Траектория боли, которой мы стали

После посещения детской больницы я была полностью опустошена. Сидела на заднем сиденье автомобиля, прижимаясь лбом к стеклу, и чувствовала, как внутри меня не осталось ровным счётом ничего. Ни злости на Хита, ни боли от его слов, ни страха перед предстоящей свадьбой. Только потухшие глаза детей, которые будут сниться мне теперь каждую ночь. Всё началось с инструктажа. Заведующий отделением, сухой высокий мужчина с усталыми глазами, и главный врач, женщина с седыми волосами и мягкой, печальной улыбкой, провели нас по коридору, вкрадчиво рассказывая о каждом ребёнке. О том, кто сколько здесь лежит, какие у кого диагнозы, кто идёт на поправку, а кто... кто уже не идёт. Эй-Джей шёл рядом, сжимая мою руку, его ладонь была чуть влажная от волнения. Камеры следовали за нами, фиксируя каждый шаг, улыбки и малейшее движение у детских кроваток. Первая палата. Мальчик семи лет с лысой головой и огромными голубыми глазами. Он сидел на кровати, обложенный подушками, и смотрел на нас с такой надеждой, что у меня сжалось сердце. Мы подарили ему конструктор, и он тут же начал собирать детали, рассказывая, что построит самый высокий замок в мире, когда выйдет отсюда. Врачи потом шепнули, что у него лейкоз. Мальчик здесь уже полгода, и шансов почти не осталось. Вторая палата. Пятилетняя с длинными тёмными волосами, которые мать заплела в две косички. Она лежала, укрытая одеялом, и улыбалась нам беззубым ртом. Ей подарили большую мягкую игрушку, и она прижала её к груди так крепко, будто это было самое дорогое, что у неё есть. Мать девочки стояла в углу, с мокрыми глазами, и я видела, как она смотрит на дочь, считая каждое её дыхание. Третья. Четвёртая. Пятая. С каждой палатой становилось тяжелее. Я улыбалась, говорила тёплые слова, гладила по голове, дарила подарки. А внутри меня разрывало на части. Потому что я видела их глаза. Глаза детей, которые не понимают, почему они здесь. Которые верят, что ещё немного, и они пойдут в школу, будут бегать во дворе, играть с друзьями. Которые не знают, что для некоторых из них этого уже никогда не случится. В одной из палат мы встретили мальчика, который мечтал стать пожарным. Ему было десять, и он с таким удовольствием рассказывал о машинах, о шлангах, о том, как будет спасать людей, что я на секунду поверила, что у него всё получится. А потом врач сказала, что у него опухоль мозга. Операция слишком рискованная. Родители отказались, потому что вероятность выжить после неё меньше, чем без неё. Я смотрела на этого мальчика, на его горящие глаза, улыбку, и думала о том, что он, возможно, никогда не станет пожарным. Его мечты сгорят вместе с ним, и никто в мире уже не сможет этому помешать. Самое страшное случилось в палате, где лежала девочка лет четырёх. Она была совсем слабая, ела с трудом, но когда увидела нас, захлопала в ладошки и закричала: «Мама, смотри, гости!» Ей подарили куклу, и она тут же начала её укачивать, напевая какую-то песенку. Лишь на долю секунды я встретилась взглядом с матерью ребёнка. В её потухших глазах было столько боли и бессилия, что у меня подкосились ноги. Как выяснилось, что у девочки редкая генетическая болезнь. Жить ей осталось месяц, может быть, два. Она об этом не знает. Для неё это просто больница. Девочка думает, что её лечат от какой-то обычной болезни, вроде ангины. Она верит, что нужно лишь немного подождать, и они с мамой поедут домой, где всё будет хорошо. Я вышла из той палаты и чуть не разрыдалась прямо там, в коридоре. Эй-Джей приобнял меня и шепнул на ухо: — Не плачь. Это только сильнее их расстроит. Они видят твои слёзы и думают, что с ними что-то не так. Я кивнула, сглотнула ком, улыбнулась. И пошла дальше. Потому что надо. Но с каждым ребёнком, с его историей и надеждой в детских глазах, внутри меня всё умирало. Я всегда думала только о своих проблемах. О Хите, который предал меня. Об отце, который спит с моей подругой. О свадьбе, которая мне не нужна. Обо всей этой боли, которая казалась мне такой огромной и всепоглощающей. И вдруг поняла: какая же я идиотка. Потому что мои проблемы, это ничто. Пыль. По сравнению с тем, когда мать стоит у окна и считает дни, оставшиеся её ребёнку. Когда она знает, что скоро, очень скоро, его не станет, и это уже не изменить. А ребёнок рядом улыбается и мечтает о будущем, которого у него никогда уже не будет. И это несправедливо. Ужасно, неправильно, жестоко. Но это реальность. И против этой великой несправедливости мира мы ничего не можем сделать. Когда мы наконец сели в машину, и двери захлопнулись, я больше не могла сдерживаться. Закрыла лицо руками и зарыдала. Слёзы просачивались сквозь пальцы, размывая всё вокруг в мутной пелене. Мир исчез, осталась только эта невыносимая боль внутри. Эй-Джей молчал всю дорогу. Не сказал ни слова, не пытался утешить, не прикасался. Просто сидел рядом и позволял мне выплакаться. Я проплакала почти весь путь до дома и успокоилась только лишь тогда, когда мы свернули с трассы. Вытерла лицо, шмыгнула носом и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Опухшие глаза, красный нос, размазанная тушь. Зрелище было жалкое. Но в душе стало чуть легче. Эти слёзы были не только о тех детях. Они были о нас всех. О человеческой слепоте, о том, как мы не умеем ценить то, что у нас есть. О том, как бессмысленно растрачиваем жизнь на ненависть, обиды и злость. — Сарада, — голос Эй-Джея выбивает меня из мыслей. Я отрываю голову от окна, ловлю его взгляд и замечаю в голубых глазах едва уловимое сочетание беспокойства и нежности. — Не хочу ворошить прошлое, поднимать тему твоего… трёхмесячного отсутствия, — говорит он, и я замечаю, как осторожно Эй-Джей подбирает слова. — Но мне важно, чтобы ты знала: я очень переживал. Правда. Он замолкает, в салоне повисает тяжёлая тишина. За стеклом проплывают деревья, но я ничего не вижу, кроме его лица. — Каждый день думал о тебе, волновался, делал всё возможное, чтобы найти тебя. Все мы делали… Не из-за предвыборной кампании, хотя вряд ли ты поверишь. Совсем не из-за неё. Я хочу сказать что-то колкое, язвительное, но язык не поворачивается. Потому что в его глазах действительно есть что-то искреннее. Или я просто настолько устала, что готова поверить во что угодно? — Не передать словами ту радость, которую я испытал, узнав, что ты всё это время жила у своей подруги, — он поджимает губы и отводит глаза в сторону пассажирского сиденья. — В целости и безопасности. Я молчу. Не поправляю его, не объясняю, что никакой подруги не было. — Я очень корил себя за то, что согласился на решения отца со всей этой историей, — с сожалением выдыхает Эй-Джей. — Если бы можно было вернуть всё назад, я бы сделал всё от себя зависящее, чтобы не впутывать тебя в эти игры. — Но нельзя. — Нельзя, — соглашается Эй-Джей, и в этом слове звучит та же обречённость, которую я проживаю каждый день. — К сожалению, это уже невозможно. Он поворачивается ко мне корпусом. — Однако мне очень хочется донести до тебя одну важную мысль… Ты не одна в этом, Сарада. Мы вместе. Я с тобой. Что бы ни произошло, помни: я бы никогда не хотел навредить тебе. И сделаю всё, чтобы ты чувствовала себя настолько комфортно, насколько это вообще возможно в такой ситуации. Я смотрю на него и вижу, как Эй-Джей ожидает моей реакции. Ждёт знака, что его попытка достучаться не напрасна. — Все мы заложники обстоятельств, — продолжает он, не дождавшись ответа. — И нам нужно только потерпеть ещё немного. А может… — Эй-Джей берёт секундную паузу. — Может, всё обернётся так, что в конце нам и вовсе не нужно будет ничего менять. И просто… продолжить жить дальше. Вместе… Его слова, полные того смысла, который я пока не могу принять. Эй-Джей говорит о настоящем. О том, что вдруг… когда-нибудь… Если между нами возникнет что-то серьёзное и глубокое, то он будет только за. И я не знаю, что ответить, потому что внутри меня всё ещё живёт Хит. Со всей своей болью, жестокостью и любовью. И никакой Эй-Джей, каким бы принцем не белом коне он не был, не сможет этого заменить. Я просто киваю и снова отворачиваюсь к окну, давая ему понять, что разговор окончен. Потому что больше ничего не могу ему дать. Ни сейчас, ни потом. Наверное, никогда. Попрощавшись с Эй-Джеем, я неторопливо шла к дому, нарочно замедляя шаги, растягивая мгновения. Мысли снова унесли меня к Хиту. На несколько секунд я прикрыла глаза, вспоминая его голос, обволакивающий меня, руки, сжимающие горло, и губы, вдыхавшие в меня жизнь. Почему я не сделала этого? Почему не согласилась? Почему не ушла с ним сегодня? Перед глазами вспыхивает сцена, что разыгралась между нами в примерочной свадебного салона. Хит готов был забрать меня, а я не позволила ему. Настояла на своём. Сама же и прогнала. Смотрела, как он уходит, и молчала. Гордость, чёртова гордость, которую я растила в себе все эти дни, скрутила меня по рукам и ногам, не дала сорваться с места, не позволила вслед броситься за ним. Зачем я это сделала? Зачем врала про Эй-Джея? Про то, что люблю его, про то, что счастлива, про то, что жду свадьбы с таким трепетом, что он и представить не может. Ведь это ложь. Сплошная ложь, которую я сама же придумала, чтобы сделать Хиту больно. Чтобы показать, что я чего-то стою, доказать, что без него могу жить. А по факту? По факту остаюсь одна, с этой болью, что не отпускает. Только мне разрывает грудь на части, только мне не хватает воздуха, только мне хочется выть от бессилия. Я хотела показать ему свою ценность. Свою значимость, характер. Но какая, к чёрту, ценность? Какая значимость, когда внутри только бесконечное желание принадлежать ему? Только Хиту. Одному единственному человеку на всей этой огромной земле. Быть с ним рядом каждую секунду, до самого конца, до последнего биения сердца. До самой смерти. А я отпустила его. Хит сказал, что я обязательно пожалею. Знал бы он, что я пожалела в ту же секунду, когда дверь за ним закрылась. Знал бы он, как хотелось закричать, забиться в истерике, кинуться к двери, упасть на колени, ползти, ползти, ползти за ним, просить, умолять, умолять, умолять, делать всё, что угодно, лишь бы он вернулся. Но я не могла пошевелиться. Слёзы нахлынули так внезапно, что я даже не успела их сдержать. Воздух кончился, лёгкие сдавило, я скатилась по стене посреди примерочной, задыхаясь от рыданий, и смотрела, как мой мир разваливается на части. Но как мне сказать ему об этом сейчас? Как показать, что я согласна, что готова на всё? Просто вели, что делать, и я приду, найду любой возможность. У меня нет номера. Нет связи. Нет ничего. Только память, которая прокручивает наш разговор снова и снова, как заезженная пластинка.  