Подсолнухи и Звёзды

      Лондон конца девятнадцатого века по праву можно было назвать городом контрастов. Великосветские приёмы, театральные премьеры, беспрецедентные инженерные чудеса и постоянный экономический рост здесь накрепко переплетались с туманом и смогом, жалкими трущобами и зловещими рабочими домами. Центр большой империи являлся точнейшим её отображением.       «Город дворцов и трущоб» предстал перед Сашей чрезмерно дождливым и влажным. Длительное отсутствие солнца нагоняло тоску, а непрекращающаяся слякоть под ногами вызывала далеко не лучшие ассоциации. Каждый выход на улицу сопровождался мокрым пальто и ощущением того, будто ты вымок до нитки. И это в июле-то месяце. После каждой такой прогулки только и оставалось, что греться за чашкой бульона в какой-нибудь кофейной лавке. Или, на крайний случай, в дешёвом пабе. Хоть подобные места и отталкивали многих своим обилием алкогольных напитков… Столь же многих именно этим они и прельщали.       В этот раз Татьяна благоразумно озаботилась тем, чтобы на место предстоящего конгресса они прибыли заранее. Разумная цель обернулась для мальчишки очередными душевными муками: уже неделю он изнывал от тоски, слишком часто возвращаясь мыслями к границам родной земли. Кажется, расстояние и отсутствие срочных для разрешения дел действовали на него губительно. Кроме того, Саша прекрасно понимал, что надобности прибывать в Лондон столь преждевременно не было абсолютно точно. Если только от него не скрывали опять непременно важную информацию ввиду его возраста. Ведь даже сейчас матушка оставила его наедине с обжигающе-безвкусным чаем, сбежав на встречу с кем-то из британских социалистов.       Назло себе же он одним движением влил в себя пресноватую жидкость, совсем не заботясь об её температуре, и, схватив всё ещё сырое пальто, выбежал из угнетающего помещения. Одеваясь на ходу, он даже столкнулся с кем-то из прохожих, на что ни один из них не обратил должного внимания. Что-то успокаивающее было в осознании того, что плохие дни случаются в жизни каждого.       Мальчишка устал постоянно убегать от своих проблем. Но, двигаясь всё дальше в глубь Европы, он только этим и занимался. В чём заключался смысл его убеждений, если он был вынужден поступать вразрез с ними? Если он мог только разбрасываться пафосными речами, не предпринимая никаких серьёзных действий? Если все шаги на пути к его цели оставались ничтожно малы?       И снова заморосило. Благодаря подобной погоде, сопровождаемой загрязнённым от сжигания угля воздухом, ему бы никогда не взбрело в голову позавидовать среднестатистическому лондонскому рабочему. Впрочем, как и любому здравомыслящему человеку. В подтверждение своих невесёлых мыслей, Саша закашлялся, услышав особо мерзотный аромат. Запах, несомненно, исходил от крысолова, что наконец выбрался из канализации. Бодрость и непоколебимость духа людей данной профессии несомненно вызывали восхищение. Но предлагалось ли за их труд достойное вознаграждение? «Уничтожение крыс и кротов ради Её Величества»… Звучит благородно ровно до того момента, как узнаёшь, что ради Королевы изо дня в день приходится копошиться в городских нечистотах. И ровно до того момента, как узнаёшь, сколько смертельных инфекций от укусов приходится перенести, занимаясь сим невесёлым делом.       Свернув за очередной переулок, мальчишка не без толики удивления обнаружил, что ноги сами принесли его к основному месту скопления лондонцев, находящихся на нижних ступенях социальной лестницы. Он уже бывал здесь раньше. Татьяна тогда решила провести ему экскурсию, попутно использовав её в качестве наглядного примера различий между людскими классами при капиталистическом устройстве общества.       С прошлого раза на этой улице ничего не изменилось. И контингент оставался тем же: малолетние трубочисты, перешёптывающиеся о невзгодах и трудностях подмастерья; жаворонок из грязи, полный желания влиться в их компанию; чистильщик обуви, беспокойно оглядывающийся по сторонам в страхе быть пойманным полицией. А ведь все они - в самом деле дети, и мало кто из них доживёт до своего настоящего взросления.       Но всё же… Что-то было не так. Внимательнее осмотревшись, Саша осознал: нигде не было видно торговца цветами. Дня четыре назад тот сидел на своей телеге, переполненной увядшими растениями - явно не живыми, а оттого вовсе не вызывавшими интерес. Сегодня на месте грузного мужчины преклонного возраста скромно стояла девчушка. У её ног были расставлены корзины, наполненные свежими полевыми цветами-благовониями, пахнущими свежестью, землёй… И свободой. Мёртвые цветы старика не шли ни в какое сравнение с этим великолепием. Оно умело переносило сознание к зелёным просторам, к чистому воздуху, заставляло позабыть о пыли города, окутанного удушающим смогом.       Прямо на глазах мальчишки произошла чудна́я перемена в людском поведении. Девочка, до того неуверенно жавшаяся в отведённом ей уголке, вдруг сплюнула на землю и заголосила: «Цветы за один пенни! Один пенни за цветы!». Очень быстро к ней присоединились и другие торговцы, вразнобой, с криками и смехом предлагая свои товары. Улица наполнилась какофонией звуков, и, наконец, ожила. Забавно, что несмотря на весь этот балаган никто так и не обратил внимания на постороннего в лице Саши.       Справедливо заинтересовавшись стремительностью развития событий, он всё же решился подойти к неофициальной зачинщице всего этого. Та в свою очередь повернулась к нему только после вежливого покашливания. Будто и не видела до того самого момента пока к ней не обратились напрямую… Саша протянул два шиллинга ничего не понимающей девчушке.       — И сколько цветов ты собираешься взять? — Недоумение чётно прослеживалось в её голосе.       — Думаю, одного букета будет достаточно, — судя по вытянувшемуся в недоверии лицу его собеседницы, в нём легко признали иностранца.       — Сам далеко не богат, а решил в благотворительность податься? — Вопреки презрительной усмешке, она с особым рвением вырвала монету из рук мальчишки и принялась внимательно её исследовать. Особого доверия у девочки он явно не вызывал. — Оставь свою жалость попрошайкам. Они, в отличие от меня, только ею и зарабатывают. — Непродолжительное отсутствие ответа было воспринято ей в штыки. Она явно собиралась уже швырнуть деньги обратно, вот только целясь уже в ноги.       — Обратно не возьму. Сейчас они тебе явно нужнее, чем мне. — Накал обстановки вынудил мальчишку поднять руки в доказательство отсутствия плохих намерений. Саша знал, что деньги не сделают его счастливее. Но он будет рад, если деньги сделают счастливым кого-то другого. И что вообще эта девочка имеет против попрошаек? От хорошей жизни до подобных методов не опустишься уж точно. Разве могла она осуждать тех, кто оказался в тех же обстоятельствах, что и она?       — Не смей решать за меня. Нужно мне что или нет, я разберусь с этим сама. — Поумерив свой пыл, девочка слишком заметно расхотела возвращать оплату. Вероятно, прикинула, на что сможет эти деньги потратить. И перспективы оказались вполне заманчивыми.       Между ними повисло напряжённое молчание.        — Почему ты с таким презрением отзываешься о попрошайках? — Необходимо было в срочном порядке найти отвлечённую тему. Атмосфера вокруг становилась нестерпимой.       — А то ты не знаешь… Среди нас много бедных и много голодных. Но самые бедные не те, кто попрошайничает, а самые голодные не те, кто заявляет, что они «голодают». Твоя жалость - их способ заработка. Труд - мой способ заработка. В отличие от них, я не собираюсь сидеть и ждать Божьей милостыни, — она потупила взгляд. Явно не ожидала, что вытянуть из неё всю правду окажется так легко. — Безусловно, они тоже нуждаются в деньгах. Но они не готовы работать, чтобы эту нужду перекрыть… Так что прекращай со своими расспросами, забирай купленный товар и уходи отсюда подальше. Не хватало ещё, чтобы русский мальчишка использовал меня и мою жалкую судьбу в качестве доказательства несостоятельности британского народа.       