. Поставил на место так, что Камелия чуть не расплакалась. Она убежала, а он пошёл за ней. — Пошёл за ней? — Аарон подавился воздухом. — Прямо там? При всех?  — Нет. Мы с Эй-Джеем в тот момент ушли объявлять о помолвке, а когда вернулись, я не могла их найти. Потом Аделис сказала, что видела, как отец поднялся наверх, якобы ему кто-то позвонил. Я пошла туда и… — я сглотнула, — нашла их. На террасе… В обнимку — В обнимку?! — Аарон выглядел так, будто его сейчас удар хватит. — Прямо там? — Да. — И что ты сделала? — Я устроила сцену. Настоящие разборки с истерикой, криками, слезами. Я была в таком шоке, что вообще не соображала, что творю! Мне казалось, я сейчас просто разорвусь на части. Это было немыслимо, Аарон! Невыносимо мерзко!  Он молчал, переваривая, а потом вдруг спросил, и в голосе его прозвучало смятение: — А Роберт? Он… знает? — О, это самое прекрасное, — я рассмеялась, но смех вышел злым. — Роберт не просто знает… Он в курсе всего. И представляешь, что он мне сказал, когда я пыталась с ним поговорить? «Сарада, они взрослые люди». Взрослые люди, чёрт возьми! Ты веришь своим ушам? Это он про свою сестру и моего отца. Мы с пелёнок вместе!  Аарон откинулся на подушки, уставившись в потолок.  — Господи… — выдохнул он. — Просто… Господи. Я… у меня нет слов. — Это ещё не всё, — тихо добавила я. Аарон резко повернул голову, и в его глазах читалась тревога. — Мне уже страшно. — Я снова поймала их сегодня. Это было кухне. — Что?! — Сегодня вечером. Они ворковали там, как голубки. Признавались друг другу в любви. А потом начали целоваться. Я слышала всё…Каждое слово, звук… Это было отвратительно! Аарон закрыл лицо руками и просидел так несколько секунд. Потом убрал ладони и посмотрел на меня с каким-то новым выражением. Смесью шока, гнева и неверия. — И что теперь? Он хоть понимает, что это… — Отцу плевать, — перебила я. — Я уверена в этом на сто процентов. Если завтра всё вскроется, Майкл и бровью не поведёт. Ему всё равно, что подумают люди, а уж тем более семья. Он уверен в себе и ничего не страшиться. Все его бояться, считаются с каждым словом. А вот Камелия… даже не знаю. Мне кажется, в ней ещё осталась капля стыда. Возможно, именно она сдерживает эту ситуацию, не даёт ей выплеснуться наружу. Но я могу ошибаться. — А для тебя? — осторожно произнёс Аарон. — Для тебя это что значит? Я усмехнулась, но усмешка вышла печальной, раздирающей губы. — Для меня? — протянула я, чувствуя, как внутри всё сжимается в комок. — Для меня это значит, что я потеряла не просто подругу, Аарон. Я потеряла человека, с которым мы делили всё с самого детства... Мы были как сёстры. Мы и были сёстрами, чёрт возьми! А теперь… теперь я даже смотреть на неё не могу. Стоит только взглянуть и сразу накрывает. Детство, наши посиделки до утра, беготня по «дальнему кругу» в саду, где мы представляли себя то сыщиками, то принцессами. Плескание в бассейне, пока взрослые не начинали орать, чтобы мы вылезали, — голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. — И сейчас я смотрю на неё и думаю… Может, отец уже тогда смотрел на неё иначе, а я просто не замечала? Всё это время… — Нет! — Аарон оборвал меня резко, почти грубо. — Точно нет, Сарада. Слышишь? Абсолютно в этом уверен. Я подняла на него глаза, полные слёз, которые отказывались проливаться. — Откуда ты знаешь? — Майкл не настолько… — Аарон осёкся, явно недовольный моим предположением. — В общем… ты поняла. К тому же, он столько лет встречался с дочерью Вальтерса. Забыл, как её… — Лаура. — Точно. Так вот, о Камелии он в те годы вообще не думал. У него тогда была своя жизнь, свои отношения. Думаю, это началось не так давно. Наверное, уже после того… — Когда я вернулась из учёбы в Нью-Йорке, — перебила я, вспоминая обрывки слов, брошенных отцом в тот вечер. — Майкл сам так сказал.  Аарон присвистнул, и в этом звуке было столько всего, что слова не требовались. — Выходит… четыре года назад? — В том-то и дело, Аарон. Четыре грёбаных года! — Четыре года… — повторил он медленно. — Четыре года они это скрывали? — И это самое больное. Она врала мне…Смотрела в глаза и врала. И Роберт тоже врал, Аарон. И отец… все они участвовали в этом спектакле. Улыбались нам за ужином, пили чай, обсуждали семейные дела, а потом… потом он шёл к ней… Я замолчала, переводя дыхание. — Но я одного не понимаю. Роберт… он правда поддерживает их связь? Или просто боится перечить Майклу? Потому что если он действительно заодно с ними, если правда считает это нормальным… — Сложный вопрос, — Аарон потёр переносицу, и я видела, как ему самому тяжело переваривать информацию. — Но, сколько я себя помню, Роб всегда слишком сильно любил Камелию. Потакал ей во всём, ещё с детства. Чего бы она ни захотела, он неизменно находил способ это устроить. Любое, даже самое абсурдное желание сестры для него почему-то сразу превращалось в задачу, которую нужно решить. Думаю, и на этот раз она просто провела с ним пару своих «особых» разговоров. Убедила, что так будет правильно, что Майкл сделает её счастливой. И Роберт поступил ровно так, как поступает всегда. Принял её сторону. — Как же так… — прошептала я. Слёзы всё-таки прорываются, текут по щекам. — Ну как, Аарон? Как? Это же… это всё равно, если бы я сейчас спала с Фьюри! Ты можешь себе это представить? Аарон скривился с таким омерзением, что можно было решить, я протянула ему стакан с протухшей рыбой. — Отвратительно, — выплюнул он. — Просто отвратительно. — А вот им нет, — я усмехнулась, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Ни капли стыда, ни грамма сомнения. Совсем ничего, Аарон. И это ранит меня больше всего. — И что ты собираешься делать, Сарада? — Я поговорю с отцом. Обязательно поговорю. Но чуть позже. Не сейчас. — Почему не сейчас? — Аарон подался вперёд, вглядываясь в моё лицо. — Потому что мне нужно подготовиться, — я снова провела рукой по лицу, стирая остатки слёз. — Морально настроиться, чтобы не развести истерику, не расплакаться, не начать орать. Сам знаешь, отец такого не выносит. Если я приду к нему с криками и слезами, он не станет слушать. Просто осадит меня, оборвёт на полуслове, и на этом разговор закончится. — Думаешь, это вообще стоит делать? — Аарон с сомнением покачал головой. — Если бы всё было так просто, если бы они собирались что-то менять, пожалели о своей связи, сделали хоть какие-то выводы. Майкл и Камелия не продолжили бы всё это, это после того, как ты их поймала, Сарада.  