А может, это всё обман? Вдруг Хит бросил это, чтобы уйти красиво? Чтобы не выглядеть проигравшим, оставить за собой последнее слово? Если сказанное им ничего не значит и Хит никогда больше не вернётся? Я просто выдумала себе надежду, потому что не могу иначе, ведь без неё совсем мне будет совсем нечем дышать?Господи, что, если это правда окажется так? Значит, я всё потеряла. Хит дал мне шанс, а я его проморгала. Послушала своё больное самолюбие и лишилась возможности быть с человеком, которого люблю больше жизни. В самом дальнем уголке разбитого сердца, ещё живёт крупица веры. Крошечная, хрупкая, почти невесомая. Она шепчет, что он вернётся. Что Хит найдёт способ, путь, выход, снова придёт и заберёт меня навсегда. Но я так боюсь, что это только иллюзия. Что я обманываю себя, потому что не могу принять реальность. Ведь реальность слишком жестока. В ней я живу фальшивой жизнью, иду в дом, который никогда не станет моим, к людям, что всё больше кажутся чужими, к жизни, которая мне не нужна. И самое печальное, что выхода нет. Никакого. Только ждать. И надеяться. И сходить с ума от неизвестности. — Сарада. Поднимаю голову, с усилием фокусируя взгляд на отце. Он стоит на веранде, облокотившись о перила, и курит сигарету, пуская тонкие струйки дыма в вечернее небо. В его позе чувствуется что-то хищное, выжидающее, хотя внешне Майкл выглядит расслабленным. Я преодолеваю последние ступеньки и останавливаюсь на входной площадке. Даже не поворачиваюсь к нему всем корпусом, лишь замираю вполоборота, всем своим видом показывая, что его присутствие для меня сейчас пустое место. Что мне плевать на его вопросы, на желание поговорить, на любые его слова. Но в голове осознаю: этого не избежать. Отец не просто так стоит здесь в такое время, явно поджидая моего возвращения. Значит, приготовил очередную порцию новостей, с которыми мне предстоит смириться, принять и подстроиться. Или просто хочет расспросить о поездке, сделать вид, что его волнует моё состояние. — Как прошло? — вопрос отца звучит ровно, без особых эмоций, но в нём чувствуется эта привычная властная нотка. Я прикрываю глаза, они мгновенно наливаются предательской влагой. На губах сама собой появляется надломленная улыбка. — Отлично. Открываю глаза и краем зрения замечаю, как Майкл неспешно делает затяжку, выпуская дым в мою сторону. Сигарета тлеет в его пальцах, и этот запах, такой знакомый и родной, сейчас кажется особенно горьким. Отец делает шаг ближе. — Что не так? — задумчиво произносит он. И я не выдерживаю. Тихий смех вырывается из груди прежде, чем я успеваю его остановить. Смахиваю с щёк слёзы и медленно, с ленивой грацией уставшего человека поворачиваю голову, глядя на отца исподлобья. — Что не так? — переспрашиваю я с горькой усмешкой, вяло пожимая плечами. — А что в нашей семье, собственно, так, отец? Хоть что-нибудь? Майкл щурится, вглядываясь в моё лицо с таким выражением, будто пытается разглядеть во мне что-то новое, неизвестное, то, чего раньше не замечал. Делает очередную затяжку, неспешно выпуская дым, а затем бросает окурок на каменные плиты веранды и придавливает носком ботинка. — Может быть, убийство дяди Кросмана? Это нормально в обычном мире, по-твоему? Или бесконечные покушения на наши жизни? Конечно, до того, как ты героически расправился с нашими врагами. Я делаю паузу, давая ему время осознать, но отец молчит, и это молчание только подстёгивает меня. — А твоя сделка с Ланкастером, которую ты изначально объяснял защитой для своей дочери? Которая вдруг стала вопросом денег, как только опасность миновала? — в моём голосе звенит твёрдость, хотя пальцы дрожат. — Знаешь, теперь мне кажется, возможно, всё это с самого начала было делом бизнеса и не имело ничего общего с безопасностью семьи? Я растягиваю губы в слабой улыбке. — Выходит… ты просто врал. Всегда врал, отец. Пользовался своим статусом, прекрасно понимал, что я ничего не смогу тебе возразить. Маленькая, послушная девочка, которая будет кивать и делать, что скажут… А потом я смогла. Сбежала. И вот тут-то ты и забеспокоился, папочка. Не за меня, нет… Куда там. За свой план, за свою прибыль, за то, что идеальный механизм дал сбой. Да, Виктор вернул меня, — выдыхаю я, и имя это обжигает губы. — Доказал, что все мужчины одинаковы. Что готовы предать ради своего блага и выгоды. Но чем отличаешься ты? Чем ты лучше человека, который продал меня тебе же за возможность остаться в стороне? Майкл смотрит на меня не мигая, и в его карих глазах я вижу лёд. Настоящий, арктический, способный заморозить всё живое. — Ты закончила? Потому что если нет, то продолжай. Я подожду. Мне интересно, насколько глубоко ты готова зарыться в своей истерике, прежде чем поймёшь одну простую вещь. Отец делает шаг ко мне, сокращая расстояние. — Этот мир, Сарада, не чёрно-белый. Здесь нет героев и злодеев, есть только выжившие и мёртвые. И я делал, и делаю, и буду делать всё, чтобы наша семья оставались в первой категории. А ты сейчас стоишь тут, в безопасности, в тепле, и треплешь мне о морали. Самой не смешно? По его губам скользит короткая усмешка без тени веселья. — Виктор? Ты сравниваешь меня с этим трусом? Он продал тебя за страх. За свою шкуру. А я строю для тебя будущее. Да, неидеальное. Да, через боль. Но ты будешь жить, Сарада. И у тебя будет всё. А теперь иди в дом. И чтобы я больше не слышал этого бреда. — Действительно… — протягиваю я, театрально поджимая губы и задумчиво склоняя голову набок. — Знаешь, мне очень понравилось, как ты сказал про мораль, отец. О ней я, наверное, и правда знаю не много. Делаю крошечную паузу, позволяя словам повиснуть в вечернем воздухе, смешанном с сигаретным дымом. — Но как иначе, когда передо мной с самого детства такой высококлассный пример в лице родного отца? Который каждый день, не уставая, доказывает, что для него слово «мораль», это просто пустой звук. Набор букв. Особенно когда дело касается того, к чему неприлично прикасаться даже мысленно. Люди, которых он должен был защищать, а не рассматривать как личную собственность. Улыбаюсь, глядя ему прямо в глаза. В этой улыбке нет тепла, только притворная вежливость человека, который знает гораздо больше, чем должен. — Ты хочешь мне что-то сказать, Сарада?Очередное обвинение? Какая-то грязная мысль, которую ты носишь в своей маленькой головке? Так выкладывай, не стесняйся. Я весь во внимании. Но предупреждаю сразу: если ты собралась бросаться словами, которые не сможешь подтвердить, решила поиграть в игры, правила которых не знаешь, тебе лучше остановиться прямо сейчас. Потому что я, может быть, и твой отец, но терпеть истерики и намёки не собираюсь ни от кого. Даже от тебя. А теперь скажи мне прямо. Что ты имела в виду? — О, нет-нет, что ты, я не собираюсь бросаться словами, которые не смогу подтвердить, — я поднимаю руки в примирительном жесте, но тон мой ядовит. — Я просто хочу уточнить одну маленькую деталь. Чисто для протокола, знаешь ли, чтобы внести ясность в наш душевный разговор. Я на секунду прерываюсь, смакуя его напряжённое молчание. — Камелия, — произношу это имя медленно, по слогам, следя за тем, как меняется лицо отца. — Та самая Камелия, которая была моей лучшей подругой. Которая ночевала в моей комнате, ела за одним столом с нами, которую я считала сестрой. Член семьи, отец. Наша семья. Ты понимаешь это слово вообще? Голос мой крепнет, в нём появляются жестокость. — Ты просто взял и переспал с ней. Как с какой-то проходной девкой из клуба. Даже хуже. С проходными хотя бы честно: захотел и взял, никто никому ничего не должен. А здесь… здесь ты смотрел мне в глаза каждый день. Спрашивал, как дела. Говорил о семье, о защите, о какой-то грёбаной правильности, ценностях и воспитании, которыми ты пичкал меня с детства. Я усмехаюсь, качая головой. — Какая мораль, отец? Где она, когда речь заходит о тебе? Она вообще существует в твоём мире или только для других предназначена? А терпи скажи, сколько вы спите? Только давай честно, без твоих обычных увёрток. Я знаю, что это началось не после моего возвращения из Нью-Йорка. Я кожей чую, что это всё произошло намного раньше. Может быть, даже когда я ещё здесь жила. Возможно, когда мы все вместе ужинали и ты делал вид, что заботишься о семье. Я делаю шаг вперёд. — Так зачем ты лжёшь, отец? Ты ведь сам Майкл Де’Лоренте. Глава этой могущественной семьи. Человек, который никого и ничего не боится. Который может убивать, предавать, манипулировать, смотреть в глаза и врать с каменным лицом. Ты уверен в себе, ты сильный, ты власть. Ты всё можешь… А вот как правду сказать, так кишка тонка, да? Язык отнимается? Я перехожу грань, и мы оба это знаем. — Так что давай, отец. Удиви меня. Сделай хоть раз в жизни что-то достойное. Признайся. Прямо сейчас. Сколько лет ты спишь с девушкой, которую я считала сестрой? — Ты закончила своё исступление? — равнодушно бросает он. — Тогда послушай меня внимательно, и слушай хорошо. Майкл закуривает новую сигарету, не спеша, демонстративно спокойно. Это злит. — Во-первых, никогда больше не смей так со мной разговаривать. Я твой отец, и ты будешь уважать меня, несмотря на все свои «но». Во-вторых: ты хочешь правды? Хорошо. Я скажу тебе правду. Я никогда не давал тебе повода думать, что мои отношения с Камелией, это что-то временное. Я не обещал тебе, что это закончится. Я не оправдывался перед тобой в марте, когда ты застала нас. Ты спросила: как давно? И я ответил, что это началось после твоего возвращения из Нью-Йорка. Всё. Больше я не сказал ни слова. Ни о сроках, ни о планах, ни о чём. Он прищуривается, и в его взгляде появляется презрение. Призрение к собственной дочери. — А всё, что ты там себе внушила… — отец резко взмахивает рукой. Зажатая между пальцами сигарета описывает короткую дугу, и пепел осыпается прямо в воздух между нами. — Будто, у этого должен быть какой-то конец, что я обязан перед тобой отчитываться и весь этот долбаный бред, это исключительно твои проблемы. Не мои! Так что не надо сейчас разыгрывать передо мной драму, делать вид, что я тебя обманывал или давал ложные надежды. Не строй из себя грёбаную жертву. Это не твоё, на хрен, дело Сарада! Моя личная жизнь тебя не касается. И не смей меня злить, слышишь? Не выводи меня, пока я ещё держусь. Не испытывай моё терпение. Потому что если я