Интересно, она сама пришла к подобным неутешительным выводам сама, или подслушала у кого из взрослых? Если быть честным, его даже задело подобное впечатление о нём. Делать ему нечего, кроме как распускать сплетни о чужих бедах... Вздор! Впрочем, исходя из личного опыта, он мог с уверенностью сказать: с подобной опаской люди часто относятся ко всякому, кто подходит под категорию иностранцев. Повезло хоть, не решили местные жители пустить путника на тряпки. А грубое отношение вытерпеть можно запросто.       Вот только если развивать эту тему дальше, окажется, что иностранцем можно назвать кого угодно. Саша - иностранец для них, а они - иностранцы для него. Так кто же в таком случае иностранец? Все? Никто? Получается какая-то неразбериха... Повисшее молчание который раз затянулось. Ему следовало бы избавиться наконец от привычки пропадать в своих мыслях, игнорируя при этом всё происходящее вокруг.       — Знаешь, ты могла бы обратиться к Британской ассоциации рабочих.Думаю, там тебе не откажут в помощи.       В его руки нетерпеливо всунули увесистую корзинку с цветами. Девочка, пусть и пыталась придать себе вид крайней незаинтересованности, название организации всё же запомнила. Вот и славно. Жаль только, что благодарностей он так и не удосужился, и, судя по всему, удосужится только в случае Второго пришествия Христа. Везёт же ему на подобного рода личностей. Разве это так сложно - выразить свои чувства словами? К чему все эти утайки, эгоистичное желание, чтобы другие способны были читать твои мысли?       Опять задумался. С этим нужно было что-то делать, решительно и срочно. Сколько можно было отвлекаться на ничтожно мелкие детали, вскользь брошенные фразы, беседы с собственным разумом и ставить себя тем самым в неловкое положение? Перед сколькими он уже предстал нескладным, неспособным связать и пару слов или, по крайней мере, ответить без промедления? Уйти бы отсюда поскорее да забыть свои неловкие потуги, которые только глухой слепец способен был принять за конструктивный диалог. Быть может, ему просто требуется больше времени, чтобы привыкнуть к порядком большого мира, где случайный прохожий скорее всадит в твою спину нож, чем отнесётся к тебе с доброжелательной снисходительностью.       Недолго поразмыслив, Саша взял первую попавшуюся корзинку и уже готов был распрощаться с несильно вежливой торговкой, как вдруг в его руки насильно всунули весьма потрёпанную книгу. Он успел лишь бегло мазнуть взглядом по её обложке: автором значился Чарльз Диккенс. До названия же дело не дошло: для перевода того на русский мальчишка не был достаточно сконцентрирован.       — Забирай себе. Я всё равно не умею читать. Нашла где-то в трущобах, не помню даже, где именно.       — …Спасибо. А самой не хотелось бы выучиться грамоте?       — Куда уж, не до этого. Считать деньги умею - большего и не надо.       Интересная, конечно, позиция. Но детей несправедливо винить хоть в чём-то. Они ведь всего-навсего впитывают в себя всё, что предложит им окружающая среда. Совсем как тряпки для мытья посуды, если данное сравнение позволено назвать уместным. Если человека на протяжении всего его детства окружает общество, внушающее, что деньги - единственное благо, не следует от него ожидать милосердия или любви. Трудно взрастить в себе добродетельные качества без надлежащего примера.       Возможно, уходить в безмолвии и не было правильным с точки зрения устоявшихся приличий, однако и он, и девчушка знали: они сказали всё, что следовало сказать друг другу. Против дальнейших слов возражало само мироздание, будто бы пытаясь спрятать от них другой возможный путь. На какие-то события в жизни запрещено (или невозможно?) влиять, и, вероятно, каждый в своей мере осознавал это, пусть и не решался признать. Гораздо легче живётся с убеждением, что ты - хозяин своей жизни, и всё в ней зависит лишь от тебя.       Ловко вынырнув из плена мрачных в своей бедности улиц, Саша направился к набережной. Запахи от Темзы, может, исходили и не самые приятные, но вид на сумеречный город того определённо стоил. Да, за время его скитаний вокруг успело изрядно потемнеть. Не смягчала последствия давно опустившегося заката и луна, не справившаяся со своей обязанностью ночного светила, безнадёжно утонув в смоге, исходящем от всевозможных предприятий, порождённых безудержной индустриализацией.       Зажигающиеся поочерёдно фонари рассеяли меланхоличную тьму. Конечно, такая значимая для империи столица попросту не имела шанса остаться без должного освещения.       Внезапно пришедшее осознание заставило его сморщиться как от самого кислого лимона на свете. Татьяна. Матушка… Он мало того, что ушёл непонятно куда из места, где его оставили ждать, так ещё и не соизволил вернуться обратно. Наверняка она с ума сходит от волнения за непутёвого оборванца. Предвкушение скорой нехилой трёпки росло в геометрической прогрессии, вынуждая боязливо вздрогнуть.       За прошедшие три года олицетворение Освобождения труда сильно изменилась. Стала более… Строгой? Уверенной? Жестокой? Произошедшие изменения не поддавались словесному выражению. В какой-то момент ему начало казаться, что рядом с ним теперь находилась не его матушка, а совершенно посторонняя личность. Железная выправка, холодный взгляд, постоянный поиск выгоды, уязвимых мест и методов шантажа, которые неплохо было бы использовать против несогласного с её точкой зрения. Он просто… Не узнавал её временами. Пускай прежнее тепло в глазах и прошлые привычки изредка пробивались сквозь новый облик… Всё это заставило бы любого чувствовать себя неуютно. Повлиял ли на неё так полноценный выход на политическую арену? Или, может, своё дело сделало общество других партий? Самым страшным, конечно, оставался вариант, что мальчишка и не знал никогда её настоящую. Что вся любовь и забота, к нему проявленные, были не более чем умелой игрой, нацеленной на то, чтобы привязать его к заданным людям и необходимым им идеологическим убеждениям. Возможность именно такого исхода событий сейчас… Довольно велика, даже если от одной только мысли об этом у него на глаза наворачивались слёзы. Звучало… Довольно подло и эгоистично по отношению к нему. Или, скорее, откровенно отвратительно.       Теперь, когда он подрос, ей не осталось надобности притворяться дальше, да?       — Александр. — Мальчишка поспешил отвернуться от подкравшейся совсем близко фигуры.       Замечательно. Теперь возможности выдумать себе стоящее оправдание не представлялось. Плакали его одиночные прогулки-экскурсии, с этого момента с него не спустят глаз.       — Я думала, что выразилась предельно ясно. Что непонятного может быть в словах «сидеть на месте и из помещения не высовываться»? — Он неуверенно помялся, не представляя, какое алиби способно спасти его от праведного гнева и очередных нотаций. Желание подарить матушке красивый букет испарилось. Осталось только наивное «хочу свернуться клубочком, как кот, чтобы не слышать ничего из этого» и более приземлённое стремление стать страусом, точно таким же образом спрятав голову в песок. Хотя, наверное, ничего из представленного, несмотря на свою сказочность и невозможность выбраться из представленный обстоятельств ему бы не помогло.       — Александр Плеханов. Смотри в глаза, когда с тобой разговаривают. — Девушка, вероятно, совсем потеряла терпение. Переговоры с британскими дипломатами выдались тяжёлыми? Неудачные политические беседы по праву считались одной из самых частых причин потери самоконтроля для неё.       — Там было душно. — Глупая попытка выйти сухим из воды. По крайней мере, можно было сказать и что-то более умное. Или хотя бы более правдоподобное. Судя по крайней необдуманности произнесённого, это оказалось сильно выше его способностей. — Извини... Я не мог больше выносить бездействия. Решил, что пешая прогулка поспособствует приведению мыслей в порядок.       — Ты обязан преждупреждать о всех своих передвижениях. А может, ты слышишь об этом впервые? Незнание не освобождает от ответственности, в любом случае. — Она сложила руки на груди, сильно впиваясь ногтями в кисти. Сдерживаемую злость требовалось выплеснуть, и её в данный момент не сильно заботил метод. — Тебя что, надобно привязать к себе, словно собаку? Совсем уж забываешься. Что за блажь? Из раза в раз. Подобное своеволие недопустимо в наших условиях. — Татьяна теперь была совсем близка к тому, чтобы сорваться. Попасть под тяжёлую женскую руку сейчас значило подвергнуть опасности собственное здоровье. Пусть он и не видел ни разу, как она решает сцепиться с несчастным, что смог надоесть настолько... Он был наслышан. Кажется, проблема с выдержкой переставала являться её личной, поскольку теперь представляла угрозу окружающим. — В глаза смотри, перед тобой тут распинаются!       Холодные пальцы вкупе с довольно жёсткой хваткой на подбородок заставили крупно вздрогнуть. Мальчишка почувствовал себя дичью, загнанной охотником в угол. Внутри будто всё упало. Он прокусывает щёку до крови. Тёплая солоноватая жидкость быстро выводит из ступора.       Саша всё же умудряется отвести взгляд, игнорируя стискивающие его лицо руки. Сглатывает противный привкус во рту. Цветочная корзинка, бережно сжимаемая им до пугающей грубости девушки, с глухим стуком падает на каменную отделку набережной. Они так и замирают. Ровно до того момента, однако, как в глазах Татьяны сначала мелькает что-то неуловимое, а после начинает плескаться глубокое отчаяние с едва уловимой беспомощностью.       Он дёргается снова когда его заключают в удушающие объятья, неосторожно впиваясь в волосы. И как ему вообще трактовать подобное поведение? Минуту назад казалось, что ему вот-вот влепят звонкую пощёчину. Теперь же ему довелось стать жертвой давящей нежности.       — Прости. Вся извелась терзаниями. Нервы... Не выдерживают. — От до боли знакомых интонаций в голосе мальчишка невольно расслабился. Девушка снова звучала как прежде. Снова была той, кто стал для него проводником и родительской фигурой в этом мире. Пожалуй, он согласен был ещё раз перетерпеть несостоявшееся насилие в свою сторону, чтобы увидеть Татьяну такой, вопреки испытанному ужасу и всем сомнениям на её счёт.       — Знаешь, я ведь всего лишь не могу понять, чем тебе помочь. Мне было бы легче, если бы ты хоть раз поговорил со мной откровенно. Я разгневалась сегодня не на тебя, а на собственное бессилие...       — С чего ты взяла, что я нуждаюсь в помощи? — Саша дёрнулся, пытаясь выпутаться из объятий. Сделать это ему, разумеется, не позволили.       — Розалин знает что-то, чего не знаю я, верно? С ней легче откровенничать, чем с той, кого ты называешь собственной матерью!? — В её глазах вновь вспыхнули опасные огоньки. Что, ей хочется правды? Почему бы в таком случае не подать ему пример и не быть честной с ним?       — Госпожа Лассаль и об олицетворении Освобождения труда знает больше, чем я. С коллегой легче откровенничать, чем с тем, кого вы называете собственным сыном? — Он понимал, что простил матушке всё ещё после небрежной ласки. Ей же об этом знать было не обязательно. Мальчишка не желал отступаться так легко, пуская на самотёк пропасть недосказанностей между ними.       Судя по всему, он ненароком нашёл слабое место девушки. То ли по ней ударило упоминание уязвимости перед немецкой партией, то ли то, что Саша впервые за двенадцать лет обратился к ней исключительно формально.       — ...Хорошо. Я проясню ситуацию. Но взамен, будь добр, прекращай витать в облаках и подходить к делу серьёзнее. — Так легко сдалась? На первых порах он даже не поверил своим ушам. Что, настолько сильно её себялюбие было задето? Или, может, она наконец решила позаботиться о его чувствах? — Да, мы бегаем от олицетворений стран, ныне действующих. От олицетворений враждебно настроенных партий тоже. Мы не просто так прибыли в Великобританию сильно раньше предстоящего конгресса.       Саша так долго ждал ответов... Что теперь пришлось забыть о своих текущих обидах и жадно вслушиваться, получая подтверждение своим догадкам.       — У Великобритании сейчас несколько существующих в людском виде олицетворений. Если не углубляться в их сложное генеалогическое древо... Отношение к власти имеет только один из них - Британская Империя. Остальные же живут себе абсолютно человеческой жизнью и политикой не интересуются. Вспоминают о ней только тогда, когда дело доходит до взаимовыгодного брака впоследствии подписания какой-нибудь унии.       — Имеет ли это отношение к тому, что мы сейчас находимся в Лондоне? — Новость о том, что кто-то, являясь олицетворением страны позволяет себе подобное своеволие вызывала когнитивный диссонанс. Как подобное являлось возможным и совсем не порицалось обществом других воплощений?       — Будь хоть на толику терпеливее и подожди, пока говорящий закончит мысль. Тогда, может, и узнаешь что-нибудь полезное. — Девушка в негодовании фыркнула. Повествование он прервал очень невовремя. — Британская Империя сейчас отбыл со своих территорий по важному делу, из-за чего здесь тебе опасность не угрожает. Если верить слухам, вернётся он ещё не скоро. Кажется, опять не поделил что-то с олицетворением его бывшей колонии.       Ему может угрожать опасность от... Других стран? Не только от Российской Империи? Нет, конечно, он осознал это уже давно. Вот только о его личности знать никто из них не мог. Или наоборот, мог?       — Предчувствую последующие «почему». С твоим взрослением становится всё труднее скрывать твоё существование. Многие уже догадываются об этом на физическом уровне, не имея при том никаких весомых доказательств. И лучше бы, чтобы их догадки и предчувствиями так и оставались догадками и предчувствиями. Мало того, что совсем немногим на политической арене не захочится насолить российскому наследнику, так ещё и ко встрече со своим предшественником ты однозначно не подготовлен. — Видя недовольно вытянувшееся лицо мальчишки и его желание открыть рот, чтобы начать яростно оспаривать последний факт, она шикнула, не оставляя возможностей для возражений.       — До чего занимательно. — Саша всё же не смог устоять перед тем, чтобы закатить глаза. Он готов был высказать имперскому подонку всё, что о нём думает. Татьяна, по всей вероятности угадавшая его мысли, посильнее натянула пряди его волос. Именно сей метод отвлечения работал на нём безукоризненно.       — Ещё вопросы остались?       Если отвечать честно, вопросов осталось непростительно много. Например, почему его так сильно пытаются огородить от воспоминаний четырёхлетней давности и почему на упоминание фамилии «Франклин» матушка реагирует неизменным тяжёлым вздохом, а госпожа Лассаль загадочно ухмыляется. Но, наверное, спросить о таком он сейчас не мог. Для подобных откровений Татьяна должна была бы быть в куда лучшем расположении духа.       — Остались, разумеется. — В ответ на вопросительно изогнутую бровь он лишь состроил выражение невинной неосведомлённости и указал кивком на место, куда приземлилась забытая корзинка с цветами. — Не примешь от меня сей элегантный букет в качестве извинений за непослушание?