Он был прав. Я тяжело вздохнула. — Наверное, они сблизились снова, когда я сбежала, — предположила я, и вдруг меня накрыло воспоминанием. Хит. Те самые слова, которые я тогда упрямо пропустила мимо ушей, отказываясь воспринимать всерьёз. «Твоё отсутствие только сблизит их». Он произнёс это так спокойно, почти небрежно, с той уверенной лёгкостью, которая тогда казалась мне просто жестокой. А я плакала, едва сдерживая крик, убеждая, что он ничего не понимает, что отец не такой, что он никогда не посмеет. Что всё это просто бред, глупая, нелепая фантазия. — Чёрт, — выдохнула я, чувствуя, как новая волна боли накрывает с головой. — Он был прав. — Кто? — не понял Аарон. — Хит. Он говорил мне, что пока меня нет, они сблизятся. А я не верила… считала, что он ошибается. Что отец не способен на такое. Что он… что он меня любит слишком сильно, чтобы предавать вот так. Аарон молчал, давая мне выговориться. — Отец всё это время искал утешения в её объятиях, — усмехнулась я. — А я опять оказалась слепой дурой. — Ты не дура, Сарада. Ты просто хотела верить в хорошее. В то, что семья, это святое. — Я тоже так думала, — я посмотрела на него в упор. —  Пока не выяснилось, что для человека, который больше всех это проповедовал, святость заканчивается очень быстро. — В одно ты права права точно: не спеши. Сначала нужно немного прийти в себя, на тебя сейчас много навалилось, Сарада. С важными разговорами лучше не торопиться. На эмоциях легко сказать то, что уже нельзя будет вернуть назад. В сердцах люди говорят друг другу вещи, о которых потом жалеют. Удар проходит, а слова остаются в памяти на всю жизнь. Он говорил правду. Я невольно улыбнулась, чувствуя досаду, поджала губы и подняла взгляд на Аарона. — Спасибо тебе. — Всегда к твоим услугам, — тепло усмехнулся он. — Кстати об это, — несмело начинаю я, глядя теперь на свои руки, которые всё ещё слегка дрожат после недавних слёз, — я тут сижу и думаю… Ты ведь тоже изменился. Сильно. Раньше ты бы меня и на порог не пустил. А сейчас… мы сидим вот так, говорим по душам, ты меня слушаешь, не перебиваешь, не язвишь, поддерживаешь. То есть… я, конечно, безумно рада, Аарон, правда. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. Но мне действительно интересно: что произошло? Почему ты вдруг стал… другим? Он отводит взгляд к окну, за которым уже начинает сереть небо. Несколько секунд молчит, и я вижу, как на его лице сменяются тени мыслей. — Три месяца, — наконец произносит Аарон. — Три месяца, Сарада. Это долгий срок, чтобы переосмыслить всё дерьмо, которое ты когда-то натворил. Или не натворил, но позволял ему происходить. — То есть? — Я много думал, — он проводит рукой по лицу, устало трёт глаза. — Об отце. О том, как мы все разбежались по углам после его смерти. О тебе тоже… О том, что я даже не попытался понять, что с тобой происходит. Просто забил, закрылся и делал вид, что мне на всё плевать. Знаешь, когда я впервые почувствовал, что совершаю ошибку? Тот самый день, когда ты уехала на работу, забрать вещи, и пропала почти на сутки. Майкл всех поднял на уши. Наши люди буквально перевернули весь Чикаго. Я тоже искал… всю ночь ездили по полицейским участкам, больницам… Где только не были. А потом ты приехала в этой окровавленной кофте. Он замолкает, и я вижу, как на его лице появляется гримаса отвращения, смешанного со страхом. — Жуткое зрелище, честно говоря. Я очень переживал за тебя, но даже не мог подойти. Да и как бы я начал разговор? Мы столько лет толком не общались. А редкие слова между нами сводились к моим колкостям, которые я бросал в твой адрес. — Я не обижаюсь… — начинаю я, но он жестом останавливает меня. — А потом, когда отец умер… — голос его едва срывается, но Аарон справляется с собой. — Мне так тебя не хватало, Сарада. Очень сильно. И опять… Что мог сделать? Я боялся, что если приду к тебе и попрошу всё вернуть как раньше, ты пошлёшь меня. Поэтому выбрал атаку. Тогда это казалось единственным выходом. Я смотрю на него и впервые понимаю, насколько сильно ошибалась. Неужели я была настолько слепа? — Иногда мне кажется, я был в каком-то бреду. Или того хуже, в маразме. Да и Николь ещё… я смотрел на неё и понимал: она наверное сейчас всё бы отдала, чтобы вместо её любимого мужа в этом гробу лежал я. — Аарон, не говори так! — резко перебиваю я, сжимая его ладонь. — Не смей, слышишь? Никогда не думай ни о чём подобном! — Это уже не важно… — он качает головой. — Отца ведь не вернуть. Мне так его не хватает... Очень больно, Сарада. Очень... Ощущаю, как его пальцы дрожат в моей руке. — Мы не были с ним близки, сама знаешь. У нас ведь это так не принято: «Ты должен не показывать эмоции». Так их воспитывали. Но в тот день… тогда он сказал, что любит меня. А мы так редко говорили это друг другу. Если бы я только знал, что это наша последняя встреча… Аарон замолкает, и я вижу, как он борется с собой, чтобы не разреветься. Мне самой хочется плакать. — Ну а мать… — продолжает он тише. — Она, кажется, стала ещё больше меня ненавидеть после его смерти. Только вино её сейчас и спасает, чтобы окончательно не сойти с ума. Николь стала очень злой. Вернее… она всегда такой была, но сейчас особенно. — Я не знала… — шепчу я, качая головой. — Аарон, я правда не знала. — И вот только алкоголь помогает ей хоть немного забыться. У нас с ней всё, конечно, хреново… но двойняшек она любит. По-настоящему любит. Не так, как меня. Я их тоже люблю, хотя они меня и побаиваются. Ну ещё бы, всё время хожу с каменным лицом, лишь бы меня не трогали… Аарон смотрит куда-то в сторону, и я вижу, как его взгляд становится отсутствующим. — Но потом, когда ты сбежала… сложно объяснить, но что-то очень странное меня настигло. Я просто начал думать обо всём. О детстве, о взрослении, о нашей с тобой разлуке, о целых почти десяти годах, которые я потерял из-за своей же глупости, — он горько усмехается. — Какой же я мудак… — Аарон… — Нет, дай скажу, — снова перебивает он. — Я был мудаком. Долгие годы я вёл себя как последний мудак. Думал, что если держать всех на расстоянии, то никто не сможет сделать мне больно. Только в итоге оказалось, что больнее всего я сделал самому себе. Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вдруг узнаю то, чего не видела с тех пор, как покинула особняк в шестнадцать лет. Любовь. Настоящую, глубокую, ту самую братскую теплоту. — Хотя ты единственная… единственная, кого мне так не хватало. Я люблю тебя, Сарада. Всегда любил, даже когда заставлял думать, что ненавижу. Слёзы подступают к глазам. — Просто мне было очень тяжело, понимаешь? Я был зол на Николь, и обида на мать сжирала меня изнутри. Сам факт того, что я ничего не могу изменить... Но как заставить мать полюбить собственного ребёнка? — его губы трогает печальная улыбка. — Смешно, правда? Я даже не знаю, что я ей сделал, в чём согрешил, где ошибся… За что она так со мной? Что ей сделал маленький мальчишка, кроме того, что желал любви и внимания родной матери? — Аарон, мне так стыдно, — признаюсь я, тихо плача. — Мы с тобой росли в одном доме. Часто спали в одной комнате, учились в одном классе, всё время были вместе… И я не понимаю, как могла быть настолько слепой. Жить рядом столько лет и не замечать того, что было прямо передо мной. Мне очень жаль, Аарон, прости меня… Прости, если можешь. Я ужасная сестра, просто ужасная... — Нет, — он качает головой и сжимает мою руку в ответ. — Ты просто не знала. А тогда… тогда у меня были ты, Камелия, Роберт. Мы всегда были неразлучны, одна команда… В особенности ты. Ты всегда была рядом со мной, почти каждую минуту, и мне этого было достаточно. Твое тепло заменяло мне то, чего я никогда не получал от матери. Ты заменяла мне её любовь, Сарада. Тогда я этого не понимал, а сейчас осознаю: это было именно тем, что меня держало. Мне хватало тебя. Он смотрит на меня с таким сожалением, что у меня сердце разрывается. — А потом? — Потом, когда мы стали старше, Майкл принял решение, что ты уезжаешь в Чикаго. Через два года ты уехала в Нью-Йорк, и… внутри меня всё разбилось. Ты была единственным человеком в этом мире, которого я так сильно любил и который, по сути, заменял мне отсутствие матери. Ты имела в моей жизни огромное значение, Сарада… Наша дружба, наша связь, всё, что было между нами, это было для меня целым миром, понимаешь?  — Но ты ведь начал отдаляться ещё до моего отъезда, — вспоминаю я. — Примерно в то время, когда родились двойняшки. Я помню, ты стал каким-то другим… — Да, — кивает он. — Двойняшки родились, и мать совсем про меня забыла. Всё своё внимание уделяла только им. А потом твой отъезд… и всё это навалилось разом. Я думаю… — Аарон на секунду прерывается, подбирая слова, — мне было очень больно смотреть на любовь матери к другим детям, когда она не касалась меня. И я просто… казалось, что если я отдалюсь первым, то мне будет легче. — Что ты имеешь в виду? — Я думал, что и ты поступишь так же со мной. Не знаю, почему это было в моей голове… Все были так счастливы, когда они родились. Все их любили, лелеяли, делали для них абсолютно всё. Каждый в этом доме только и делал, что говорил о двойняшках, о маленьких Де’Лоренте, о новых наследниках. Я просто… просто боялся, что теперь и ты тоже от меня отвернёшься. — Как ты мог… — И я подумал, что лучше сделаю это сам. Лучше первым покажу свой холод, чем потом ты покажешь его мне. Тогда мне было бы ещё сложнее. Я не выдержал бы, если бы ты отвернулась от меня. Поэтому я отвернулся сам. Я молчу, переваривая его слова. Десять лет. Десять лет он носил это в себе. Десять лет я думала, что ему просто плевать, что я ему безразлична. А он просто боялся потерять единственного человека, который его любил. — Я никуда бы не делась. Никогда. Ты же знаешь. — Знал… — Аарон слабо улыбается, но в карих глазах стоят слёзы. — Где-то глубоко внутри, я наделся на это… но не мог поверить. Глупо, да? — Глупо! — упрямо заявляю я, придвигаюсь ближе и обнимаю его, ощущая, как он замирает на секунду, а потом расслабляется в моих руках. — Конечно, глупо. Ты мой брат, Аарон. Моя кровь. И даже когда между нами были эти дурацкие стены, я всё равно тебя любила. — Правда? — его голос звучит глухо, потому что он уткнулся носом мне в плечо. — Правда. Мы сидим так какое-то время, и я чувствую, как его дыхание выравнивается, уходит напряжение, которое копилось годами. — Я тебя люблю, — говорю я тихо, но твёрдо. Аарон отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза. В них всё ещё блестят слёзы, но теперь вместе с ними появляется что-то светлое. — Я тоже тебя люблю, Сарада… Очень сильно. Я так рад, что наконец смог всё это сказать. Носил в себе столько лет, боялся, что если откроюсь, то дам тебе оружие против себя. А сейчас… сейчас мне легче, чем когда-либо. — Я тоже рада, что теперь всё в прошлом. Что мы снова вместе, Аарон. Выживем теперь как-нибудь, да? — Выживем? — усмехается он. — Да мы теперь горы свернём, сестрёнка. Куда я денусь от тебя? — Вот именно, — гордо вскидываю подбородок. — Даже не надейся сбежать. Но если вдруг решишь попробовать, не успеешь. Я слишком внимательно слежу за каждым твоим шагом. — О, Господи, — Аарон закатывает глаза, но улыбка не сходит с его лица. — Я создал себе проблему на всю жизнь. — Ага, — довольно киваю я.  — Нам нужно будет наверстать много всего упущенного. Десять лет, Сарада. Это не шутка. — Я знаю. Но у нас есть время. И, кажется, целая жизнь впереди. — Тогда по рукам? — Аарон протягивает ладонь. — По рукам, — я вкладываю свою руку в его, и мы пожимаем друг другу руки, как в детстве, когда заключали самые важные сделки. За окном уже совсем светло, и я понимаю, что эта ночь закончилась чем-то новым, что даёт надежду. — Слушай, — вдруг говорит Аарон, — а может, нам стоит ввести традицию? Например, раз в месяц напиваться и говорить друг другу всё, что накопилось? Только теперь виски. — Предложение принято единогласно, — киваю я. — Но если что, я заранее снимаю с себя всю юридическую ответственность за сказанное после третьего стакана. И от этой мысли мы оба разражаемся громким смехом.