сорвусь, тебе это не понравится. Я смотрю на него и не верю своим ушам. Он стоит передо мной, мой отец, и вместо того чтобы хоть как-то объяснить эту гадкую ситуацию, угрожает мне. Родной дочери. Приказывает заткнуться. Напоминает, с кем я разговариваю. С кем? С человеком, который спал с моей лучшей подругой за моей спиной? С этим «главой семьи», который разрушил всё, во что я верила? — Ты сейчас серьёзно? — смешок сам собой срывается с губ. — Уважение? Ты про уважение мне будешь рассказывать? И что теперь? Что дальше, отец?! Ты женишься на ней? Приведёшь в наш дом? Сделаешь моей мамочкой? Будешь сидеть во главе стола с Камелией по правую руку, а я должна буду улыбаться и делать вид, что это нормально? Что это наша новая счастливая семья? Ты себя вообще слышишь? В тебе совсем стыда нет? Ни капли? Я задыхаюсь, но не могу остановиться. — А знаешь, что самое страшное? Что ты даже не понимаешь, как это паршиво! Ты стоишь тут и говоришь мне про границы, про то, что я не должна лезть в твою жизнь! А как же моя жизнь, отец? Как же мои чувства? Моя дружба с ней? Моё доверие к тебе? Тебе на это всё плевать, да? Я отступаю на шаг, чувствуя, как остатки самообладания покидают меня. — И после всего этого ты смеешь требовать уважения. Ты… ты просто пал в моих глазах. Мне мерзко, что я твоя дочь. И я… я не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь смотреть на тебя без отвращения. Я тебя… Майкл не позволяет мне закончить. Его рука взлетает молниеносно, пальцы впиваются в мои скулы с такой силой, что челюсть, кажется, вот-вот хрустнет. Он дёргает меня на себя, и я, не удержав равновесия, почти повисаю в его хватке. Отец не жалея сжимает моё лицо, заставляя смотреть прямо в эти мрачные глаза. Боль пронзает челюсть, отдаёт в виски, но я закусываю губу, сдерживая рвущийся наружу крик. Нет. Я не доставлю ему этого удовольствия. Не покажу слабость. — В последний раз, — голос его звучит тихо, но в этой ласковости столько угрозы, что мне становится не по себе. — Последний раз, Сарада, я позволяю тебе подобную дерзость. Ещё одно слово, и клянусь всем, что у меня есть, я превращу твою оставшуюся жизнь в самый настоящий ад. Отец сжимает пальцы сильнее, и я слышу, как скрепят мои собственные зубы под давлением. — Ты думаешь, уже видела ад? — Майкл усмехается. — Ты понятия не имеешь, что это такое, Сарада. Но если ты продолжишь в том же духе, я тебе с удовольствием это продемонстрирую.  Он резко отпускает мою челюсть, почти брезгливо, и я отшатываюсь, быстро хватая ртом воздух. — Забыла, с кем разговариваешь?! — его голос гремит, переходя в рык. Краем глаза замечаю, как один из охранников у фонтана на мгновение оборачивается в нашу сторону.— Ты никто без меня, Сарада! Пустое место! И если ты посмеешь ещё хоть раз раскрыть рот в таком тоне, я лишу тебя всего. Всего, что у тебя есть. Денег, связи с внешним миром, даже возможности видеть собственную семью. Запру в подвале, как нашкодившего щенка, и буду кормить хлебом и водой, пока не научишься уважать отца. Майкл делает шаг вперёд, и я невольно отступаю, упираясь спиной в стену особняка. — И не надейся, что кто-то в этом доме посмеет тебе помочь. Я здесь закон. Я власть. Я Бог и суд в одном лице. Захочу, и будешь сидеть взаперти до самого дня бракосочетания, а после свадьбы… ты будешь принадлежать Ланкастерам, и поверь, Эйден вовсе не его сынишка. Старший отлично умеют учить женщин с характером уму-разуму. В этом мы особенно схожи. Отец нависает надо мной, и я чувствую себя мухой, попавшей в паутину к огромному, безжалостному пауку. — Так что выбирай, Сарада, — цедит он. — Или ты прямо сейчас закрываешь рот, идёшь в свою комнату, делаешь вид, что ничего не произошло и ведёшь себя тише воды, ниже травы. Или я делаю твою жизнь настолько невыносимой, что ты сама будешь молить меня о пощаде. И поверь, я не остановлюсь. Даже если мне придётся снова поднять на тебя руку. Ты не просто моя дочь, ты моя собственность, и будешь делать то, что я пожелаю. Отец ещё несколько долгих секунд смотрит на меня, затем отворачивается, закуривает сигарету и почти сразу раздражённо отшвыривает её за веранду. — А теперь проваливай, пока я добрый. И чтобы завтра я видел ту самую послушную девочку, которая знает своё место. Дальше провинностей не потерплю, Сарада. Ты поняла меня? — Ты тоже, — выдыхаю я, и мой голос звучит еле слышно. Но в этом шёпоте столько решимости, что отец, уже собравшийся уходить, останавливается. Медленно поворачивает голову, и в его глазах мелькает лёгкое удивление. Он явно не ожидал, что после всего я ещё способна произнести хоть слово. — Ты тоже отец, — повторяю громче, выпрямляясь и глядя ему прямо в глаза. — Не забывай, с кем разговариваешь. Потому что я уже не та Сарада, которая была три месяца назад. Не та, которая будет молча терпеть, глотать слёзы и делать вид, что всё в порядке. Майкл смотрит на меня, и теперь в его взгляде появляется другое. То ли уважение, то ли опасение, я не могу разобрать. Да и не хочу. — Я сбежала один раз… и поверь, могу сделать это снова. Хоть сегодня вечером. И ты меня ни за что не найдёшь. Никогда, отец. Есть места, куда даже у таких, как ты, нет доступа. Есть люди, которые помогут мне исчезнуть так, что ты до конца своих дней будешь гадать, жива я или нет... Но не переживай. Я не буду. Не сейчас. Майкл молчит, и в этом молчании я чувствую, как воздух между нами становится чуть менее напряжённым. Я сделала шаг назад, дала ему понять, что не собираюсь воевать. Пока. — Потому что ты прав, — мягко продолжаю я. — Наверное, ради семьи. Ради всего того, что ты называешь семьёй, я буду делать то, что нужно. Я выйду замуж, буду улыбаться в камеры, играть свою роль. Я поставлю семью на первое место. В отличие от тебя, кстати. Но запомни одно, отец: когда-нибудь всему этому настанет конец. Закончится эта свадьба, выборы, вся эта необходимость притворяться. И тогда ты лишишься меня навсегда. Мой голос трешит, вот-вот готовый сорваться на плач, но я держусь. — Ты сделал свой выбор. Прямо сейчас. Ты выбрал Камелию. Выбрал свою похоть, эту грязную тайну вместо родной дочери. Что ж, — я улыбаюсь, — а я выбираю себя, вместо тебя. Когда всё это останется позади, меня здесь не будет. Для тебя не будет. Ты потеряешь дочь, Майкл. Окончательно и бесповоротно.

***

Я очень долго стою под душем. Горячие капли стекают по лицу, смешиваясь со слезами, которые я давно перестала сдерживать. Здесь, в шуме воды, можно позволить себе быть слабой. Никто не увидит, не осудит, не назовёт жалкой плаксой. Хотя внутри я и так уже тысячу раз назвала себя этим словом. Тем самым, которым он меня награждал. И знаете что? Хит был прав. Я действительно долбаная плакса, которая не умеет справляться с болью иначе, кроме как захлёбываться собственными рыданиями. Но я не умею по-другому. Наверное, я слишком слаба, чтобы сдерживать этот поток каждый раз, когда внутри всё разрывается на части. А разрывается оно постоянно. Каждый день. Отец сделал свой выбор. Он не сказал этого прямо в лицо, не произнёс слова «я выбираю Камелию, а не тебя». Но это было написано на его лице так отчётливо, что даже слепой прочитал бы. Его тон, глаза, поведение, реакция на мои слова. Всё кричало о том, что она для него важнее. Важнее меня. Важнее нашей семьи. Важнее всего, что отец когда-либо строил. И больше никто ему не нужен. Никого он не видит, кроме неё. Да, возможно, я ему и важна, но только в контексте Ланкастеров, как выставочный экспонат, который принесёт выгоду. А в остальном... в остальном я пустое место. Раз так, то и я делаю свой выбор. Я должна сделать всё, чтобы Хит вернул меня обратно. Всё, что в моих силах. Я снова напоминаю себе, что связаться с ним невозможно. У меня нет номера, нет адреса, нет ничего. Только память и эта бесконечная, тягучая боль в груди. Всё, что мне остаётся, это надеяться, молиться, верить. Глупо, по-детски, отчаянно. Но я отчего-то уверена, что хотя бы одна встреча у нас ещё будет. Он ведь не зря сказал, что я пожалею. А значит, Хит непременно захочет насладиться моим сожалением, посмотреть мне в глаза и убедиться, что я поняла свою ошибку. И я дам ему это. Дам ему сполна. Я встану на колени, если понадобится. Буду умолять, плакать, рвать на себе волосы, только бы Хит забрал меня. Лишь бы мы уехали куда-то очень далеко, где нет ни этого дома, ни отца, ни Ланкастеров. Только он и я. Навсегда. Вместе с этим в памяти всплывает наш разговор с Аароном. То, как Хит за ужином рассказывал о своём отчиме. О том, что тот был хорошим человеком и даже любил его. Я не удивлена. Кто захочет рассказывать правду о своём детстве, особенно если она такая жестокая? Я бы тоже придумала себе другую историю, более светлую и приятную. Это нормально. Это защита. Но меня защемило внутри от другой мысли: Хит совсем одинок в этом мире. Ни родных, ни дома, ни корней. Только он сам и его демоны. У меня есть семья. Хотя после сегодняшнего разговора с отцом я уже ничего не воспринимаю всерьёз. Связи рушатся одна за другой. Доверие рассыпалось в прах. Но появился Аарон. Мы снова стали близки, и это единственное, что греет меня сейчас. Как же я хочу рассказать ему, что он был прав. Во всём. В каждом слове, в каждой реплике, в каждом мрачном предположении. Всё, что Хит говорил о моём отце, об этой семье, о том, что меня используют, происходит наяву. Потому что никто не знает меня лучше, чем Хит. Даже я сама. Как человек за три месяца может стать настолько родным, что между вами будто стирается расстояние, и ты чувствуешь его кожей, даже когда он за десятки километров? Мне казалось это невозможным когда-то. Я думала, что для такого нужно прожить вместе годы, десятилетия. А оказалось, достаточно просто встретить того самого. Того, кто войдёт в тебя и останется там навсегда. И теперь мне мало того, что есть. Мало трёх месяцев, мало его прикосновений, мало его голоса. Хочется больше. Всё время больше. Каждую секунду. Особенно сейчас, когда Хит так далеко. Эта зависимость пугает меня. Я понимаю, что это ненормально, здоровые отношения не должны быть такими болезненными. Но ничего не могу с собой поделать. Он стал частью меня. Моей крови, моих мыслей, моих снов. Я не знаю, как существовать без него. И, наверное, уже не узнаю. Стою, обхватив себя руками, и позволяю этим мыслям течь сквозь меня. Всё равно ничего не изменить. Остаётся только ждать, когда Хит вернётся. И верить. Верить, что это случится. Потому что без этой веры у меня не останется совсем ничего.