***

      Медленно волоча за собой ноги, мальчишка спрятал сонный зевок в рукаве, едва ли не роняя впоследствии наплечную сумку. Рассвет только-только вставал над туманным Альбионом. До такой степени ранний подъём стал испытанием и для Саши, что, между прочим, давно привык к разного рода неудобствам. До основного конгресса оставалось ещё три дня, однако было принято решение устроить отдельную встречу исключительно для олицетворений до его непосредственного начала.       На встречу партий, как оказалось, путь ему был заказан. Зато вместо неё ему устраивали сеанс знакомства с немецким наследником-подопечным госпожи Лассаль-тем самым взбалмошным Веймаром. Предполагалось, что их оставят на попечительство друг друга, пока девушки будут решать свои вопросы. С одной стороны, мальчишке нетерпелось познакомиться с первым олицетворением страны (пускай и будущей) в его жизни, к тому же, раз тот являлся воспитанником наиболее значимой политической фигурой во Втором Интернационале, но с другой... Если судить по тому, что он когда-либо слышал о Веймаре, характером его скорый знакомый обладал абсолютно странным и невозможным для понимания.       Саша поторопился нагнать Татьяну и с нескрываемым любопытством принялся оглядываться по сторонам. В Сент-Джеймсском парке они ещё не бывали. Окружённый сразу тремя дворцами зелёный уголок предствлялся островком спокойствия в суматохе имперской столицы. Поддельное озеро в самом центре только добавляло окружающей обстановке шарма. Других посетителей этого места ожидаемо не было видно: мало кому взбрело бы в голову бесцельно слоняться по улицам ни свет ни заря. Матушка, однако, уверенным шагом вывела их в укромное местечко, спрятанное от посторонних глаз ветвями ивы.       Госпожа Лассаль поднялась со скамьи, откладывая от себя газету. С последней встречи она стала только краше. Весь её вид кричал о том, что по крайней мере во внутренней политике Германии всё идёт ровно так, как ей хотелось бы.       — О, мы словно не виделись целую вечность! Рада видеть вас обоих в добром здравии. — Лукаво улыбнувшись, партия отвесила вежливый кивок. Мальчишка в свою очередь комично проморгался. Ему кажется, или здесь и впрямь на одного немца меньше, чем должно быть? Присутствием Веймара и не пахло, незачем таить. По крайней мере, находился он уж точно не рядом с девушкой. — Как вам в Лондоне? Я, скажу честно, даже прониклась некоторого рода ностальгией. И, пожалуй, именно это побудило меня несколько вас побаловать.       Не дожидаясь ответа, госпожа Лассаль словно из воздуха выуживает коробку шоколадных конфет и скрученную стопку бумаг, на которых виднеется рукописный шрифт. Сладкое она нетерпеливо вручает прямо ему в руки и демонстративно поворачивается к Татьяне, чтобы озвучить все преимущества предназначенного ей подарка. Краем глаза, однако, немецкая партия всё ещё наблюдает за ним, будто ожидая особой реакции.       Мальчишка с недоумением вертит полученную коробку. В голове мелькает смутное ощущение дежавю... Он точно где-то видел вылитую её копию. Погодите, откуда девушке известно о его слабости к сахарным лакомствам? Саша и для себя-то не до конца её признаёт, стараясь не идти на поводу у мимолётных желаний. Сбивчиво благодаря госпожу Лассаль, он недоверчиво приоткрывает упаковку. Тут же её захлопывает. Старается убедить себя в том, что это просто случайное совпадение. Убедить себя решительно не выходит.       Немецкая партия, удовлетворенная его замешательством, перестаёт расхваливать раздобытые для матушки рукописи и наконец вспоминает о предназначении встречи. Она осторожно отодвигает одну из ветвей дерева, взмахом руки указывая на сидящего рядом с озером юношу. Его чёрные как сама ночь волосы поблёскивают на рассветном солнце. Сам он, согнувшись в три погибели, старательно передаёт краски восхода на своём холсте.       Если человеческий возраст Саши неуверенно колебался где-то между двенадцатью и тринадцатью годами, воспитаннику госпожи Лассаль можно было дать чёткие четырнадцать. Мальчишка осуждающе хмурится. Этому юному герру не знакомы правила приличия? Ему следовало хотя бы поздороваться.       — Вот и Веймар. Давайте всё же подойдём ближе, боюсь, без этого мы внимания так и не удостоимся. — После этих слов Татьяна, похоже, начала разделять направленное её отпрыском на немецкого наследника порицание. Однако после болезненного тычка и угрожающего взгляда Розалин всё неодобрение в ней мигом испарилось. Александр же наказания не понёс: своеобразной поблажке в свою сторону он оказался как никогда благодарен. — Mein Lieber, отвлекись на мгновение и познакомься со своими новыми коллегами.       Бормоча что-то грубое на немецком, юноша немного погодя оторвался от холста, на который он смотрел с толикой нежного безумства, и поднял голову. Внешний вид его представлял собой полнейших хаос: кудрявые волосы, словно наэлектрезованные, торчали в разные стороны, рукава рубашки были высоко задраны, а по всей протяженности рук тут и там виднелись разноцветные пятна, будто он использовал свою кожу в качестве палитры. Настоящая палитра, тем не менее, тоже имелась, но на ней образовался такой слой засохшей краски, что складывалось впечатление, точно её не мыли десятилетиями. Завершением неряшливого облика оказались следы художеств на лице, наспех закреплённая непонятно чем чёлка и кисть, которую тот невесть зачем решил смочить собственным языком.       Вот уж кто не страдает от столь раннего подъёма, да?       Не разобрав пренебрежительных приветствий, Саша нахмурился ещё сильнее. Как тому не стыдно было вести себя подобным образом? Верх бестактности и малодушия.       — Не спеши с выводами. Понимаешь, не каждый день представляется возможность изобразить на картине рассвет в Сент-Джеймсском парке. — Мальчишка непроизвольно вздрогнул от голоса, раздавшегося прямо над ухом, и руки, что теперь покоилась на его плече. Охарактеризовать это прикосновение должным образом не получилось. Почти что нежное сжатие не вязалось со смыслом, в него вложенным: партия давала понять, что на стороне Веймара она будет вне зависимости от обстоятельств. И инстинкт защитить его будет стоять куда выше её симпатии к кому-либо из её близкого окружения. — Подожди, пока солнце взойдёт окончательно. Я думаю, вы чудесно поладите. На этой ноте, пожалуй, мы с Таней вынуждены будем вас покинуть. Крайне неприлично будет опоздать на мной же инициированную встречу.       Не оставляя путей отступления, она проворно подхватывает другую девушку под локоть, жестом показывая замолчать, когда та намеревается сказать что-то, и поспешно уводит её от озера, на берегу которого до этого момента расположилась их скромная компания. Стоит ли говорить, что до встречи, использованной в качестве предлога улизнуть, оставалось по меньшей мере четыре часа?       Обречённо вздохнув, Саша опускается прямо на землю в нескольких метрах от горе-художника. Как он и предполагал, отклика на его действия никакого не последовало. Ещё раз осмотрев представленные в цветущем уголке города красоты, он широко зевнул. И ради этого его подняли с постели раньше первых петухов? Появился соблазн завалиться спать прямо здесь, на сырой ещё от вчерашнего дождя траве. Но для себя мальчишка решил твёрдо: про нормы поведения он забывать не будет, даже если его новый знакомый на них наплевал.       Скучающе покопавшись в наплечной сумке, Саша вдруг наткнулся на не так давно подаренную ему книгу. Точно. Как он умудрился про неё забыть? В данный момент, впрочем, своей забывчивости он был ой как признателен: нашлось стоящее развлечение. Перспектива сидеть в практически незнакомом парке с практически незнакомым юношей, в странной степени одухотворённым своим занятием, теперь показалась не такой уж и плохой. Хорошие выдуманные истории по-настоящему скрашивают настоящую жизнь.       Что ж, ему следовало дождаться только конца рассвета, верно?