***

Просыпаюсь от голоса отца, который врывается в мою комнату вместе с утренним светом, даже не потрудившись постучать. Что ж, я привыкла. Он с порога объявляет, что сегодня я должна ехать в свадебный салон, который они уже заботливо выбрали за меня, и теперь от меня требуется сущая мелочь: определиться с платьем мечты. Кто такие эти «они», мне даже не хочется выяснять. Кто-нибудь из штаба, люди из команды Эй-Джея. Может, сам Эй-Джей. Возможно, отец. Николь, безошибочно находящая всё самое брендовое и неприлично дорогое? Или бабушка, прожившая достаточно, чтобы точно знать, где в этом городе продаются платья, способные однажды стать семейной реликвией и перейти по наследству. Но вот в чём дело… мне всё равно. Абсолютно. Внутри только злость. Она поднимается мгновенно, стоит его голосу прозвучать. И всё, что произошло вчера на кухне, обрушивается обратно, ударом под дых. — Я поняла, — отвечаю я холодно, даже не поворачивая головы. Майкл молчит пару секунд, а потом выходит, прикрывая дверь. Думаю, он не придал значения моему тону, списав на сонливость. Ну кто же радуется жизни спозаранку, верно? Легче поверить, что дочь просто не выспалась, чем копать глубже. А копать глубже ему явно не хочется. Я заставляю себя подняться. Душ смывает остатки вина, но не мысли. Минимальный макияж, чтобы скрыть следы бессонницы. В гардеробе взгляд падает на чёрное платье из мягкой хлопковой ткани. Оно напоминает сарафан: до талии узкое, облегающее, дальше расходится лёгким клёшем, опускаясь чуть ниже колен. В самый раз. Босоножки на на невысокой шпильке, и я готова. Отец не уточнил, к какому времени меня ждут, но раз уж поднял с утра, значит, нужно спешить. Да и если бы даже можно было отложить до вечера, я предпочла покончить с этим маскарадом как можно скорее. Нет у меня ни одного малейшего желания разбираться с фасоном, видом ткани или фатой. Первое же платье, которое более-менее сядет, и домой. Чем быстрее, тем лучше. Спускаюсь в холл и слышу голоса из столовой. Завтрак в сборе. Выбора нет, придётся зайти. Переступаю порог и сразу вижу отца во главе стола, дальше бабушка и Николь. Дяди Калума нет, Аарона тоже. Наверное, спит. Как же я ему завидую. — Сарада! — бабушка оживляется при виде меня, и в её голосе столько тепла, что на секунду мне становится легче. — Иди скорее к нам, садись завтрак. Ты же совсем ничего не ела. Я замираю на секунду, осознавая, что она права. Уже три дня, как организм объявил голодовку. И сейчас, глядя на стол, заставленный тарелками с ароматной едой, я чувствую только отторжение. Запахи доходят до меня, но внутри ничего не откликается.  В голову внезапно закрадывается циничная мысль: а вдруг я беременна? Та самая тошнота при виде еды, отвращение к запахам. Хит вроде говорил что-то про презервативы, но до аптеки мы так и не дошли. Ирония судьбы. Родить ещё одного психа, пополнить нашу коллекцию. Тогда уж точно всем нашим обезумевшим семейным подрядом придётся отправиться прямиком в Аркхем. Представляю заголовки. Было бы даже забавно, если бы не было так чертовски больно. — Спасибо, бабушка, но я не голодна, — учтиво отвечаю я, стараясь, чтобы это звучало мягко. — Не выдумывай, — она поднимается и решительно берёт меня за руку, усаживая за стол.  Я сдаюсь. Сажусь и чувствую на себе взгляд отца. Он наблюдает за мной, и, кажется, начинает что-то понимать. Потому что я демонстративно, намеренно, почти театрально его игнорирую. Не смотрю в его сторону, не обращаюсь к нему, не замечаю. — Сегодня после обеда за тобой заедет Эй-Джей, — сообщает Майкл, и я наконец перевожу на него взгляд, но только чтобы показать, что слышу. — Вы поедете в детскую больницу. Благотворительная акция, встреча с маленькими пациентами. Фотографы, пресса… Вы с младшим как будущая семья, заботливая пара. Всё должно выглядеть естественно. Это ясно? Я молча киваю, не произнося ни слова, и снова отворачиваюсь к бабушке. Отец хочет добавить что-то ещё, но я уже не слушаю. — Какой красивый пудинг! — восклицаю я бабушке, беря маленькую порцию. Пью стакан сока, делаю вид, что десерт меня интересует больше, чем все предвыборная гонка. — Хочешь, я поеду с тобой в салон? — предлагает Николь, и в её тоне пробивается искреннее желание помочь. — Помогу выбрать, подскажу. — Спасибо, Николь, — я поворачиваюсь к ней и позволяю себе улыбку. — Думаю, я справлюсь довольно быстро. Это же просто платье для спектакля, — пожимаю плечами. — Не думаю, что стоит слишком стараться. Для этого есть наш отец, — я перевожу взгляд на Майкла, и в моих глазах, надеюсь, читается всё, что я о нём думаю. — И, конечно, Ланкастеры. Так что, полагаю, никто из нас не должен переживать. Николь понимающе кивает. Бабушка смотрит на меня с беспокойством, но молчит. Я поднимаюсь из-за стола, благодарю её за завтрак и поворачиваюсь к отцу, придавая лицу максимальное равнодушие. — Я готова. Кто меня везёт? — Андре ждёт на улице. Я улыбаюсь ему. Мило, до невозможности мило, но пусть не обманывается: внутри пусто, фальшиво, и этой улыбкой я лишь играю. Выхожу из столовой, оставляя за спиной его взгляд и надеясь только на то, что эта проклятая поездка закончится как можно быстрее. Мы едем в полнейшей тишине, и этот вакуум между мной и Андре давит на уши сильнее любых слов. Он не задаёт вопросов, не бросает взглядов в мою сторону, просто ведёт машину с той идеальной сосредоточенностью, которая отличает людей, привыкших быть тенью. И это гложет. Мне хочется развернуться к нему и закричать: ты знал? Ты всё знал с самого начала? Про отца, про Камелию, про эти четыре года лжи? Я уверена на все сто, что ему было известно. Андре его правая рука, самый близкий человек, с тех пор как я ещё в школу бегала. Он был рядом всегда, видел всё, молчал обо всём. Я сжимаю кулаки от того, что мне приходится молчать. Потому что ещё не время, сначала нужно разобраться с главным. Но это самое время скоро настанет. И тогда я спрошу с каждого, кто смотрел мне в глаза и врал. Машина останавливается. Я поднимаю голову и вижу за окном центр города, оживлённую улицу, где даже утренний час пик уже схлынул, оставив после себя ровный поток дорогих автомобилей. Здания здесь выстроились в ряд, как в на выставке, каждое краше другого: зеркальные стёкла, мраморные фасады, вывески с названиями брендов, которые произносят шёпотом. Район, где деньги не просто есть, они живут здесь, дышат, сочатся из каждой трещины в асфальте. Андре выходит первым, обходит машину и открывает мне дверь. Я ступаю на тротуар и вижу салон через дорогу. Массивные стеклянные витрины, драпировки, манекены в белоснежных нарядах. Он готов проводить меня, но я останавливаю его жестом. — Жди здесь. Это быстро. Он кивает с тем же непроницаемым лицом, и я, не оглядываясь, перехожу пешеходный переход. Поднимаюсь по широким ступенькам, толкаю тяжёлую дверь и оказываюсь внутри. Салон встречает меня светом. Его здесь так много, что на секунду приходится прищуриться. Огромное пространство, залитое белым, напоминало снежную равнину под солнцем. Стены, отделанные светлым деревом и зеркалами, высокие потолки с хрустальными люстрами. Везде, куда ни глянь, развешаны платья. Они стоят на манекенах, лежат на бархатных пуфах, струятся