***

— Ну как я там буду без тебя? — с отчаянным выдохом спрашиваю я, уже в пятый раз за последние полчаса. Этот вопрос крутился в голове как заклинание, которое я повторяю снова и снова, надеясь услышать другой ответ. Аарон валяется на моей кровати, превращая её в свою личную гостиную. Он листает что-то в телефоне, периодически хмыкая и усмехаясь. А я сижу на ковре у шкафа, перед высоким зеркалом, и сосредоточенно выпрямляю утюжком каждую прядь, пытаясь привести в порядок не только волосы, но и мысли. Пока получается только с первым. — Если бы не Майкл, — бурчит он, не отрываясь от экрана, — вообще ума не приложу, что на него нашло. Разве не было бы логично, если вся семья собралась там сегодня? Учитывая, что будет объявлена дата вашей свадьбы. — Я уже ничего не понимаю, Аарон. — Хотя ты прав. Но учитывая, что отец давно уже оставил где-то по пути весь свой здравый смысл, это не удивительно. Видимо, это не та ноша, которую удобно носить с собой, когда принимаешь важные решения. — Вы до сих пор не разговариваете? Я усмехаюсь, откладывая утюжок и поворачиваясь к нему. — Его приказы и мои кивки считаются диалогом? Если да, то мы просто рекордсмены по продуктивному общению. Я киваю так часто, что у меня уже шея затекла. Настоящий прорыв в семейной коммуникации. Аарон смеётся, отбрасывая телефон в сторону. — Ну надо же, а я думал, у нас в семье только Николь умеет так виртуозно игнорировать реальность. А ты, оказывается, пошла дальше. Кивательный аппарат, мать его. Дипломная работа по теме «Как сохранить брак, не проронив ни слова». — Брак? — фыркаю я. — Я просто статистка в чужом спектакле. Причём без права на реплику. — Актриса года, — бросает он, салютуя мне воображаемым бокалом. — Номинант на премию «Самая послушная дочь Чикаго». Я закатываю глаза и возвращаюсь к волосам. Через несколько минут заканчиваю с укладкой и критически рассматриваю результат в зеркале. Идеально. Жаль, что внутри меня такой же порядок навести нельзя. — А сам он будет? — интересуется Аарон, вновь взявшись за телефон. — Интересно, осчастливит ли вас своим присутствием? — Полагаю, что да. — Представь, если он заявится туда с Камелией, — прыскает Аарон, и в его голосе слышится предвкушение катастрофы. — А знаешь, пусть, — я пожимаю плечами и разворачиваюсь к нему всем корпусом. — Пусть только попробует. Я им такой скандал закачу, что весь штат на уши встанет. Местные газеты неделю будут перемывать нам косточки. «Семейный ужин закончился битвой титанов». Представляешь заголовки? — О, это было бы грандиозно, — мечтательно тянет Аарон. — Я бы даже попкорн принёс. — Но, к сожалению, этого не случится, — вздыхаю я, возвращаясь к реальности. — Отец не станет рисковать своей репутацией. Помнишь день рождения Эй-Джея? Когда я их застукала. Он прекрасно понимает, что сейчас не время для демонстрации своих... предпочтений. Так что нет. Уверена, сегодняшний вечер пройдёт без сюрпризов. Скучно будет, ты много не потеряешь. Аарон открывает рот, чтобы что-то ответить, но вдруг замирает, уставившись в экран телефона. Его лицо меняется, и я всем телом ощущаю, как в комнате что-то неуловимо смещается. — Чёрт, — присвистывает он с особым выражением, от которого у меня всё холодеет. — Что там? — Тебе это не понравится. Я поднимаюсь с ковра, подхожу к кровати и сажусь на край, матрас прогибается под моим весом. — Говори уже.  Он медленно, почти театрально, переворачивает телефон дисплеем ко мне. И мир на секунду замирает. Я вижу Камелию. Вернее, её руку, которую узнала бы из тысячи. Фотография сделана в каком-то ресторане, на заднем плане размытые силуэты официантов и гости за соседними столиками. Красиво сервированный столик, свечи, дорогая посуда. Её рука элегантно держит ножку бокала с чем-то, подозрительно похожим на шампанское. А на её безымянном пальце кольцо. Огромный камень нежно-розового оттенка, овальной формы, сияет на фотографии даже сквозь экран телефона. Он окружён тремя рядами более мелких бриллиантов, которые обрамляют центральный, как изящная рама, подчёркивая его размер и красоту. Камни переливаются, играют гранями, и даже на фото видно, что это не просто украшение. Кольцо раза в два больше моего. А сам бриллиант на фоне этого выглядит скромной побрякушкой. — Это ведь не то, что я думаю? — я растерянно перевожу взгляд с экрана телефона на лицо Аарона. Пальцы начинают мелко подрагивать, хотя я изо всех сил пытаюсь сохранить хотя бы видимость спокойствия. Аарон почесывает затылок, и я вижу, как он сам пытается осмыслить увиденное. Его лицо отражает ту же борьбу, что бушует во мне, между желанием успокоить меня и необходимостью быть честным. — Даже не знаю, — отвечает он неуверенно, и эта интонация режет больнее любых слов. — Фото опубликовано несколько минут назад. Майкла дома нет, со вчерашнего дня он не возвращался. Так что, возможно... — Нет! — перебиваю я резко. — Аарон, он не мог так поступить. Этого не может быть. Точно не может. Ты же понимаешь, что это невозможно? Понимаешь, да? Я смотрю на него с такой истерической надеждой, что, наверное, выгляжу дурой. Но мне плевать. Мне нужно, чтобы он подтвердил, что это просто мои страхи, паранойя, очередное доказательство того, что Камелия любит выставлять напоказ каждую свою побрякушку. — Я лишь предположил одну из версий, — Аарон поднимает руки в примирительном жесте, пытаясь сбавить накал. — Но если честно... да, больше склоняюсь к тому, что это просто подарок. Майкл не стал бы вдруг делать ей предложение, к тому же сейчас. Он прекрасно понимает, что совсем не время для таких демаршей. Выборы, свадьба, пресса… всё это висит на волоске. Твой отец слишком расчётливый человек, чтобы пойти на такое безумство. Аарон делает паузу, и его слова начинают проникать сквозь пелену тревоги. — Так что не переживай раньше времени. Всё хорошо, Сарада. Не забивай сейчас этим голову. Зря я вообще показал, — он вздыхает, проводя рукой по лицу. — Это же Камелия, ты забыла? Она выкладывает в социальные сети чуть ли не каждый свой шаг. А на такое огромное количество подписчиков она бы точно не стала публиковать что-то настолько серьёзное и касающееся нас всех. Камелия ведь не дура, в конце концов. У неё тоже есть инстинкт самосохранения. — Хоть бы так, — хмыкаю я, вцепляясь в его предположение, как в спасательный круг. Я заставляю себя дышать ровнее. Но внутри всё равно скребут кошки. — Не сомневайся, — твёрдо говорит Аарон, приподнимаясь на кровати и садясь ровнее. — По крайней мере... — он несколько секунд колеблется, явно раздумывая, стоит ли продолжать. — После вашего разговора на веранде... я, признаться, допускаю, что когда-нибудь… возможно… есть вероятность того, что Майкл и правда мог бы сделать Камелию своей женой. Но точно не в ближайшие месяцы. И уж тем более не сегодня… Может, когда всё уляжется. Посмотрим... — Ну спасибо, утешил! — с раздражением бросаю я, резко разворачиваясь и подходя к окну. Я обнимаю себя за локти, впиваясь пальцами в собственную кожу, пытаясь унять дрожь, которая снова сотрясает тело. — Лучше вообще ничего не говори, если не можешь сказать ничего обнадёживающего! — Я просто не хочу давать тебе ложных надежд, Сарада, и притворяться, что всё будет хорошо, — хлёстко произноси он, но в голосе чувствуется та особенная братская забота, которая прячется за холодными словами. — Это ведь явно не просто увлечение. Майкл действительно любит её, судя по всему. Я не знаю, как это объяснить, не соображаю, как эта связь вообще могла произойти, но факт остаётся фактом. А теперь прибавь к этому власть, которую он имеет, и нас всех, которые не можем сказать ему и слова поперёк. Всё ещё считаешь, что их свадьба невозможна? Обнимаю себя крепче, прикрываю глаза и пытаюсь выровнять дыхание. Аарон прав. И именно поэтому его слова так больно режут по моему сердцу. Я хотела верить, что такого исхода никогда не произойдёт. Хотела прятаться в иллюзиях, в наивной надежде, что отец одумается, что Камелия исчезнет, что всё само рассосётся. Но нужно быть полной идиоткой, чтобы продолжать верить в это после всего, что я видела и слышала. — Я просто не понимаю... — шепчу я. — Почему именно Камелия? Почему отец выбрал её? Из всех женщин в этом городе, в этой стране, в этом мире… почему она? — Не знаю, — Аарон прерывисто выдыхает, и я слышу, как скрипит кровать под его весом. — Но что я знаю точно, так это то, что какое бы решение Майкл по итогу ни принял, нам всем придётся с ним смириться. Иного выхода нет, Сарада. Мы можем злиться, кричать, топать ногами и устраивать бойкот, но в конце концов всё будет так, как решит он. Так устроен этот дом. Я разворачиваюсь, чувствуя, как внутри закипает знакомая, обжигающая злость. — И ты думаешь, что Атила с Эсме примут новую невестку с распростёртыми объятиями? — голос мой звенит от гнева. — Считаешь, Фьюри одобрит брак своей дочери с человеком, который годится ей в отцы? Что Моника закроет глаза на эту связь, сделает вид, что всё нормально? Да ни один нормальный родитель не позволит такому случиться, Аарон! Ты сам слышишь, что говоришь? — Мы далеко не нормальная семья, Сарада. И я думал, ты давно это поняла. А если нет, то сейчас самое время начать, иначе потом будет очень тяжело. Я не умею читать мысли Майкла, не берусь предсказывать его решения. Но тебе лучше быть готовой ко всему. Есть вещи, которые мы не способны изменить, как бы нам этого ни хотелось. Как бы это ни было больно. И если уж на то пошло, твой отец вовсе не какой-то дряхлый старик. Он мужчина в самом расцвете сил. Камелия тоже давно вышла из того возраста, когда подобная разница кажется чем-то из ряда вон выходящим. Девятнадцать лет? В мире, в котором мы живём, это не считается проблемой. — Что с тобой происходит? — я смотрю на него глазами, полными растерянности. — Ты что, с ними в заговоре? Ты же сам был против, когда я тебе рассказала! Ты сам называл это отвратительным, возмущался! А сейчас ты говоришь мне смириться? Что произошло, Аарон? Ты вдруг передумал? Он разочаровано качает головой и делает ещё один шаг вперёд. Его руки ложатся на мои плечи, и я чувствую через ткань их тепло. — Я люблю тебя, Сарада, — произносит Аарон, глядя мне прямо в глаза. — Именно поэтому я не хочу врать. Я выбираю говорить тебе правду, какой бы горькой она ни была. Твой отец Майкл Де’Лоренте. И в этом доме всё будет так, как пожелает именно он. Вот что я пытаюсь до тебя донести, понимаешь? Я не говорю, что мне это нравится, не говорю, что принимаю. Я просто пытаюсь объяснить тебе реальность, в которой мы живём. Аарон сжимает мои плечи чуть сильнее. — Конечно, я как и ты не хочу этого. Их связь ужасна. Она неправильная, грязная, она перечёркивает всё, что мы считали нормой. Но сути это не изменит. Майкл не спросит нашего мнения. Ни моего, ни твоего, ни бабушки с дедушкой. Он просто сделает так, как решит сам. И нам придётся с этим жить. Вопрос только в том, как мы это сделаем. Будем ли мы рвать кричать и проклинать всё на свете, или найдём в себе силы принять неизбежное и двигаться дальше. Злость покидает меня так же внезапно, как пришла, а на её месте расползается подавленность. — Я не хочу это принимать, Аарон… Не могу... — Знаю, — он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь носом в его плечо. — Знаю, сестрёнка. Я тоже не хочу. Но мы справимся. Мы всегда справлялись. И сейчас справимся. Обещаю тебе. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как его руки обвивают меня, создавая кокон безопасности. И в этот момент я заставляю себя поверить, что этого не произойдёт. Что Камелия никогда не станет частью нашей семьи официально, отец обязательно одумается, и всё как-нибудь рассосётся само собой. Но тёмном уголке сознания, где живёт правда, я знаю: мозг яростно не хочет принимать эту позицию. Он кричит, что Аарон прав, это лишь вопрос времени. И что однажды мне придётся смотреть, как женщина, которую я считала сестрой, идёт к алтарю с моим отцом. И я ничего не смогу с этим сделать.

***

На мне сегодня чёрное платье из шёлка, и когда я смотрю на своё отражение в зеркале перед выходом, понимаю, что выбрала его не случайно. В этом минимализме есть что-то успокаивающее. Тонкие лямки едва держатся на плечах, открывая ключицы и верхнюю часть груди. Вырез прямой, глубокий, начинается между ключицами и уходит вниз, к самой талии, обрамляя грудь, но не обнажая лишнего. От талии до середины бёдер по бокам идёт тонкая сборка, которая собирает ткань мягкими складками, а ниже платье расходится свободным А-силуэтом, переходящим в лёгкий шлейф. Из-за этого в центре, чуть выше колен, образуется разрез, который при каждом шаге открывает ногу, мелькает полоской кожи в такт движению. Спина открыта почти полностью, только лямки перекрещиваются в районе лопаток, и это добавляет образу нотку дерзости, спрятанную за внешней строгостью. На ногах высокие лодочки на тонкой шпильке, которые заставляют держать спину ровнее и делают походку более летящей. Бабушка, увидев меня, всплеснула руками и начала настаивать на украшениях. Она принесла несколько футляров, раскрывала их передо мной, как торговец сокровищами, предлагала жемчуг, сапфиры, изумруды. Даже свои достала, из личной коллекции, которую копит годами. Николь подключилась, советовала массивные серьги, колье, браслеты. Но я отказалась. Ограничилась лишь бриллиантовыми гвоздиками и браслетом-дорожкой, обвившим запястье холодным блеском. На пальце обручальное кольцо, подарок для публики. Этого достаточно. Я никогда не любила избытка, когда на тебя вешают столько камней, что сам человек теряется за их вычурностью. Да, мой образ слишком простой, скучный для такого вечера. Возможно, шее действительно не хватает массивного колье, а ушам длинных серёг. Но я давно отвыкла от всего этого. И сейчас мне комфортнее именно так, в этой сдержанности, которая позволяет чувствовать себя собой, а не ходячей витриной ювелирного магазина. Эй-Джей встречает меня у машины в полностью чёрном смокинге, который сидит на нём просто безупречно. На фоне этого глубокого чёрного его голубые глаза кажутся особенно яркими и светящимися. Он замечает мой наряд и усмехается, кивая на нашу цветовую синхронность. — Мы сегодня как Люди Икс, — шутит он, открывая передо мной дверь автомобиля. — Оба в чёрном, оба с тайными суперспособностями. Ты умеешь исчезать, я умею появляться вовремя. Я смеюсь, и смех получается по-настоящему искренним. На удивление, я чувствую себя расслабленно, никакого привычного напряжения в плечах. Конечно, если не считать фотографию Камелии, которая занозой засела в голове и нет-нет да напоминает о себе острым уколом. Но когда машина трогается, Эй-Джей достаёт из мини-бара бутылку шампанского и два бокала. Он разливает напиток прямо на ходу, ловко балансируя бутылкой, и протягивает мне один. — За удачный вечер, — объявляет он, чокаясь со мной. Я делаю глоток, потом ещё один. Шампанское приятно щиплет язык, холодное, игристое, оно разливается по телу приятным теплом. К тому моменту, как мы подъезжаем к ресторану, я опустошаю два бокала. В самом зале, пока мы проходим сквозь строй гостей, улыбаемся, пожимаем руки, я успеваю опрокинуть ещё один. Благотворительный вечер организован с размахом, достойным предвыборной кампании человека, который метит в сенаторы. Эйден старший, учредитель этого мероприятия, сегодня в своей стихии. Он перемещается между гостями, как мастер светских церемоний, всем улыбается, жмёт руки, каждому говорит нужные слова. Атмосфера здесь строгая, но с налётом расслабленной элитарности. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах, официанты с подносами, на которых теснятся бокалы с шампанским и закуски. Со стороны кажется, что все искренне рады быть здесь, общаться, жертвовать деньги на благотворительность. Но я чувствую эту фальшь каждой клеткой. Возможно, потому что сама играю в этом спектакле главную роль. Я вижу, как люди улыбаются, а глаза остаются пустыми. Слышу, как они бросают лестные слова, но между строк читается только одно: «Что я получу от этого знакомства?». Эйден произносит речь о важности помощи детям, о том, что будущее нации в наших руках, о том, что каждый из присутствующих может внести вклад. Говорит красиво, убедительно, с нужными паузами. Гости аплодируют, некоторые даже вытирают глаза платками, демонстрируя трогательность момента. Потом начинается фуршет, и все расслабляются, пьют, танцуют, беседуют. К нам с Эй-Джеем постоянно кто-то подходит. Поздравляют меня с возвращением, восхищаются моей стойкостью, желают счастья в личной жизни. Я улыбаюсь, киваю, благодарю. Эй-Джей обсуждает с мужчинами политику, экономику, перспективы штата. Говорит твёрдо, с умным видом, и я замечаю, как некоторые из собеседников согласно кивают, проникаясь его идеями. Эйден старший подходит к нам, когда мы останавливаемся у одного из высоких столиков. Он обнимает сына, целует меня в щеку и вклинивается в разговор с парой влиятельных господ. Я стою рядом, делаю вид, что слушаю, но мысли где-то далеко. И тут он, поворачиваясь ко мне, шепча между делом: — Жаль, что у Майкла неотложные дела, и он не сможет быть здесь сегодня. Но ничего… главное, что вы с Эй-Джеем представляете нашу семью достойно. Отлично справляетесь, дети!  Я замираю. Эйден сообщает это так спокойно и уверенно, что создаётся впечатление, будто я давно в курсе и отец заранее известил меня о своём отсутствии. Но нет. Майкл не посчитал нужным даже предупредить. Конечно, это хорошо, что его нет. Мне даже легче без тяжёлого взгляда, который он везде таскает за собой. Но внутри всё равно закипает обида. Отец не приехал. В такой важный для меня вечер, когда объявят дату нашей свадьбы, и мне так нужна хоть какая-то поддержка, утешительный самообман, что я кому-то нужна не только как безупречный образ для чужих глаз, он предпочёл остаться с ней. С Камелией. Я сглатываю ком, подошедший к горлу, и машинально хватаю с подноса проходящего официанта очередной бокал шампанского. Опустошаю его залпом, даже не чувствуя вкуса. Алкоголь заливает обиду, притупляет боль, и к середине вечера мне становится почти всё равно. Кульминацией становится небольшой аукцион, объявленный ведущим. Эйден старший, как главный благотворитель, уже внёс свою лепту, но теперь гости могут тоже поучаствовать. На продажу выставляют картины, украшения, редкие книги. Всё это подаётся с пафосом, но я вдруг ловлю себя на мысли, что это, возможно, единственное благо, что есть в этом вечере. Деньги, которые соберут сейчас, действительно пойдут на помощь детям. Может быть, на лекарства, операции, на те самые больницы, где я была несколько дней назад. И это, пусть маленькое, но хорошее дело, которое выйдет из всего этого фарса. Пусть фальшиво, наигранно, ради пиара, но эти деньги действительно кому-то помогут. И, наверное, это единственное, за что я могу уважать Эйдена старшего. За эту его способность превращать даже самую циничную игру в реальную помощь. Или, возможно, я просто ищу оправдание своему участию во всём этом. Чтобы не чувствовать себя совсем уж грязной. Когда сбор средств достиг впечатляющей суммы, ведущий, высокий мужчина с гладкой укладкой и той особенной харизмой, благодаря которой сцена явно его территория, взял микрофон и с лучезарной улыбкой обратился к залу. Его звали Фрэнк, и он был из тех людей, которые умеют управлять настроением публики одним лишь жестом или интонацией. — Дамы и господа, позвольте мне подвести промежуточный итог нашего сегодняшнего вечера! — провозгласил он, выдерживая театральную паузу. — Благодаря вашей щедрости мы собрали внушительную сумму. Семь миллионов пятьсот тысяч долларов, которые превратятся в лекарства, оборудование, операции и улыбки на лицах тех, кто в этом нуждается больше всего. Зал взорвался аплодисментами. Люди улыбались друг другу, обменивались довольными взглядами, чувствуя свою причастность к чему-то важному и благородному. Эйден старший поднялся на сцену, пожал руку Фрэнку и поклонился публике с той непринуждённой грацией, которая даётся только людям, привыкшим к вниманию. — Дорогие друзья… — начал он, но Фрэнк вдруг перебил его, привлекая внимание к себе. — Мистер Ланкастер, позвольте мне одно маленькое замечание, — с хитрой улыбкой произнёс ведущий, и в зале повисла интригующая тишина. — Вы знаете, мне кажется, мы можем округлить эту сумму до восьми миллионов. Прямо здесь и сейчас. Что скажете? Эйден старший рассмеялся, и его смех подхватили гости. — Маркус, мой дорогой, ты же знаешь, что все экспонаты уже проданы, — ответил он, разводя руками. — Если у тебя есть идея, как достать из наших гостей ещё полмиллиона, я готов не просто повысить тебя, а поставить памятник при жизни. Зал одобрительно загудел, предвкушая шоу. Фрэнк прошёлся по сцене, задумчиво почёсывая подбородок, и вдруг его глаза остановились на мне. У меня внутри что-то ёкнуло. Он смотрел слишком пристально, и от этого взгляда по коже побежали мурашки. — А что, если предложить нашим гостям нечто более... захватывающее? — протянул Фрэнк. — Нечто такое, что заставит их раскошелиться не ради картины или украшения, а ради мгновения, которое останется в памяти навсегда? Он снова посмотрел на меня, и я почувствовала, как холодеют руки. — Я предлагаю танец, — объявил Фрэнк, и его голос разнёсся под сводами зала. — Танец с нашей очаровательной мисс Де’Лоренте. Уверен, среди наших гостей найдётся немало джентльменов, готовых поддержать благотворительность столь приятным способом. Всего пятьсот тысяч долларов за минуту танца с самой красивой невестой Чикаго. Ну как, джентльмены, рискнёте? Зал ахнул, а потом разразился смехом и одобрительными возгласами. Сотни глаз уставились на меня, ожидая реакции. Я повернулась к Эй-Джею, паника сдавливала грудную клетку. — Что происходит? — прошептала я, стараясь сохранить улыбку на лице. — Это спланировано? — Нет, — ответил он так же тихо, и в его глазах я увидела искреннее удивление. — Клянусь, я ничего не знал. На сцене Эйден старший хохотал, явно наслаждаясь ситуацией. — Фрэнк, ты неисправим! — воскликнул он, хлопая ведущего по плечу. — Ну что ж, дамы и господа, предложение принято! Пятьсот тысяч долларов за танец с будущей женой моего сына. Кто готов сделать первый шаг? Эй-Джей сжал мою руку и посмотрел на меня с мольбой, от которой у меня защемило сердце. — Я понимаю, как это глупо и нелепо, но, пожалуйста, поднимись на сцену, — просит он. — Я сам внесу эти деньги, и выкуплю этот танец, обещаю. Только не отказывайся при всех, хорошо? Просто сделай это, и я всё улажу. Не переживай  Я посмотрела на него, на его голубые глаза, в которых плескалось неподдельное беспокойство, и почувствовала, как страх немного отступает. Он не хотел меня подставить. Эй-Джей лишь пытался спасти ситуацию. — Ладно, — выдохнула я, и он облегчённо кивнул. Я поднялась, физически ощущая, как взгляды всех присутствующих приклеиваются ко мне. Фрэнк, заметив моё движение, тут же спрыгнул со сцены и протянул руку, помогая подняться по ступенькам. Его ладонь была тёплой и уверенной. — Дамы и господа, позвольте представить вам главное украшение этого вечера, — провозгласил он. — Прекрасная Сарада, будущая миссис Ланкастер, которая сегодня согласилась подарить нам минуту танца ради благого дела.  