с вешалок. Белое, кремовое, шампань, айвори, все оттенки невинности, собранные под одной крышей. Девушка у входа, идеально уложенная, в строгом чёрном платье, встречает меня с такой улыбкой, будто я её давно потерянная сестра. — Мисс Де’Лоренте, мы так рады вас видеть! — щебечет она, пока я переступаю порог. — Всё уже готово, нам сообщили о вашем визите. Пройдёмте, присаживайтесь. Я киваю, позволяя усадить себя в мягкое кресло у небольшого столика с шампанским и конфетами. Две другие сотрудницы суетятся рядом, предлагают чай, кофе, воду, сладости. Я отказываюсь, и они понимающе переглядываются. — Мы подготовили несколько вариантов, — продолжает первая, показывая на ряд платьев, которые уже ждут на специальных вешалках. — Примерка займёт не больше часа. Если хотите, можем показать вам модели на подиуме. — Да, — киваю я, потому что мне всё равно, а так хоть какая-то пауза. Она хлопает в ладоши, и через минуту на небольшом возвышении появляется модель. Высокая, тонкая, с идеальной осанкой, она плывёт по подиуму, а платье струится за ней, как вода. Я смотрю на это представление и чувствую только безжизненное ничто. Модель сменяет одну, другую, третью. Кружево, шёлк, жемчуг, бархат, вышивка, стразы. Всё это проплывает перед моими глазами, не задевая ни одной струны внутри. Я понимаю, что если буду сидеть так и дальше, то только зря потрачу время и их, и своё. Поэтому, когда очередное платье уплывает за кулисы, я поднимаюсь. — Спасибо, — произношу я максимально вежливо. — Можем приступить к примерке. Девушки оживают, и через несколько минут передо мной появляются два платья, которые я выбрала всего лишь жестом пальца. Первое из тончайшего кружева кремового оттенка, почти прямое, без рукавов, с открытым декольте и длинным шлейфом. Второе попроще, более сдержанное, белоснежное, но тоже красивое. Меня провожают в примерочную, отдельную комнату с трюмо, пуфами и огромным зеркалом в пол. Девушка помогает мне раздеться и подаёт первое платье. Кружево ложится на тело, холодное и невесомое. Она затягивает шнуровку на спине, поправляет лямки, и я выхожу в зал. — О, мисс, это невероятно! — ахают они хором. — Выглядит потрясающе! Какая фигура! Я подхожу к зеркалу и смотрю на своё отражение. Платье действительно сидит хорошо. Оно облегает бёдра, подчёркивает талию, а глубокое декольте открывает ключицы и грудь. Кремовый оттенок мягко подсвечивает кожу, а длинный шлейф стелется по полу, делая силуэт сказочным. Я вижу, что это красиво, но внутри по-прежнему ничего. Только мысль, что это слишком открыто. Не для Эй-Джея, мне всё равно, что он там подумает. Просто… слишком. — Мне не очень нравится декольте, — говорю прямо, не желая ходить вокруг да около. — Попробуем второе. Девушки помогают снять платье, забирают его, и я остаюсь одна в примерочной. Тянусь к вешалке со вторым вариантом, и в этот момент дверь приоткрывается. Та же девушка заглядывает с готовностью помочь. Я подхожу ближе, изучая платье. Сбоку тонкий замочек-молния, совсем невидимый, от груди до пояса. Ничего хитрого, думаю, справлюсь без помощи.  — Спасибо, я сама, — отвечаю с лёгкой улыбкой. — Если что, позову. Она кивает и закрывает дверь, оставляя меня наедине с тишиной, зеркалами и этим белым безмолвием, которое давит на плечи не хуже любой тяжести. Я делаю несколько глубоких вдохов, складываю руки на талии и, оставшись лишь в нижнем белье, смотрю на своё отражение в огромном зеркале, которое занимает почти всю стену. Свет здесь беспощадный, он льётся отовсюду, высвечивая каждый изгиб. И я вижу то, чего не замечала раньше. Я похудела. Сильно. Ключицы выпирают острее, чем обычно, рёбра проступают под кожей, а талия стала такой тонкой, что кажется, её можно обхватить пальцами. Это не та худоба, которая делает женщину изящной. Это та, которая появляется от бессонных ночей, от слёз, от того, что кусок в горло не лезет уже третьи сутки. Лицо тоже не радует. Под глазами залегли тени, которые не скрыть никаким тональным кремом, губы в уголках потрескались, а цвет кожи напоминает пергамент. Усталый вид? Это мягко сказано. У меня такой вид, что можно подумать, месяц просидела в подземелье без света и воды. Хотя, по сути, так оно и было. Только подземелье это было в моей собственной голове. Закрываю глаза на несколько секунд, пытаясь сосредоточиться. Надо взять себя в руки. Сейчас я надену это платье, посмотрю на себя в зеркало, кивну и уеду домой. Даже если оно будет сидеть отвратительно, мне плевать. Остановлю выбор на нём, и всё. Сил уже нет. Но тут же в голову врываются слова отца о детской больнице. О том, как мы с Эй-Джеем будем ходить по палатам, улыбаться, дарить игрушки, а фотографы будут ловить каждый наш жест. Меня передёргивает от омерзения. Не от мысли о детях, нет. А от того, во что это превратят. В спектакль. В очередную главу этой бесконечной лжи, где я играю главную роль. И мне становится так гадко и обидно за всё это, что хочется зарыдать. Я открываю глаза, подхожу к платью, вешаю на руку и тянусь к молнии, чтобы начать одеваться. И в этот момент слышу, как дверь сзади приоткрывается. — Я сказала, у меня всё в порядке, — бросаю через плечо. Уже собираюсь развернуться, чтобы продолжить фразу, но что-то останавливает. Какое-то шестое чувство, холодок, пробежавший по позвоночнику. Воздух в комнате меняется. Становится другим. Сладким. Знакомым до боли. Я медленно поворачиваю голову и вижу его. Хит стоит в дверях, прикрывая их за собой, и смотрит на меня так, что у меня подкашиваются колени. Секунду мы просто молчим. Я не могу пошевелиться, не могу вздохнуть, не могу моргнуть. Мне кажется, что это галлюцинация, что мой поехавший мозг решил надо мной подшутить. Но он настоящий… Слишком настоящий. Эти глаза, скулы, руки, которые я помню каждым сантиметром своей кожи. Внезапно внутри меня что-то взрывается. Какой-то вой поднимается из самой глубины, раздирая горло. Я не понимаю, почему, не контролирую это, просто чувствую, как звук рвётся наружу, готовый выплеснуться и разнести эту стерильную примерочную в клочья. Но он быстрее. В одно мгновение Хит оказывается рядом, его ладонь зажимает мой рот, а тело прижимает меня к стене. Я чувствую его вес, тепло, запах, от которого у меня темнеет в глазах. И я не знаю, хочу ли закричать, зарыдать или просто замереть и никогда больше не двигаться. — Тихо, — говорит Хит мягко, но с непререкаемой властью, глядя на меня сверху вниз. — Я уберу руку, и ты обещаешь не орать, как последняя истеричка. Поняла? Я молчу. Всё ещё нахожусь в шоке от того, что происходит, не в силах поверить, что это реальность. Он действительно здесь. Стоит напротив, прижимает меня к стене, его ладонь зажимает мой рот, а лицо находится так близко, что наши лбы соприкасаются. Я чувствую его дыхание на своей коже, такое знакомое, что у меня внутри всё переворачивается. И в этой близости, в этом интимном касании во мне борются три чувства, раздирая на части. Ярость. Дикая, слепая, всепоглощающая. Мне хочется ударить его, закричать так, чтобы этот крик разнёсся по каждому уголку проклятого Чикаго, чтобы сюда сбежались все, чтобы рухнули стены этого идеального, белоснежного салона.  