Когда я поднялась на сцену и встала рядом с Фрэнком, меня накрыло странное ощущение нереальности происходящего. Софиты слепили глаза, зал расплывался в золотистом свете, а я стояла посреди всего этого великолепия, чувствуя себя экспонатом на аукционе, который вот-вот выставят на торги. Хотя, чём это я? Так оно и было. Фрэнк, с его обезоруживающей улыбкой, взял мою руку и галантно поднёс к губам, вызвав одобрительные возгласы гостей. Это всего лишь игра. Очередной спектакль, в котором я сегодня главная героиня. — Итак, господа, чтобы добавить интриги, мы начнём торги со ста тысяч долларов, — внезапно объявил он. Я бросила взгляд в зал, туда, где сидел Эй-Джей. Он смотрел на меня с лёгким беспокойством, явно не ожидая такого поворота. Но правила игры диктовал Фрэнк, и публика жаждала зрелища. Этим людям нужна была не просто благотворительность, им нужен был азарт, адреналин, возможность почувствовать себя участниками чего-то захватывающего. За этим столом сидели те, для кого сто тысяч просто цифра, пыль, которую можно стряхнуть с плеча. Им нужна была игра, и они готовы были за неё платить. — Сто тысяч! — объявил Фрэнк, и тут же из зала поднялась рука с табличкой. Блондин с короткой стрижкой и белоснежной улыбкой, сидевший недалеко от сцены, кивнул ведущему, и зал одобрительно загудел. — Сто тысяч от джентльмена в третьем ряду! — воскликнул Фрэнк, указывая на него с театральным жестом. — Прекрасное начало, не правда ли? Но неужели никто не готов побороться за право танцевать с этой очаровательной девушкой? Он обвёл взглядом гостей, провоцируя, подначивая, разжигая пыл в этих холёных лицах. Я стояла и смотрела на это представление, ясно понимая, что на этой сцене я лишь марионетка в чьих-то ловких руках. Эй-Джей уже собирался поднять руку, как вдруг из глубины зала раздался голос: — Двести тысяч! Я повернула голову и увидела темнокожего мужчину крепкого телосложения, с аккуратной бородкой и дорогим костюмом, который сидел с невозмутимым видом человека, привыкшего получать то, что хочет. Он даже не повысил голос, просто произнёс сумму, и она прозвучала для меня как приговор. Я полгала, что сейчас Фрэнк назовёт сумму в пятьсот тысяч, Эй-Джей поднимет табличку, и этот цирк закончится, не успев начаться. Но он, как истинный шоумен, решил сделать из этого настоящее представление. Зал оживился. Послышались удивлённые возгласы, одобрительные смешки.  Эйден, стоявший у края сцены, рассмеялся и покачал головой: — О, это мне нравится! Фрэнк, ты устроил настоящий аукцион страстей! — Триста тысяч! — раздалось с другой стороны, и я увидела ещё одного претендента. Лысого мужчину, который смотрел на меня с задорной усмешкой. Фрэнк просто сиял. Он разводил руками, подмигивал публике, комментировал каждую ставку с таким возбуждением, как если бы от этого зависела его жизнь. — Триста тысяч! Господа, я потрясён! Но позвольте спросить, неужели никто не хочет добавить огня? Эй-Джей наконец поднял руку, и его голос прозвучал твёрдо и решительно: — Пятьсот тысяч. Я выдохнула с облегчением. Ну всё, сейчас этот цирк закончится. Пятьсот тысяч приличная сумма, больше никто не рискнёт. Я посмотрела на Эй-Джея, и он ответил мне взглядом, в котором читалось: «Не волнуйся, я всё контролирую». Эйден старший хлопнул в ладоши и громко, на весь зал, произнёс: — Молодец, сынок! Не подвёл!  — Пятьсот тысяч от нашего жениха! — воскликнул Фрэнк. — Это благородно, очень достойно... но позвольте, господа… Неужели мы позволим мистеру Ланкастеру младшему так легко увести приз? Публика смеялась, аплодировала, кто-то свистел. Фрэнк уже поднял молоток, готовясь зафиксировать ставку, как вдруг из задних рядов раздалось ленивое: — Шестьсот тысяч. Все резко обернулись. Я тоже повернула голову и увидела мужчину постарше, с благородной сединой, в великолепно скроенном смокинге. Он сидел с видом человека, которому просто интересно, как далеко зайдёт эта игра. Эйден старший узнал его и расхохотался: — Ричард, старый ты стервятник! Решил поохотиться на чужой территории? Смотри, возраст не тот, чтобы за молодыми невестами гоняться! — Возраст, это опыт, Эйден, — парировал тот с невозмутимой улыбкой. — А опыт, как известно, дорогого стоит. Зал взорвался новым смехом. Фрэнк просто упивался моментом. — Шестьсот тысяч! Друзья, ставки растут! Что скажет наш молодой жених? Эй-Джей побледнел, но взял себя в руки. — Семьсот тысяч. — Семьсот! — подхватил Фрэнк. — Семьсот тысяч от мистера Ланкастера младшего! Эйден старший снова вмешался, не скрывая удовольствия: — Сынок, я и не думал, что у тебя такие запасы! Если б знал, давно бы уже выставил твою будущую жену на торги! Мы на этом состоянии точно бы озолотились! Гости разом загрохотали. Я смотрела на эту вакханалию и чувствовала, как реальность ускользает. Люди вокруг смеялись, пили вино, делали ставки на мой танец, как на скачках, а я стояла на сцене и держала лицо, потому что так надо. Фрэнк снова поднял молоток, но тут тот самый темнокожий мужчина с аккуратной бородкой поднял руку и уверенно произнёс: — Семьсот пятьдесят. Безумие какое-то! Семьсот пятьдесят тысяч за минуту танца. Я посмотрела на Эй-Джея. В его глазах была сосредоточенность, словно на кону стояло решение самой сложной задачи в мире. Потом он снова поднял руку. — Девятьсот. У меня перехватило дыхание. Зал ахнул. Девятьсот тысяч. Это была уже не игра, а самое настоящее сумасшествие. Фрэнк поднял молоток: — Девятьсот тысяч раз! Девятьсот тысяч два! Я уже мысленно молилась, чтобы это представление скорее закончилось. Девятьсот тысяч сумасшедшая сумма, никто в здравом уме не будет её перебивать. Фрэнк занёс молоток для третьего удара, и я уже представляла, как сейчас выдохну и спущусь с этой проклятой сцены. Молоток пошёл вниз. — Миллион пятьсот. Каждый в этом огромном зале замер. Я прищурилась, смотря туда, откуда донёсся голос, но не увидела ничего, кроме тени в дальнем ряду. Кто-то только что перебил ставку Эй-Джея на целых шестьсот тысяч. Полтора миллиона. И в этом голосе сквозило что-то до боли знакомое, от чего сердце дернулось и остановилось на мгновение. Молоток замер в миллиметре от деревянной подставки, и Фрэнк застыл, точно наткнувшись на невидимую стену. Его рука так и осталась в воздухе, а глаза расширились до такой степени, что, кажется, заняли половину лица. Он медленно повернул голову в сторону голоса, и на его лице отразилась гамма эмоций. — Что? — выдохнул Фрэнк, и микрофон подхватил этот выдох, разнеся его по всему залу. — Простите, я ослышался? Миллион пятьсот? Он перевёл взгляд на Эйдена старшего, затем на Эй-Джея, потом снова в ту сторону, откуда донёсся голос. В зале повисло такое безмолвное молчание, что было слышно, как где-то звякнула ложечка о край бокала. — Миллион пятьсот тысяч долларов! — воскликнул Фрэнк, и его возглас сорвался на фальцет от переизбытка чувств. Он несколько раз стукнул молотком по подставке, и эти удары прозвучали как выстрелы в напряжённой тишине. — Господа, это невероятно! Это просто феноменально! Мы только что собрали девять миллионов! Девять миллионов, леди и джентльмены! Публика взорвался аплодисментами, но в этой реакции чувствовалось недоумение. Гости переглядывались, пытаясь понять, кто этот таинственный благотворитель, решивший выложить такую сумму за минуту танца. Фрэнк тем временем не унимался. Он подпрыгивал на месте, размахивал молотком и продолжал стучать им по подставке с такой энергией, будто пытался забить гвоздь в бетонную стену. — Простите, мистер будущий сенатор! — прокричал он в сторону Эйдена старшего, который стоял с приоткрытым ртом. — И вы, дорогой Эйден младший! Шестьсот долларов разницы, это вам не шутки! Это целых полтора миллиона!  Фрэнк наконец перестал стучать и, тяжело дыша, уставился в зал, пытаясь разглядеть того, кто совершил это безумство. Все вокруг зашумели, люди привставали с мест, вытягивали шеи, пытаясь увидеть таинственного миллионера. Фрэнк приставил ладонь козырьком ко лбу и театрально всматривался в полумрак. — Кто же этот щедрый джентльмен? — воодушевлённо спросил он. — Кто этот человек, который только что вписал своё имя в историю нашего вечера? Прошу, встаньте, дайте на себя посмотреть! А я уже знала. Я смотрела в самый конец зала и видела лишь смутный силуэт в дальнем ряду, лениво прислонившийся к стене с руками в карманах. Сначала я увидела только его плечи, потом профиль, чётко очерченный боковым светом софитов. А когда он повернулся, и свет упал на лицо, я забыла, как дышать. Хит. В тёмно-синем двубортном костюме, с волосами уложенными вбок, и с невозмутимым выражением лица, он смотрел прямо на меня. В глазах Хита плясали озорные чёртики, а торжествующая усмешка на губах мгновенно подкосила мне колени. — Ого! — воскликнул Фрэнк, заметив его. — Кажется, у нас тут появился настоящий тайный покровитель! Мистер, прошу вас, подойдите ближе! Дайте залу рассмотреть человека, который только что совершил самый щедрый поступок этого вечера! Хит продолжал смотреть на меня, и в этом взгляде было столько всего, что у меня закружилась голова. Триумф. Вызов. И обещание. Обещание того, что этот вечер только начинается. Лавируя между столиками, Хит подходит к сцене с лёгкой расслабленностью, поправляя лацкан пиджака, и теперь я вижу его отчётливо. — Миллион пятьсот, — задумчиво повторяет Хит. — Я полагаю, это окончательная ставка? А то у меня ещё есть пара миллионов на чёрный день, могу добавить, если кто-то хочет продолжить торги. Он обводит взглядом зал, и в этом движении столько самоуверенности, что никто даже не рискует пошевелиться. Фрэнк дарит ему восхищённый взгляд. — Джентльмены, я просто очарован вашей щедростью, но, пожалуй, на сегодня хватит. Не хочу выглядеть жадным. Хит делает глоток из стакана, который кто-то из официантов тут же подал. — У меня есть слабость к прекрасным женщинам, — продолжает он, глядя прямо на меня. — Особенно к тем, которые не знают себе цены. А эта девушка, судя по всему, стоит каждого потраченного цента. И даже больше. Фрэнк тут же подхватывает: — О, я вижу, у нас знаток! Мистер, позвольте узнать ваше имя? Хит переводит взгляд на ведущего и усмехается: — А обязательно называть имя? Я думал, здесь ценят анонимность. Но если так хотите... зовите меня просто «тот парень, который не пожалел денег на благотворительность». Именно в этот момент из-за угла сцены появляется Эйден старший. Его лицо освещает широкая политическая улыбка, но глаза внимательно ощупывают фигуру Хита. — Молодой человек, — начинает он, останавливаясь у подножья сцены. — Позвольте представиться…  Он протягивает руку. — Эйден Ланкастер старший. Возможно, вы слышали мою фамилию в связи с предстоящими выборами. Я ценю щедрость, особенно когда она касается таких важных дел, как помощь детям. Но позвольте спросить: вы всегда так спонтанны или просто решили сделать моему сыну подарок в виде здоровой конкуренции? Хит переводит взгляд на старшего, и в его глазах мелькает та самая опасная искра. — Конкуренция, мистер Ланкастер, это двигатель прогресса, — кивает он, ответив на рукопожатие. — Особенно когда речь идёт о чём-то действительно стоящем. А ваша будущая невестка, — Хит кивает в мою сторону, и я чувствую, как горят щёки, — определённо стоит того, чтобы за неё побороться. Эйден смеётся, но смех звучит немного натянуто. — Ну что ж, тогда я предлагаю тост за здоровую конкуренцию и за нашего таинственного благодетеля! — провозглашает он, поднимая бокал, и зал дружно откликается, поднимая свои. Эй-Джей поднимается со своего места, заметно нервным, но старающийся держаться с достоинством. Он подходит ближе и встаёт рядом с отцом. — Простите, — обращается он к Хиту, и в его голосе звучат металлические нотки, которых я раньше не слышала. — Я не расслышал вашего имени. И, признаться, мне интересно, с кем я имею честь... соревноваться за право танцевать с моей невестой. Хит смотрит на него с довольной усмешкой. Несколько секунд он изучает Эй-Джея, как экзотическое насекомое. — Имя имеет значение? — наконец спрашивает он, пожимая плечами. — Важны поступки, не так ли? Я сделал ставку. Если хотите её перебить, милости прошу. Если нет, позвольте мне насладиться победой. Эй-Джей открывает рот, чтобы ответить, но Хит его откровенно игнорирует.  Сделав шаг к сцене, он устремляет взгляд на ведущего. — Фрэнк… верно? — уточняет Хит. Тот кивает. — Можно задать встречный вопрос? Он подходит к краю, присаживается на корточки, чтобы быть на одном уровне с Хитом. — Конечно-конечно! — Фрэнк прямо-таки светится от восторга. — Скажите, этот аукцион... он ведь подразумевает, что победитель получает не просто танец, а минуту полного внимания девушки? Без оглядки на женихов, родственников и прочих... зрителей? Фрэнк на секунду теряется, но быстро приходит в себя. — Ну, э-э... вообще-то мы не оговаривали такие детали, но, полагаю, минута танца… это именно минута, когда вы и девушка находитесь вдвоём на паркете. Остальные, конечно, могут смотреть, но вмешиваться не имеют права. Таковы правила. Он на мгновение задумывается и добавляет уже увереннее: — Хотя, нет… Впрочем, минута танца это скорее формальность. Обычно всё заканчивается вместе с музыкой. — Отлично, — кивает Хит и снова смотрит на меня. — Просто прекрасно. Я замечаю, как Эй-Джей тянет руку к Хиту, и в следующий момент Эйден кладёт ладонь на плечо сына, не давая ему сделать шаг. — Сынок, — говорит он тихо, но так, что слышат все вокруг, — учись принимать поражение с достоинством. Этот джентльмен прав: имя не имеет значение. Важно, что деньги пойдут на благое дело. Эйден поднимает бокал в сторону Хита. — За вашу щедрость, молодой человек. Надеюсь, вы получите удовольствие от танца. Сарада, — он поворачивается ко мне, и его взгляд прожигает насквозь, — надеюсь, ты не разочаруешь нашего гостя.  Эй-Джей сжимает челюсть, явно раздражённый и готовый сцепиться прямо здесь и сейчас. — Ваше лицо мне кажется знакомым. Вы местный? — О, это долгая история, — задумчиво тянет Хит. Он осушает стакан одним глотком и со стуком ставит его на край сцены. — Если хотите, могу рассказать за ужином. Но боюсь, сейчас меня ждёт кое-что более интересное, чем светская беседа, — он снова переводит взгляд на меня. — Танец уже оплачен. Фрэнк, почувствовав, что разговор уходит в опасное русло, тут же вмешивается. Он вскакивает и всплёскивает руками: — Да-да, господа! Позже, всё позже! А сейчас… Музыку, пожалуйста! Фрэнк протягивает мне руку с галантностью заправского шоумена, и я принимаю её, чувствуя, как его пальцы сжимают мои в ободряющем жесте. Одной рукой придерживая шлейф платья, чтобы не споткнуться о струящуюся за мной ткань, я делаю шаг вниз со сцены и на секунду задерживаю взгляд на Эй-Джее. Он стоит чуть поодаль, с застывшим выражением лица, и я коротко улыбаюсь ему, стараясь вложить в эту улыбку всё, что могу: «Всё хорошо, это просто танец, не переживай». Он кивает, но в его глазах плещется тревога, которую Эй-Джей не в силах скрыть. А внутри меня всё кричит. Это не просто танец. Хит здесь, он сделал ставку, и смотрит на меня этим своими пронизывающими глазами, которые я знаю лучше, чем собственное отражение. В этом взгляде столько всего, что кровь стынет в жилах. Мысль, колкая, как морозный ветер, пронзает сознание: а может, он приехал за мной? Это и есть тот самый момент, который Хит обещал? Возможно, прямо сейчас, посреди этого напыщенного сборища, он хочет забрать меня, увести, вырвать из всего этого фарса? В голове проносится тысяча вопросов. Что Хит задумал на самом деле?Как он вообще здесь оказался? Как прошёл? Но времени спрашивать нет. Мы ловко проходим между столиками, минуя гостей, которые провожают нас любопытными взглядами и перешёптываниями. Кто-то поднимает бокалы, некоторые улыбаются, и в этот момент я с облегчением думаю о том, как хорошо, что вечер был частным и любая съёмка здесь запрещена. Мы идём к центру зала, где освобождено пространство для танцев. Мягкий свет софитов создаёт интимный полумрак, контрастирующий с парадной роскошью остального помещения. Оркестр вступает с медленной, тягучей мелодией, и я мгновенно её узнаю. «I Believe to My Soul» старая джазовая композиция, чувственная, с глубокими басами и томным саксофоном. Мы ещё не успеваем сделать и пары шагов по паркету, как Хит резко, но плавно притягивает меня за талию. Его пальцы ложатся на мою обнажённую спину, горячие, уверенные, и по коже тут же пробегают мурашки, не имеющие ничего общего с прохладой зала. Моя рука сама ложится ему на плечо, другая сплетается с его пальцами, и мы начинаем двигаться в такт музыке. Я вдыхаю его запах, тот самый, от которого у меня всегда кружилась голова. И внутри меня разрывается всё: страх, надежда, любовь, отчаяние. Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. — Хит, — шепчу я, и мой голос тонет в переливах саксофона, — ты просто больной. Ты понимаешь, что делаешь? Здесь ползала политиков… Он усмехается, от чего на щеке проявляется ямочка. — Я знаю, — с этих двух словах столько власти и мягкости, что я на секунду теряюсь. — Но, видишь ли… у этого больного есть одно неоспоримое преимущество. Он болен только тобой. Хит чуть крепче прижимает меня к себе, его пальцы на моей спине выписывают какие-то узоры, успокаивающие и будоражащие одновременно. Теперь я чувствую не только его нежные касания, но и тепло тела сквозь тонкий шёлк платья. Мы движемся в такт музыке, почти невесомо, и весь этот зал с его позолотой, фальшивыми улыбками и миллионными ставками перестаёт существовать. Есть только он. Только мы. Только этот танец. — Я скучала, — выдыхаю я. — Ненавидела себя за это, но скучала. — Я тоже скучал. Я поднимаю голову, и в его глазах я вижу всю ту боль, которую мы причинили друг другу, всю ту любовь, которая никуда не делась, и то самое обещание, которое он дал мне в примерочной. Хит вернулся. Он правда вернулся. И я не знаю, плакать мне или смеяться от счастья и ужаса одновременно. — Всё, что я наговорила тебе в примерочной... — начинаю я, — прости меня, Хит. Пожалуйста, прости… Каждое слово, крик, все эти гадости, которые я в тебя швырнула… это всё было ложью. Сплошной, чудовищной ложью, которую я придумала, чтобы сделать тебе больно, чтобы защитить свою дурацкую гордость. Хит молчит, продолжая вести меня в танце, но его пальцы на моей спине заметно напряглись. — Он ни разу не касался меня, — выпаливаю я, чувствуя, как щёки заливает румянцем от необходимости это объяснять. — Эй-Джей… Один раз поцеловал, да, но это было ещё до тебя, в самом начале, и то только для фотографий. И я ни черта не счастлива, Хит! Ты даже представить себе не можешь, насколько я не счастлива! Слёзы подступают к глазам, но я запрещаю им течь.  — Я страдаю каждый день, — продолжаю я, и слова льются потоком, который невозможно остановить. — Я не выношу жизнь без тебя. Совсем… Кусок в горло не лезет, я почти ничего не ем. Толком не сплю и… постоянно плачу. Да, знаю, ты сейчас снова скажешь, что я плакса, что вечно ною... Хорошо, не спорю, пусть так. Но как иначе, Хит? Как справляться с этой болью, когда внутри тебя живёт вулкан, который вот-вот взорвётся? Я не знаю иного способа. Не умею по-другому. Ты меня сам этому научил, чувствовать всё настолько остро, что сносит крышу. Его рука на моей спине сжимается сильнее. — Все мои мысли только о тебе одном, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза. — Только в тебе я нуждаюсь. Тебя вижу, когда закрываю глаза. Тебя хочу каждой частицей души. И больше никого. Никогда… Ты всё, что у меня есть. Всё, что мне нужно в этой чёртовой жизни. Я очень тебя люблю, Хит, — вкладываю в это признание всё, что осталось у меня внутри. — Больше себя. Больше жизни. Больше всего этого безумного мира, который пытается нас разлучить. — Ты правда думаешь, что я поверил хоть одному твоему слову в примерочной? — слабо усмехается он, но в глазах плещется боль. — Ни единому. Потому что невозможно забыть, как ты смотришь на меня, даже когда кричишь, что ненавидишь. Я же вижу тебя насквозь, наизусть выучил. Любую твою эмоцию, фальшивую ноту в голосе. Ты можешь врать кому угодно, но не мне. Хит ведёт меня в танце, и его движения становятся более резкими, почти агрессивными. — Но знаешь, на одну долю секунды... всего на одну... я всё же засомневался. Идиот, правда? Человек, который знает тебя лучше самой себя, и вдруг сомневается. Просто испугался. Испугался, что в этот раз всё по-настоящему, что я действительно потерял тебя навсегда. Хит притягивает меня ближе, и я чувствую, как бьётся его сердце. Быстро, неровно, совсем не так, как должно биться сердце человека, который держит всё под контролем. — Тогда почему ты отдал меня отцу? — не выдерживаю я.  — Так было правильно. — Но… — Нет, — обрывает Хит. — Ты всё равно не поймёшь, сколько бы я ни объяснял. Всё сложно. Просто поверь: я сделал это, потому что должен был разобраться, как всё исправить. Как вытащить нас обоих из этого дерьма, в которое мы вляпались. И, кажется, я понял. Я смотрю на него, и внутри меня вспыхивает надежда. Та самая, которую я так старательно гасила все эти дни, затаптывала ногами, заливала слезами и шампанским. Она поднимается откуда-то из самой глубины, а вместе с ней по телу разливается дрожь, которую невозможно контролировать. У него есть план, он всё продумал. — Хит, — хрипло произношу я, срываясь от переполняющих эмоций. — Я готова сделать всё, что ты скажешь. Всё, что угодно… Буду следовать каждому твоему слову, потому что ты оказался прав. Во всём… Абсолютно во всём. Всегда. Я беру секундную паузу, ощущая, как к горлу подступает тошнота. Не физическая, а та, что рождается от осознания собственной слепоты. — Всё то, что ты мне предсказывал, теперь происходит наяву. Каждый мрачный прогноз стал моей реальностью. Я живу в этом кошмаре, который ты мне описывал, а я отказывалась видеть. Была слишком наивна, чтобы принять. Он молчит. — И даже связь моего отца с Камелией… — слова выходят тяжело, и внутри всё сжимается. — Ты и это знал, Хит. Что ж… Похоже, нас ждёт ещё одна свадьба. А у меня, кажется, скоро появится молодая мачеха. Я сглатываю ком и смотрю на него с такой отчаянностью, что, наверное, выгляжу безумной. — Но знаешь что? Мне уже всё равно. Плевать. Потому что мы с тобой будем далеко от всего этого, правда? Мы уедем, и нас больше никогда не коснётся эта грязь. Всё останется в прошлом, там, где ему и место. Теперь есть только мы. Только ты и я. И наше будущее. Ведь так, Хит? Гляжу в его тёмно-серые глаза, пытаясь найти в них подтверждение. Самая опасная, самая прекрасная и самая разрушительная эмоция в мире. Хит ничего не отвечает. Секунду. Две. Три. А потом я вижу это… То, как меняется его лицо. Исчезает та мягкость, что была мгновение назад, а взгляд становится чужим, далёким. Те самые закрытые ставни, которых я так боялась. — Нет, — тяжёлым эхом раздаётся в моей голове. — Что? — переспрашиваю я, сводя брови в недоумении. — Не поняла? Хит медленно убирает руку с моей спины. Тепло исчезает вместе с его прикосновением, оставляя после себя лишь пустоту. — Это конец. Я смотрю на него, не веря своим ушам. — То есть... как? Что значит конец? — Всё кончено. — Ты имеешь в виду... — я хватаюсь за соломинку, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, которое вернёт мне ту надежду, что минуту назад расцвела в груди. — Ты имеешь в виду с Ланкастерами? Что мы уедем и будем вместе? Что весь этот цирк закончится? Хит смотрит на меня с этим ужасающим спокойствием, от которого у меня внутри всё леденеет. — Нет. Я про нас. Про тебя и меня. Он делает шаг назад, и расстояние между нами, такое маленькое, вдруг становится пропастью. — Я пришёл сюда не за тем, чтобы забрать тебя. Я пришёл попрощаться. — Ты... ты шутишь? — мой голос звучит как писк. — Хит, пожалуйста, не надо... — Всё уже решено, — твёрдо перебивает он. — Так будет лучше. — Для кого лучше?  — Я не могу тебе всего объяснить… — Мне плевать! — почти выкрикиваю я. — Что всё это вообще значит? «Я не могу объяснить», «так было правильно», «ты всё равно не поймёшь»… О чём ты говоришь, Хит?! Что такого страшного в этой правде, что ты продолжаешь держать меня в неведении? Скажи всё как есть! Разве я не имею права знать? — Тихо, — шипит он. — Послушай меня внимательно. Я не хочу, чтобы ты жила в бегах, прячась, боясь каждого шороха. Я не хочу, чтобы ты пожертвовала своей жизнью, семьёй, будущим ради меня. Я не стою этого. — Ты ошибаешься, — шепчу я сквозь слёзы. — Ты стоишь всего. — Нет, я стою только боли. И я не хочу, чтобы ты продолжала её терпеть. Поэтому... это конец. Я отпускаю тебя. — Я не верю тебе… — Ты помнишь, что я сказал тебе тогда, в примерочной? Что ты пожалеешь? Я только слабо киваю, не в силах выдавить из себя ни слова. — Я вернулся, чтобы убедиться, что ты сделала правильный выбор. И ты его сделала. — Хит… — В тот день ты сказала, что я разрушил тебя. Что не оставил в тебе ничего живого. И знаешь... ты была права. Я чудовище, приношу только боль и страдания. А этот твой Эй-Джей... он даст тебе ту жизнь, которую я никогда не смогу… — Я не хочу эту жизнь! — срываюсь я, забывая, где мы находимся, и только музыка, льющаяся вокруг нас, заглушает мой порыв. — Я хочу тебя! Тебя, Хит!  — А я хочу, чтобы ты была счастлива, — без тени сомнения отвечает он, твёрдо и решительно. — Даже если это счастье будет без меня. Я открываю рот, чтобы завопить, броситься на него, вцепиться в этот дурацкий пиджак и трясти, пока Хит не одумается. Мне плевать, что мы в центре зала, что на нас смотрят сотни глаз, ловят каждое движение. Плевать на Ланкастеров, на отца, на весь этот фальшивый мир, который рушится к чертям. Есть только он и эти слова, которые разрывают меня на части. Хит снова хочет уйти. Бросить меня, после всего, что было. Воздух застревает в лёгких, я делаю шаг вперёд, готовясь забиться в истерике, сделать хоть что-то, лишь бы остановить его. И в этот момент мир погружается во тьму. Абсолютную, непроницаемую, густую, как чернила. Я не вижу даже собственных рук, только чувствую, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться в самом горле. Вокруг поднимается гул голосов, удивлённые возгласы, смешки, кто-то зовёт официантов, кто-то шутит про счёт за электричество. Но для меня всё это исчезает, потому что в следующую секунду я ощущаю, как пальцы Хита смыкаются на моём локте. Меня разворачивают, и я оказываюсь спиной к нему. Его дыхание касается моей шеи, и я замираю, не в силах пошевелиться. Пальцы скользят по ключицам, что-то холодное касается кожи, и я не понимаю, что происходит. Мысли путаются, разбегаются, в голове полный хаос, и я чувствую только запах ириса, от которого всегда кружилась голова. Слёзы текут сами, без спроса и разрешения. — Пожалуйста, — молю я. — Скажи, что это всё неправда. Что ты пошутил. Прошу тебя, Хит. Я сделаю всё, что ты скажешь… Всё, что захочешь. Я буду самой лучшей, самой послушной, самой правильной. Только не бросай меня… Я не вынесу этого во второй раз. Не смогу жить… А потом он снова разворачивает меня к себе. Его ладони ложатся на мои щёки, грубые, горячие, большими пальцами Хит стирает влажные дорожки, которые текут непрерывным потоком. — Ты самое прекрасное, что когда-либо было в моей жизни, — говорит он, и голос его звучит так близко, что проникает прямо в душу. Хит притягивает меня к себе и прижимается к моим губам. Не целует, а именно прижимается, замирает, и я чувствую его дыхание, смешанное с моим. Мы стоим так несколько секунд, которые растягиваются в вечность. Я закрываю глаза, слёзы скатываются по щекам и попадают на наши губы, делая этот поцелуй солёным и мокрым. А потом он исчезает. Я открываю глаза, но вокруг по-прежнему темно. Протягиваю руки в пустоту, делаю шаг, другой, третий. — Хит? — беспомощно зову я. — Хит, ты где? Что происходит? Тишина. Только гул голосов вокруг, чьи-то шаги, далёкий смех. — Хит! — кричу я громче, но ответа нет. — Сарада! — голос Эй-Джея пробивается сквозь темноту, и через мгновение его руки ложатся на мои плечи. — Кажется, какой-то сбой электричества. Ты в порядке? И в ту же секунду свет возвращается. Лампы вспыхивают, зал наполняется золотистым сиянием, и я щурюсь, ослеплённая после темноты. Люди вокруг оглядываются, пересмеиваются, кто-то аплодирует, принимая это за часть шоу. А я лихорадочно обшариваю взглядом все углы, столики и лица. Его нет. Хит исчез. Растворился.  Воздуха не хватает, лёгкие сжимаются, я хватаю ртом кислород, пытаясь хоть немного наполнить лёгкие. Рука сама тянется к горлу, пальцы нащупывают что-то холодное и металлическое. Я сжимаю предмет в ладони и сразу понимаю, что это оно. То самое ожерелье, которое Хит подарил мне когда-то. Он вернул его мне. В темноте, пока я молила его остаться, Хит надевал его на мою шею. Сердце бьётся так сильно, что кажется, оно может вырваться наружу, и одновременно приходит странное облегчение, смешанное с паникой. Его слова всплывают в памяти: «Я хотел, чтобы эта вещь стала твоим талисманом. Напоминанием, что буря, которой ты боишься, может обернуться твоей защитой. И что даже если однажды я не смогу быть рядом физически, частица этой мысли, этого намерения, будет всегда с тобой. Лежать здесь, у твоего сердца. Чтобы ты, чёрт возьми, наконец перестала бояться». Я сжимаю кулон так сильно, что камни впивается в кожу, слёзы с новой силой заливают лицо. Понимаю, что больше не могу притворяться, не могу улыбаться и казаться счастливой. Всё, что остаётся, это пульсирующая боль и ожерелье на шее, единственный предмет, связывающий меня с ним. Силы покидают меня окончательно. Ноги становятся ватными, подкашиваются, и я почти оседаю на пол, но в последний момент нахожу поддержку в Эй-Джее. Обвиваю его шею руками, прижимаюсь лицом к плечу и даю волю слезам, которые душили меня всё это время. Я реву навзрыд, всем телом, до дрожи в мышцах, и никак не могу успокоиться. Я чувствую, как Эй-Джей напрягается, застывает на секунду, явно не понимая, что происходит, откуда эта истерика. Но уже в следующий миг его руки смыкаются вокруг меня, прижимают ближе, гладят по спине успокаивающими движениями. Он что-то шепчет, наверное, пытается утешить, но слова тонут в моих всхлипах, заглушаются гулким стуком сердца. Я улавливаю растерянность Эй-Джея, и его искреннее желание помочь отзывается во мне ещё большей болью. Потому что это не те руки, не те объятия, не тот голос, который мне нужен сейчас.  Но я продолжаю держаться за Эй-Джея, ведь иначе просто упаду. Прямо здесь, посреди этого зала, провалюсь в бездну, из которой нет возврата. Сорвусь в бесконечное падение без надежды на спасение, и больше никогда не встану. Потому что без Хита я никто. Пустое место, которое только делает вид, что живёт. Моя душа уже там, в этой темноте, куда он ушёл, а тело пока ещё цепляется за этот мир по инерции. Но если если позволю себе сорваться, то растворюсь в этой тьме окончательно. И это будет правильно. Потому что там, в преисподней, теперь мой дом. Единственное место, где мне не нужно притворяться, что я ещё жива.