Боль. Она разлита под кожей, сочится из каждой поры. Потому что я помню его слова на мосту. Помню этот ледяной взгляд, эти пустые глаза, которые смотрели сквозь меня. Помню, как Хит сказал, что мы просто развлекались. И эта боль сейчас смешивается с его близостью, делая всё в тысячу раз невыносимее. Третье… самое страшное. Желание продлить этот момент. Остановить время, заморозить ту самую секунду, когда Хит рядом, и ощущение его близости впечатывается во всё тело. Потому что я была уверена, что этого никогда больше не случится. Я похоронила эту надежду глубоко внутри, засыпала землёй слёз и придавила камнем отчаяния. А он здесь. Прямо сейчас. Наяву. И я хочу запомнить каждую чёрточку его лица, каждую морщинку, каждый миллиметр этой проклятой, любимой физиономии. Хит, кажется, чувствует, что я не готова идти на его подачки. Что внутри меня бушует ураган, который вот-вот сорвёт крышу. И вдруг на его губах появляется усмешка. Та самая, самодовольная, из-за которой на щеке появляется ямочка.  — А я ведь могу уйти, — его низкий голос вибрирует у моего уха. — Прямо сейчас возьму и уйду. Ты этого хочешь? Смотрю в его глаза и понимаю, что Хит берёт меня на понт. Знает, что я сдамся, не смогу опустить. Я ненавижу его за эту уверенность, за то, что он так хорошо меня изучил, и читает мои мысли, как открытую книгу. — Так… — продолжает Хит, чуть отстраняясь. — Я убираю ладонь. Ты не будешь кричать? Я едва заметно киваю, и его рука медленно сходит с моего лица. Воздух врывается в лёгкие, и я делаю судорожный вдох, когда к горлу подступают слова, которые я сдерживала целую вечность. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — тут же выплёвываю я, стараясь не сорваться на крик. Хит не отвечает сразу. Он с ленивой грацией переводит глаза на платье, висящее на крючке у зеркала. Рассматривает его так, как оценивает товар на витрине, а затем кривит губы в презрительной усмешке. — А ты не догадываешься? Хочу посмотреть на платье. Он кивает в сторону наряда, и его взгляд становится откровенно издевательским. — Выглядит… — Хит делает паузу, смакуя слово, — отвратительно. Похоже, этот салон распродаёт залежавшееся старьё. Но для твоего жениха идеально. В самый раз. Ему такая безвкусица точно понравится. — Отлично. Посмотрел? — цежу сквозь зубы. — Спасибо за комментарий, очень ценно. А теперь уходи, Хит! На улице Андре, человек отца. Ты только всё испортишь. Хит не двигается. Стоит, как вкопанный, и смотрит на меня в упор, пытается прочитать что-то в моих глазах. А потом вдруг делает шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. — Пойдём со мной, — в его шёпоте столько мощи, что у меня мурашки бегут по коже.  Я смотрю на него и не верю своим ушам. Секунду перевариваю, а потом из горла вырывается смешок. Нервный, истеричный, совершенно неконтролируемый. — Что? — переспрашиваю я, надеясь, что мне послышалось. — Ты себя вообще слышишь? Ты что несёшь? — Я говорю, пошли со мной, — повторяет он, и в его глазах горит что-то тёмное, опасное, отчаянное. — Прямо сейчас. Плевать на всё. На отца, на Ланкастеров… Просто возьму тебя за руку и выведу отсюда. — Хит, никаких «ты и я» нету! — цежу я. — Ты мне это доказал на мосту. Ты сделал свой выбор, когда отдал меня отцу, как ненужную вещь. Помнишь? «Неплохо поразвлеклись, иногда было хорошо». Это твои слова! Он морщится, как от удара по лицу. — Сейчас ты приходишь сюда и несёшь мне эти громкие речи о том, что я тебе нужна, что мы будем вместе? — В моих венах закипает гнев. — Ты совсем свихнулся? Считаешь меня какой-то игрушкой? Сегодня поиграл, завтра выбросил, послезавтра снова захотел? — Послушай… — Нет, это ты послушай! — перебиваю я, и мой голос звенит от напряжения. — Я прекрасно поняла, что ничего для тебя не значу, когда ты от меня избавился, как от мусора. Но теперь уже поздно! Я выхожу замуж! Я поднимаю ладонь к его лицу, демонстративно качаю пальцем с бриллиантом. Камень переливается в резком свете ламп примерочной. — Видишь это кольцо, Хит? Я принадлежу другому. И совсем скоро у нас свадьба. Напомни-ка мне свой адрес, я тебе пришлю приглашение. Будешь сидеть в последнем ряду и радоваться за моё «большое счастье». Хит грубо перехватывает мою руку. — Через две недели? — переспрашивает он глухо. — Да! — выдыхаю я, пытаясь вырвать ладонь, но он держит крепко. — И знаешь что? Я буду там улыбаться, буду счастливой невестой и делать всё, что от меня требуется. А ты… ты будешь смотреть на это издалека и жалеть о том, что сделал. — Я уже жалею, — внезапно признаётся он. — Каждую секунду жалею. Хит всё ещё держит мою руку, и я чувствую, как его пальцы дрожат. Смотрю в эти тёмно-серые глаза, которые так люблю, и внутри меня разрывается последняя нить. Я хочу к нему. Хочу прижаться, забыть все эти дни, сделать вид, что ничего не было. Хочу, чтобы он забрал меня отсюда, увёз далеко-далеко, где нет ни отца, ни Ланкастеров, ни этой чёртовой свадьбы. Но я не могу. Потому что если я сдамся сейчас, если снова подстроюсь под него, как делала все эти месяцы, то никогда не смогу уважать себя больше. Я ломалась под него бесконечное количество раз. Менялась, прогибалась, терпела его выходки, жестокость, холодность. Делала всё, что Хит хотел, требовал, просил. Я была его тенью, его отражением, его собственностью. А он просто вышвырнул меня, как надоевшую игрушку. Нет. Больше нет. — Жалеть уже поздно, Хит, — произношу я, и эти слова звучат твёрже, чем я себя чувствую. — Ты опоздал. Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает неверие. — Ты ничего не понимаешь…  — Как раз наоборот, Хит! — обрываю я, наконец выдёргивая ладонь из его хватки. — Ты пришёл сюда уверенный, что я побегу за тобой, да? Что брошу всё, плюну на себя, на свою гордость и снова стану твоей марионеткой? — Я никогда не считал тебя марионеткой. — Правда? — усмехаюсь я горько. — А кем ты меня считал? Три месяца я подстраивалась под тебя. Старалась делать всё, чтобы тебе было хорошо. Ты выгонял, я возвращалась. Ты унижал, я терпела. Ты бил, я прощала. Потому что любила, Хит… А потом ты отдал меня отцу, как ненужный хлам. Ты меня обманул! Предал, чёрт возьми! Знаешь, какого мне было? Ты хотя бы можешь представить, что я чувствовала, когда стояла на том мосту и смотрела, как ты направляешь на меня оружие? — Ты прекрасно знаешь, что я никогда бы не стал в тебя стрелять. Это было сделано для… — Я уже ничего не знаю, Хит! Я тебя не знаю! И, кажется, никогда не знала, кем ты на самом деле был. Он молчит, и в этом молчании я читаю всё. Ему тоже больно. Но сейчас это не имеет значения. — Так что нет, Хит. Я не побегу за тобой. Не в этот раз. Ты хотел меня выбросить? Получил. Я теперь сама по себе. И через две недели выхожу замуж. — Ты сама в это не веришь, — Хит качает головой. — Не говори ерунды. Или что… ты сейчас пытаешься убедить меня, что любишь этого ублюдка? — А тебя любила, — равнодушно пожимаю плечами. —  И что мне это дало? Только боль и слёзы. Так что не надо мне рассказывать про любовь. Ты сам её убил на том мосту. Он поднимает руки и сжимает мою талию, вдавливаясь в меня всем телом. Я вздрагиваю и резко дёргаюсь, пытаясь сбросить его пальцы. — Если бы ты только знала… — Я знаю достаточно! — останавливаю его. — Всё кончено, Хит. Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой. — Играешь, — коротко бросает Хит, и я невольно усмехаюсь. — Хочешь, я расскажу тебе кое-что?Напоследок, так сказать... Вивьен… Я вижу, как Хит сжимает челюсть, напряжение играет на лице, и ямочка на щеке то появляется, то исчезает в ритме его эмоций. — В ту ночь она поделилась со мной одной весьма интересной мыслью, — продолжаю я, намеренно растягивая слова. — Вивьен сказала, что разница между «рано» и «поздно» иногда измеряется не временем, а тем, что к тому моменту от тебя остаётся. Так вот, Хит… Ты меня уничтожил. Выжег всё, что во мне было живого. Теперь внутри только чёрная гарь… как после пожара, когда уже нечему гореть. И мне… мне очень жаль, что я когда-то встретила тебя, — выдавливаю я. — Эти три месяца были сущим адом. И если бы я могла отмотать время назад, если бы у меня был хоть один крошечный шанс… я бы сделала всё, чтобы никогда тебя не знать. Никогда. Слышишь? Хит молчит, не в силах произнести ни слова. Но я не останавливаюсь, не могу себе этого позволить, потому что если я сейчас замолчу, то рухну. Распадусь на части у его ног и буду кланяться, как перед Богом, впиваясь взглядом в его силу, распиваясь своей любовью и готовностью на всё, лишь бы стать его. — А с Эй-Джеем всё иначе. Он хороший, понимающий, добрый, заботливый. И самое главное, Хит… он меня любит. По-настоящему. Я жду нашей свадьбы с таким трепетом, что ты даже представить себе не можешь, — мой голос звенит, как натянутая струна. — У меня теперь новая жизнь. Я только начинаю находить своё счастье, и тебе там нет места. Оставь меня в покое, возвращайся в Рокфорд. Или уезжай куда угодно. Мне всё равно... Главное, держись от меня подальше. Эй-Джей моё будущее, Хит. А с нами покончено… Навсегда. Это конец. Уходи. Я замолкаю, чувствуя, как дрожат губы. Сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть и закричать: «Нет, не уходи, останься, я люблю тебя, я без тебя задыхаюсь!». Но я молчу. Стою и смотрю на него с каменным выражением. Его лицо искажается. Сначала боль, такая явная и острая, что, кажется, я могу коснуться её рукой. Потом что-то яростное начинает подниматься из глубины бездонных глаз. А затем… Хит вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, потом громче, и этот смех разрезает тишину примерочной. Он смеётся, запрокинув голову, и в этом смехе столько яда, что у меня мороз по коже. — Ты серьёзно? — выдавливает он сквозь смех, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Господи, ты серьёзно сейчас пытаешься впарить мне эту херню? Ты меня не обманешь, тварь, — угрожающе произносит он. — Оставь эти сказки отцу и своему вылизанному женишку. Пусть этот тупой кретин верит, что ты идеальная. Но не я. Никто из них, ни один из этих клоунов, не знает тебя так, как я. Хит наклоняется ближе, его дыхание опаляет меня. — Я знаю, что ты врёшь, — цедит Хит. — Стараешься изо всех сил, пыжишься, но врёшь. И знаешь, что самое смешное? Я даже понимаю, откуда в тебе эта дичь взялась. Эта твоя показная смелость. Да какая, на хрен, смелость? — усмехается он, его глаза вспыхивают. — В тебе нет никакой смелости. Это просто резкое повышение значимости собственной персоны. Ты же теперь ведь у нас невеста, да? Такая желанная, такая нужная, такая необходимая для победы одного говнюка на выборах. И для папочкиного бизнеса, конечно. Для его личной выгоды. Удобная девочка. — Пошёл вон!  — Ты не понимаешь одного, — Хит игнорирует мой крик, вжимая меня в стену своим телом. — Тебя используют. Доходит? Используют, как дешёвую шлюху, только без секса… Но это пока… — Хит, довольно!  — И именно это заставляет тебя сейчас стоять здесь и играть роль той самой холодной суки, которая больше во мне не нуждается, — безжалостно продолжает он. — Так вот, позволь раскрыть твои глаза: ты нуждаешься во мне больше, чем в воздухе. И это единственная правда, которая есть в твоей жалкой жизни. Я пытаюсь оттолкнуть его, но Хит с силой перехватывает мои запястья. — А сейчас тобой взяло верх то, что у тебя между ног, — усмехается он криво, и в этой усмешке столько презрения, что меня захлёстывает ледяной волной. — Ведь это именно то, что им нужно. Не ты, дорогая. Не твой мозг, не твоя душа, не твои чувства. Им нужно то, что у тебя между ног. — Заткнись… — шепчу я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Да, представь себе, — он наклоняется ещё ближе, почти касаясь губами моего уха. — Им нужно, чтобы ты была женщиной. Чтобы ты стояла рядом с малышом Ланкастером и улыбалась. Чтобы вы вместе создавали картинку счастливой семьи. На тебя им насрать, ты для них просто инструмент. Удобный, нужный, необходимый. Но как только ты перестанешь быть полезной, они выбросят тебя быстрее, чем я выкидываю использованный презерватив. Я всхлипываю, но Хит не останавливается. — Если бы не твоя киска, ты бы никому из них на хрен не сдалась, — выплёвывает он. — До тебя вообще это доходит? Ты просто яйцеклад с ногами, который приносит пользу. И тебе это нравится, да? — Нет! — Нравится думать, что ты важна, что ты нужна, что без тебя всё рухнет? — Хит смеётся мне в лицо. — Так думай, думай… Забавляйся своими иллюзиями. Только запомни: когда они наиграются, когда Ланкастер станет сенатором, когда малыш получит свою невесту, когда папочка заработает миллионы, ты останешься одна. И тогда ты вспомнишь этот момент, пожалеешь о каждом своём слове. Хит отпускает меня, отступает на шаг, и я жадно хватаю ртом воздух. — А теперь, — удовлетворённо бросает он, стряхивая с плеча невидимую пылинку, — можешь спокойно выходить замуж за своего гадёныша. Можешь рожать ему детей, улыбаться в камеры и делать вид, что ты счастлива. Но мы оба знаем правду. Ты всегда будешь моей, Сарада. Даже когда будешь кончать под другим мужиком, ты будешь думать обо мне. Мне вот интересно… — на секунду Хит замирает, поджав губы, делая вид, что погрузился в размышления, — малыш Ланкастер в курсе твоих… предпочтений? Ну, скажем, что ты получаешь оргазм, когда тебя душат? И, не дав себе ни мгновения на паузу, Хит разворачивается и уверенным шагом идёт к выходу из примерочной. — Что-то я не думала об этом вчера вечером, — вдруг говорю я, и слова вылетают раньше, чем я успеваю их остановить. — Когда спала с Эй-Джеем. Хит останавливается. Рука на дверной ручке застывает, спина заметно напрягается. Он медленно поворачивается. В тёмно-серых глазах на долю секунды мелькает что-то живое. Боль? Ревность? Но тут же исчезает, скрытое под ледяной маской презрения. — Что ты сказала? — Что слышал. — Врёшь. — А с чего ты взял, что я вру? — выпрямляюсь, чувствуя, как злость придаёт сил. — Думаешь, я буду ждать тебя, пока ты там решаешь, нужна я тебе или нет? Нет, Хит. Жизнь продолжается. — Ты не смогла бы, — он качает головой, но слова звучит уже не так уверенно. — Не смогла? — усмехаюсь я. — Ты меня знаешь? Правда? Ты, который на мосту сказал, что мы просто развлекались? Что тебе на меня плевать? Так с каких пор тебя волнует, с кем я сплю? Хит делает резкий шаг ко мне, и я физически ощущаю, как воздух между нами накаляется. — Ты несёшь эту хрень только чтобы меня задеть, — цедит он. — Это забавно, ведь… мне даже не нужно ничего делать. Достаточно напомнить: я знаю тебя лучше, чем ты сама. С ним ты не сможешь. Ни с кем больше не сможешь, кроме меня.  — О, правда? — я притворно смеюсь ему в лицо, складывая руки в локти. — А ты думаешь, я не пробовала? Думаешь, мне не хотелось забыть тебя, стереть из памяти, выкинуть из головы? Эй-Джей нежный, ласковый… Он не бьёт меня, не унижает, не выгоняет на улицу. С ним я чувствую себя человеком, а не куском дерьма, который ты используешь, когда тебе удобно. Его лицо темнеет. Я вижу, как желваки ходят на скулах, вздувается вена на лбу, сжимаются кулаки. — Пошла ты на хрен, шлюха, — шипит Хит. — Ты что оглох? — огрызаюсь я. — Так я и не вставала оттуда все эти дни! И с огромным удовольствием пойду снова… к Эй-Джею. Знаешь, с ним это правда по-другому. Мне нравится наш секс. Он умеет делать так, что я забываю о тебе. А ведь я была уверена, что это невозможно, представляешь? — усмехаюсь я. — Оказывается, достаточно хорошего члена, и мысли о неком Хите Азра просто испаряются. Без следа. Удивительно приятное чувство. — Заткнись! — рявкает он, с силой хватая меня за затылок. Пальцы впиваются в волосы, сжимают, дёргают назад, заставляя запрокинуть голову. Я вскрикиваю от боли, когда Хит прижимает меня к стене, второй рукой фиксируя плечо. — Ты сама себя слышишь, блядь? Несёшь эту херню про какого-то хлыща, которому ты нужна только для картинки! — А ты меня просто используешь для секса и выбрасываешь, когда надоест! — кричу я в ответ, пытаясь вырваться. — Какая разница, кто из вас больше мразь? — Я мразь? — Хит кривит губы в страшной усмешке, крепче сжимая хватку на моих волосах. — Да, я мразь. Но я хотя бы честен с тобой. Я не обещаю тебе сказок, не строю из себя грёбаного принца! Я говорю как есть: ты нужна мне, ты моя, и без тебя я сдохну. А он что? Малыш будет с тобой, пока это выгодно его папочке. А потом выкинет, как использованный материал. — С ним я буду счастлива! — выкрикиваю я. — Счастлива? Да ты только посмотри на себя. Плачешь, дрожишь, робеешь только от одного моего взгляда. Ты орёшь на меня, потому что я единственный, кто заставляет тебя чувствовать хоть что-то. А с ним ты будешь… — Я не хочу тебя, — обрываю его. Губы дрожат, но голос звучит жёстко. — И никогда не хотела. — Врёшь. Снова врёшь, сука, — выдыхает Хит и вдруг прижимается к моим губам. Поцелуй грубый, злой, почти до боли. В нём нет нежности, только жёсткость, отчаяние, голод. Я пытаюсь оттолкнуть его, но руки не слушаются, тело предаёт меня, отвечая на этот безумный ураган. Губы сами приоткрываются, впуская его, язык Хита врывается внутрь, сплетаясь с моим. Одна его рука оттягивает голову назад, заставляя выгнуться ему навстречу. Другая ложится на шею, пальцы сдавливают горло ровно настолько, чтобы я чувствовала его власть. Собственнически, жадно, лишая воздуха. И вместо того чтобы испугаться, я тянусь к нему ещё сильнее. Мои пальцы вцепляются в его ворот, притягивают ближе, тело Хита прижимается ко мне вплотную. Жёсткие мышцы, горячая кожа через ткань, и там, внизу, упирающееся мне в живот возбуждение. Твёрдое, нетерпеливое, такое знакомое. У меня перехватывает дыхание, потому что моё тело откликается мгновенно. Между ног разливается приятное тепло, влага собирается в трусиках, и я с трудом сдерживаю стон, рвущийся из горла. Хит отрывается первым, тяжело дыша. — Ненавижу тебя, — шепчу я, и одна слезинка скатывается по щеке. — Знаю, — отвечает он, не отпуская меня. — И я тебя ненавижу, но это ничего не меняет. Ты моя… Всегда была моей. И всегда будешь. — Ошибаешься, — собираю остатки сил и толкаю его в грудь. — Убирайся, Хит, немедленно, иначе я закричу. Клянусь, я это сделаю, и через минуту здесь окажется Андре. Хватит, просто уходи. — Я уйду, — соглашается он почти сразу, так легко, словно это не требует усилий и вовсе не стоит борьбы. — Однако я не прощаюсь, ведь знаю наверняка… ты ещё пожалеешь об этом. И когда это случится, я буду рядом. Потому что мы оба знаем истину: без друг друга мы обречены. Хит выходит, не оглядываясь. А я сползаю по стене на пол и даю волю слезам, которые душили меня всё это время.