***

      Мальчишка почти заканчивает книгу, как вдруг замечает на себе пристальный взгляд. Назойливая мысль проигнорировать слежку маячит где-то на переферии сознания. Но, судя по всему, сделать вышеозначенное ему не удастся: у Веймара имелись другие планы на его счёт.       — Погоди, это что, серьёзно «Приключения Оливера Твиста»? Тебе не хватает страданий в жизни? — Над Сашей открыто смеялись. Чем он заслужил таких проверок на терпение? — Ты всерьёз собрался анализировать каждое сказанное мной слово? Ну-у, хватит тормозить, наша беседа должна быть беседой, а не моим монологом. — Юноша попытался стереть краску с лица, но лишь сильнее размазал её рукавом, чем вызвал новую волну раздражения, которую неплохо распалил густой акцент.       — Я не торможу. Это ты слишком быстро болтаешь. Чем тебе не угодила несчастная книга?       — В том-то и дело, что она несчастная. Нет, серьёзно, в чём прелесть всех этих душещепательных историй, где с героем не происходит ничего хорошего? Глубоко несчастный человек найдёт радость и в самой обыкновенной вещи...       — Ты сам хоть читал её? — Мальчишка чувствовал, как в нём начинал распаляться гнев. Его собеседник действительно не понимает значимости подобной литературы? Или просто идиот от природы?       — Нет? Зато наслышан о содержании...       — Зачем тогда судить книгу, если не читал её? Это же-       — А зачем начинать чтение, если заранее знаешь, что прочитанное тебе не понравится? Слушай, всякой лабуды из череды сложностей хватает и в реальности. Я уверен, что и на твою долю повыпадало... Всякого. Не лучше ли в таком случае читать истории, в которых хотя бы с персонажами всё хорошо? — Сашу нагло перебили. То на него не обращают внимания, то не дают и слово вставить. Просто замечательно.       — Не лучше. Книга должна научить её читателя чему-то.       — О существовании учебников тебе известно? — Веймар закатил глаза. Некоторыми своими движениями он напоминал олицетворение СДПГ. Но только некоторыми. К тому же, вышеупомянутая госпожа Лассаль была куда приятнее и внешне, и в общении. — Снова молчишь. Что, настолько трудно не подбирать выражения при разговоре не в своей голове? — Он внезапно отвлёкся на свой, на первый взгляд, завершённый рисунок, критично его осматривая.       Мальчишка сжал кулаки. Чего немецкий наследник пытался добиться? Удара по лицу?       — Как знаешь. Не буду больше мешать тебе растворяться в отчаяньи от кем-то придуманных букв. Но всё-таки настоятельно рекомендую выбирать в следующий раз книжонки повеселее... Oh meine heiligen Vorfahren! Я наконец понял, чего не хватает этому жалкому зрелищу! Спасибо за помощь! Выведение кого-то на эмоции частенько помогает мне лучше соображать в искусстве! — С этими словами он ринулся обратно к холсту, судорожно начиная что-то исправлять. Что, однако, не помешало ему продолжать раздражительную болтовню. — Постой, на чём мы остановились?       — На том, что у тебя совершенно нет вкуса в литературе.       — Нет-нет, на том, что у тебя нет вкуса и ты обделён чувством прекрасного. — Саша презрительно фыркнул. Кому бы говорить о чувстве прекрасного. Это не он здесь не умеет застёгивать рубашки до конца и перемазан краской с ног до головы.       — У меня хотя-бы есть знание и понимание того, чем я хочу заниматься на протяжении всего своего существования! — Веймар на это заявление громко засмеялся, чуть не перемазав при этом всё своё творение чёрным цветом. Нахождение в шаге от трагедии, похоже, заставило его немного успокоиться.       — С чего это ты решил, что у меня нет того, чем я хочу заниматься на протяжении всего своего существования? — Он совершенно показушно кивнул головой в сторону художественных принадлежностей. А когда мальчишка намерился открыть рот, шикнул, призывая к молчанию. — Знаешь, я тут осознал одну очень важную вещь. Чтобы понять Маркса, ты читаешь Гегеля. Чтобы понять Гегеля, ты читаешь Канта. Чтобы понять Канта, ты читаешь, допустим... Аристотеля? А чтобы понять Аристотеля, ты читаешь Платона. И это безусловно заслуживает похвалы. Вот только понимаешь ли ты при этом себя самого? Или тратишь все силы на то, чтобы понять суждения живших когда-то людей? Цитирование чужих слов не сделает тебя умнее.       Саша, по правде говоря, не понял, к чему было приплетание к их спору великих философов. И упоминание отца коммунизма ради откровенно странной попытки в чём-то упрекнуть собеседника улучшению обстановки между ними явно не способствовало.       — Что ты имеешь против Маркса?       — Боже упаси, ничего я не имею против Маркса. И ты что, действительно читал всё это? — Похоже, что подобный факт о русском преемнике заставил его сильно удивиться. Он даже повернулся наконец лицом к нему, так и замирая с палитрой и кистью в руках. — И подойди уже наконец ближе. Знаешь, не особо удобно спорить, когда конкурент даже дистанцию с тобой сокращать не желает.       Мальчишка, только ради приличия покривив лицо, всё же послушался. Было бы и впрямь неловко, если бы они разбудили кого-то своими непростительно ранними криками в парке.       — Тему не меняй. К чему тебе религиозная лексика?       — Как там говориться... Не делай из мухи слона, вот. И не смотри на меня такими глазищами, я не верующий.       — «Капитал»-то читал хоть? — Руки начинали назойливо чесаться. Нужно было скорее менять русло разговора на более дружелюбное, если совершение акта насилия всё же не являлось желательным.       — Ты меня оскробляешь. Почему, по-твоему, Розалин до сих пор от меня не избавилась? От зубов уже все строчки отлетают. Хоть ночью подними, наизусть расскажу. — Руки зачесались ещё сильнее. Что же, немецкому наследнику в самом деле безразличны были их ценности и убеждения?              — Тебе действительно плевать? — Саша почувствовал, как во рту напряжённо проскрежетало от слишком сильно сжатых челюстей.       — Скажу прямо: рисование меня интересует куда больше, чем политика. Только не плачь от того, что твой хрупкий мирок рушится от этих слов. Ведь, как же так, у будущей страны могут быть интересы помимо своего бытия олицетворением... Непорядок, да? — Веймар хитро сощурился. В бледно-голубых глазах играл пьяный азарт. Будто он только что сделал самую большую ставку в своей жизни.       — У меня есть интересы, не касающиеся политики.       — Правда? Знаешь, по тебе не сильно заметно. Ты даже читаешь лишь то, что хоть как-то с ней связано. Но раз ты так уверен, перечисли мне, нерадивому, свои увлечения. Помимо сам-знаешь-чего. — Мальчишка, сам того не ожидая, не нашёлся с ответом. Что-то определённо точно вертелось на языке, только вот... Вряд ли оно подходило под заданное определение. — Как я и думал. Впрочем, мне тебя даже жаль. Нельзя жить чем-то одним, ведь если это что-то у тебя когда-нибудь отберут, ты поймёшь, что больше не способен дышать.       — Оставь свою жалость при себе! Я делаю всё, что должен делать! Я знаю свои обязанности, в отличие от тебя! Я осознаю свой долг! — Спор уже порядком приводил в бешенство. Захотелось доказать свою правоту кулаками.       — Когда же ты успел обзавестись такими долгами? Несчастный идеалист. Хочешь изменить мир? Так напоминаешь Розалин сейчас. Искренне считаешь, что только ты знаешь правду этого мира. Желаешь, чтобы остальные люди жили по твоей указке. Не задумывался ли ты над тем, что ты не вправе решать за других, что для них будет лучше?       — К чему это всё? Людям действительно будет лучше. Не все знают о том, как вдохнуть в общество новую веру и идеалы-       — Но нужно ли это людям?       — Разумеется! Моей вины нет в том, что не все пока осознают значимость-       — То есть, ты признаёшь, что хочешь, чтобы все жили так, как ты прикажешь?       — Это лишь для общего блага! И хватит перебивать, в конце-то концов!       — В таком случае... Ты мало отличаешься от Российской Империи. Заставить людей жить так, как тебе удобно... — Последующих размышлений Саша не слышал. Или слышал, но пропускал мимо, не достигая хотя-бы минимального понимания. В ушах звенело. Его действительно сравнили с тираном из-за желания сделать мир справедливее?       Чёткий удар пришёлся прямо в лицо Веймару. Мальчишка не дал себе времени как следует всё обдумать и прицелиться куда-нибудь, где затрещина будет ощущаться болезненнее. Противник, ошарашенный подобной наглостью, ожидаемо ответил на нападение, набросившись в ответ, дабы защитить уязвлённую честь.       Никто не успел трезво осознать произошедшее. Но вот, они уже катились по земле, словно разъярённые кошки. Адреналин кипел в крови. Драку сложно было назвать хоть сколько-нибудь красивой: ни один из них не знал ухищрений рукопашного боя. Всё это было лишь актом повиновения какому-то животному инстинку, согласно которому оказывался прав победитель болезненной схватки.       Громкий всплеск распугал всех птиц, что теперь с возмущёнными воплями поднимались в небо одна за другой. Точку в этом непотребстве поставило падение в озеро. Холодная вода беспроигрышно приводила распалённое сознание в норму. Саша однако, несмотря на нежданное взбодрение, попыток бороться не бросил, пускай и чётко осознавал теперь возможные последствия. Выбравшись на мелководье, он крепко вжал Веймара в дно, с торжественным видом восседая сверху, и приподнимая побеждённого за грудки́ ровно настолько, чтобы тот ненароком не захлебнулся. Из его носа вытекала тонкая струйка крови, а в районе скулы намеревалась выступить пусть и небольшая, но всё же гематома. Сам победивший наверняка выглядел не лучше.       Сосредоточенное и серьёзное лицо проигравшего юноши внезапно посветлело, и он принялся искренне и истошно смеяться. Опешив, мальчишка пропустил удар ниже пояса и вновь окунулся в леденящую свежесть с головой, от неожиданности вдыхая полными лёгкими. Теперь настала очередь Веймара вытаскивать его из воды, чтобы бедолага случайным образом не утопился.       Ашалело откашливаясь, Саша продолжал метать злые взгляды на юношу. И кто из них теперь проиграл? И по какой причине тот выглядит таким противно-счастливым после того, как они разукрасили друг другу морды?       — Бить ниже пояса нечестно.       — Зато бить исподтишка шибко благородно? — Они синхронно чихнули. Веймар, продолжая время от времени хихикать самым довольным образом, по всей видимости решил воспользоваться моментом, не обращая ни крупицы внимания на температуру воды: взялся смывать со своих рук порядком засохшую краску. — Знаешь, ты меня всё же удивил. Уже успел подумать, что мой новый знакомый и впрямь удобная кукла, которая не имеет собственного «Я» и живёт исключительно по чужому указу... Хорошо дерёшься. Для малолетнего.       — У тебя на лице ещё следы, — вопреки ожиданиям, в ответ на непрошенное замечание послышалось лишь звонкое «благодарю», — и что ты вообще имеешь ввиду под «малолетним»? Ты меня на сколько старше, напомни? — Мальчишка недовольно втянул в себя воздух. Жгучий стыд за развязанную драку успел подняться к лицу. Тем не менее, о своём поступке он не жалел: юноша сам напросился. Было бы славно, если эта нескромная взбучка заставила того впредь обдумывать сказанное.       — На пять лет, между прочим.       — Пять лет - не пятьдесят, и в рамках существования олицетворений ничего не значат, не льсти себе. — Саша не стал его поправлять. Веймар считает, что старше на пять лет - пусть считает так и дальше. И какое кому дело, что на самом деле он старше на шесть?       — Очень даже значат. А значит, на правах старшего разрешаю тебе бить исподтишка и ниже пояса, если обстоятельства вынуждают. И на правах более высокого желаю тебе поскорее вырасти...       — Да что ты заладил? Будто от факта твоего роста или возраста тебя начнут сильнее уважать. — Он раздражённо цокнул. Подумаешь, на полголовы выше! Сомнительное достижение!       — Да? Высокие и взрослые люди внушают страх.       — Пока ты ведёшь себя подобным образом - страх внушить не получится, даже будь ты ростом под два метра.       — Это твоё субъективное мнение, основанное лишь на эмоциях, а не соответствии действительности. Оно не может являться правдой. — Юноша наконец вылез из воды, тут же ощущая на себе вес насквозь мокрой одежды и зябкий холод. Купаться в подобную погоду не было лучшей их затеей.              Потихоньку выбравшись на берег, они принялись всеми способами спасать своё похожение: выжимать одежду и обувь, трясти готовой в попытке высушить волосы и скакать на месте, чтобы хоть немного согреться.       Относительную идиллию нарушил полицейский свисток. Быстрым шагом в их сторону направлялся констебель в тёмно-синей форме. Видимо, переполочившиеся пернатые привлекли столь нежелательное внимание. Либо же за них это сделали шумные непримиримые споры, разрезавшие тишину утра своим раскалённым жаром и окончившиеся оглушаюшим всплеском.       Первым спохватился Веймар: кинулся собирать свои разбросанные вещи, к счастью, ничуть не пострадавшие в ходе драки. Саша же остался стоять столбом. Они ведь и впрямь серьёзно провинились. К тому же, раз это заметил член правоохранительных органов... Не лучше ли было дождаться заслуженной головомойки?       — Да беги же, идиот! — Уже собравшийся улепётывать Веймар заметил его промедление. В следующую секунду мальчишку уже волокли за шиворот. — Живее! Мне-то, самую малость, плевать, а вот ты, друг мой, явно не горишь желанием порадовать Татьяну Георгиевну с Розой визитом констебеля!       — А мои вещи? — Саша наконец сумел сориентироваться в пространстве и ускорил бег, увиливая от хватке на воротнике.       — Они волнуют тебя больше, чем образовавшаяся за нами погоня? — Юноша резко свернул в сторону, вынуждая своего нового знакомого повторить манёвр, — На руки мои посмотри! Успел уже забрать всё.       — Куда мы бежим вообще!? — Он обернулся на ходу, чтобы найти взглядом стража порядка. Отставать тот, к сожалению, не планировал, а лишь выкрикивал разнообразные проклятия им вслед. От грубой брани захотелось закрыть уши.       — Куда-нибудь!? — Веймар чуть не влетел в дерево, уклоняясь от него в последний момент. — Почему мы до сих пор бегаем по аллее вместо того, чтобы срезать по клумбам!?       — Потому что не хотим затоптать цветы!?       — Какое нам дело до цветов сейчас!?       — Да хватит болтать, в мокрой одежде и без этого скакать неудобно! — И не солгал ведь. Мальчишка чувствовал, что с него вот-вот слетит обувь. Перед глазами вдруг выросла ограда, отделявшая парк от внешнего мира. Как же благодарен он был сейчас деревенским гусям за постоянную практику в перескакивании заборов! Померевавшись уже прыгнуть повыше да схватиться получше, Саша осознал вдруг, что юноша пялиться на преграду с непомерным отчаяньем. — Полезай наверх, чего стоишь!?       — Я тебе что, циркач!? Как я это сделаю, по-твоему!?       — Серьёзно!? Через заборы ни разу не лазил!?       — Знаешь, не доводилось как-то!? — Констебель, судя по звукам, становящимся всё громче, был уже совсем близко.       — Молчи и лезь! Подтолкну сейчас. — Мальчишка с готовностью вытянул перед собой руки. Веймар, к счастью, словился быстро: одной ногой наступил на образовавшуюся ступень и вытянулся в полный рост, перекидывая через ограду их скромный набор вещей. — Ты сколько ешь вообще!? Быстрее давай, я надорвусь сейчас!       — А меня, по-твоему, Розалин голодом должна морить!? — Несмотря на возмущение, юноша всё же послушно перемахнул через забор. Грации ему, конечно же, не хватило: с другой стороны послышалось болезненное шипение вперемешку с немецким матом.       Саша облегчённо выдохнул. Самая сложная работа осталась позади: самому рассекать воздух было явно легче, чем заставлять этим заниматься человека без опыта. С лёгкостью схватившись за верхний выступ, он вытянулся на руках, однако, немного зазевавшись и чуть не столкнувшись с профилактическим ударом дубинкой. С другой стороны он всё же приземлился с куда большей аккуратностью, на ходу отряхивая руки.       Констебеля, судя по неприличным словам, они своими побегушками изрядно достали. Намерения с утра пораньше оббежать парк целиком, чтобы выйти с его территории и надавать тумаков хулиганью, тем не менее, у него не возникло. Фактически, они были спасены. Практически... Оставалось решить как им поступать дальше. Возвращаться обратно было себе дороже. Вот только партии по возвращению будут искать их именно в парке. Так что они по своей же вине оказались меж Сциллой и Харибдой: гневом со стороны служителя закона и гневом со стороны своих попечительниц.       — Пойдём в соседний парк. Скажем, не знаю... Что мне страсть как захотелось и его изобразить на холсте. Роза точно поведётся. У неё, должно быть, давно выработался иммунитет к моим шальным выходкам. — Веймар поднялся с земли, с нежностью осматривая художественные принадлежности на наличие повреждений.       — У тебя же только один холст...       — Тихо. По нашей легенде я об этом волшебным образом забуду. Ну, пошли уже, пока многоуважаемый блюститель закона не изменил своё мнение на счёт нашей судьбы.       Забавная штука - жизнь. В моменте ты грызёшься с кем-то, а потом глядь - и вы уже боритесь против общего врага, забывая про разногласия, и придумываете несусветную ложь, чтобы друг друга прикрыть. Работало ли это правило в обратную сторону?

***

      Соседний парк оказался парком Грин. Он, конечно, был куда меньше и не имел прекрасного озера в центре. Тем не менее, красивым оттого быть не переставал.       Впервые за всё пребывание мальчишки в Лондоне из-за туч выглянуло солнце. Они забрались в такую глубь парка, что и при желании их найти это дело становилось настоящим испытанием. Веймар бесстыдно развалился на траве, прикрыв книгой лицо. Мокрая одежда оказалась вперемешку разбросана по земле, предоставленная во власть ярким лучам. Быть может, им повезёт, и она досохнет до того момента как их обнаружат.       Саша же неторопливо зашивал дырки в ткани, возникшие в пылу драки. В ответ на оброненное юношей «хозяюшка» он не стесняясь отвесил лёгкий пинок. Нечего возникать, раз уж твою рубашку добровольно штопают. И какая разница, что самоназванный портной сам в ответе за произошедшее? Правильно. Никакой.       Мальчишка сделал пару последних стяжков и, убедившись в полной исправности по крайней мере одного из элементов одежды, потянулся к сохнущей куче. Зажав в губах иголку с нитью, он вдумчиво перебирал облачения. Интересно, зачем художнику понадобилось таскать с собой швейный набор? Как бы то ни было, именно это стечение обстоятельств спасло их гардероб. Умиротворённую тишину нарушать не хотелось. Веймар, не скрываясь, кемарил. Может, и вовсе заснул. Любой из этих вариантов был неплох, так как означал, что немецкий ларчик с нескончаемым потоком лихорадочного бреда наконец удалось закрыть. Но Сашу либо слишком задело сравнение, послужившее спусковым крючком для начала драки, либо где-то в глубине души ему всё же удалось смириться с темпераментом его нового знакомого и неизбежным общением с ним в будущем... Во всяком случае, избежать соблазна продолжить разговор не удалось.       — Ты, насколько мне помнится, от предрассветной пробудки не страдал. Куда же сейчас улетучилась твоя бодрость? — Мальчишка потянулся за книгой, убирая ту с чужого лица. Нечего столь значимую вещь как заслонку от лучистого солнца использовать: при желании и руками можно прикрыться. В ответ на его действия послышался удручённый стон.       — Я и не ложился, к сведению. Так что спрашивай, что гложет, а не то я запросто предпочту твою компанию сновидениям. — На этих словах юноша выразительно зевнул. Открывать глаза он не спешил: наоборот, прикрылся из ниоткуда взявшимся беретом и поёрзал в попытке улечься поудобнее.       — Я правда похож на Николая по твоему мнению? — Заданный вопрос неуютно повис в воздухе. Веймар даже приподнялся, роняя головной убор себе на колени, и недовольно нахмурился. Вид собеседника, одним только грустным взглядом вызывавший ассоциацию с побитым щенком (скорее котёнком), избавлению от чувства вины не способствовал.       — Конечно нет. Даже внешне вы будто не родственники. Сказал по дурости. Знал, что тебя это из себя выведет. Не принимай близко к сердцу, — он нервно выдохнул, впервые с их встречи стремясь подобрать слова. — Знаешь, ты находился до этого словно в другом мире. Своём. Был слишком отстранённым, неэмоциональным... Хорошая встряска пошла тебе на пользу. Теперь ты больше напоминаешь того, кто живёт сегодняшним днём, не варясь при этом в сожалениях о прошлом. Я уже понял, что ты взвалил на себя огромную ответственность. Раз уж выбрал такой путь, не старайся взять на себя ещё больше. Отвечать за чужие поступки точно не получится. — Веймар покрутил в руках берет. Похоже, должным образом он поддерживать других ещё не выучился, отчего чувствовал себя не в своей тарелке, боясь не так выразиться. — Ещё что-нибудь спросишь, может? Так или иначе, спать мне, что-то, расхотелось.       — Расскажешь о Российской Империи, в таком случае? Я постепенно начинаю привыкать к тому, что практически каждому известно больше, чем мне. — Хоть он и пропустил ненамеренно слова об ответственности, на душе стало легче. Радовало, что его не сравнивали всерьёз с тем, кто, по сути, являлся его настоящим родителем в мире олицетворений. — И да, матушка о нём почти не рассказывала. Долго объяснять.       — Я Романова видел лишь мельком. Vater быстро заметил слежку и прогнал, чтобы я уши не грел. Но я не соврал, когда говорил о ваших внешних различиях, родственникам не свойственным. Он весь - будто зима в человеческом обличии. Волосы снежно-белые, в небесных глазах пурга, издалека складывается впечатление, что на ресницах лёд застыл. Высокий, статный. В одежде придирчив, но занимается ею не сам, явно держит для этого отдельную прислугу. Я его как художник описываю, не вини за поэтичность рассказа. Кроме прочего, он глубокий верующий, но посты, судя по всему, не соблюдает, и в целом не стремиться страдать ради загробной жизни в раю. Думаю, уже сам понимаешь, насколько несовпадающие у вас черты. — Юноша глубоко задумался. Саша же, обрабатывая новые крупицы знаний, тоже погрузился в мысли. Однако, ненадолго: нужно было пользоваться имеющейся возможностью и разузнать побольше.       — Разве мои расхождения во внешности с Российской Империей так важны? — Действительно. Что в этом странного? Если их взгляды абсолютно во всём ошеломляюще разнятся, не было бы странным, если бы судьба решила даровать им противоположную наружность.       — Важны. Я, знаешь-ли, тоже мало в чём согласен с Гилбертом. Вот только отличаюсь от него лишь цветом глаз да телосложением, — выглядел Веймар крайне удручённо от этого факта. — Терпеть ненавижу быть чьей-то копией... Он ещё и имя мне такое дурацкое дал - Вильгельм.       — Погоди. Так ты не Веймар? — Как они к этому пришли... Начинали, вроде, с обсуждения олицетворения Российской Империи, а тут выясняется, что один из них не тем именем представился.       — Формально - да. Не Веймар. Но сам посуди: сколько на свете было Вильгельмов? Я не хочу быть серой массой на страницах истории. Я хочу быть уникальным. Чтобы когда-нибудь в далёком будущем, если разговор заходил о Германии двадцатого века, люди вспоминали именно обо мне в роли её олицетворения, а не о ком-то другом.       — Всё ещё не понимаю, зачем тебе для этого называться другим именем. — Веймар? или Вильгельм? оказался крайне недоволен чужой недогадливостью. Для него-то всё было предельно ясно.       — Вильгельмов пруд-пруди, а Веймар - он единственный и неповторимый. Веймар - это я, и никого другого так не назовут.       — Откуда такая уверенность? Столько людей рождается каждый день...       — Я сам придал этому слову значение имени. В честь города нарёкся.       — Весьма... Оригинально. Должно быть, красиво в этом Веймаре? — Понимать причины чужой странности удавалось с трудом. А если бы сам Саша вдруг попросил называть его Москвой? Или Санкт-Петербургом? К нему и впрямь стали бы так обращаться? Всё это походило на странного рода дикость. Но, наверное, «всё это» и не было его делом.       — Очень красиво. — На мгновение юноша даже замечтался. — Мы, вроде как, отвлеклись от важного обсуждения... А, точно. О внешности олицетворений. По сути, ты должен был многое в себе перенять от своих предшественников. И если я примерно понимаю, откуда могли взяться красные волосы, то вот зелёные глаза меня ставят в ступор.       — Откуда могли взяться красные волосы? И что не так с моим цветом глаз? — Да уж, им что, придётся разбираться в родословной олицетворений? Гиблое дело. Саше и о действующем «правителе» известно мало, ведь его появление на свет произошло в конце семнадцатого века, а на дворе царил конец девятнадцатого. Два века - это вам не шутки...       — У Русского царства были красные волосы. У твоего, получается, деда, если брать в расчёт принятые рамки определения родственных связей у стран. А глаз зелёных у вас в роду ещё не было. — Веймар-Вильгельм многозначительно фыркнул. Он что-то упускал из виду, и ему это слишком заметно не нравилось.       — Откуда ты всё это знаешь? Не поверю, что ты сам за всей историей развития человечества наблюдал в качестве нематериального призрака. — Доверяй, но проверяй, как говорится. Мало ли, наплетут ему здесь чего попало, а он и поведётся, словно глупец последний.       — Как откуда? От Розалин.       — А госпожа Лассаль откуда? Она ведь и сама творение девятнадцатого века, хоть и более раннее.       — А она от Фридриха. От Пруссии, то есть. Меня с недавних пор поражает возможность олицетворений партий подстраиваться под неизбежные изменения, которые с собой приносит течение времени. Ты представь: олицетворение Германии изменилось, изменились и порядки, а СДПГ от этого ни горячо ни холодно. И, вероятно, она и в дальнейшем подобную смену переживёт. Когда вместо Германской Империи на политической арене вдруг появится моё государство. Не беспричинно ведь со мной нянькается. — От ценности информации у мальчишки даже закружилась голова. Не верилось, что его без всяких ограничений посвящают в курс дела. После стольких ограничений и строгой фильтрации того, что ему позволено знать, подобное отношение казалось глотком свежего воздуха.              — Забыл спросить... Когда Российская Империя в Берлин-то успел наведаться?       — Не думаю, что это секрет. Сразу после заключения франко-русского союза явился. Не мог же поворот от его традиционного сотрудничества с Германией остаться без внимания. Разумеется, потребовалось срочно принимать решения на этот счёт... Хотя и со стороны Гилберта было бы глупым ожидать бездействия в ответ на заключение Тройственного союза. — Юноша напрягся, собираясь высказать мысль, что, судя по всему, могла бы заставить Сашу усомниться в наличии рассудка у того. Впрочем, мальчишка ставил под вопрос наличие рассудка у Веймара даже тогда, когда тот не открывал рта, так что терять немецкому наследнику было нечего. Хотя до этого момента вёл беседу он вполне терпимо. — Тебе не кажется, что со следующим столетием что-то определённо будет не так?       — Возникает, конечно, опасение по поводу формирующихся политических блоков-       — Тогда поговорим на данную тему позже. Может, ты слишком далеко от своей будущей территории и поэтому не можешь прочувствовать этого в полной мере, — Саша готов был поклясться, что видел, как у его собеседника нервно дёрнулся глаз, но тот поспешил сменить тему. — Николай, если хочешь знать, раньше в Германии бывал довольно частно. И раньше в плане... При другом её олицетворении. С Гилбертом же он по какой-то причине не поладил сразу, даже несмотря на довольно хорошие отношения стран при «Союзе трёх императоров». Опять же, всё это со слов Розалин. Она любит выражаться, будто все споры олицетворений двух империй обусловлены тем, что «они не смогли поделить между собой Фридриха». При этом на все вопросы о подлинном значении её слов предпочитает отмалчиваться. Шутит, наверное. Единственное о чём мне удалось разузнать, так это о том, что вся эта тёмная дорожка каким-то образом связана ещё и с Наполеоновскими войнами. Вот только там не поделили уже не Фридриха, а Николая, и Гилберта тогда ещё отродясь не было...       — Кто кого не поделил?.. — Мальчишка в какой-то момент потерял нить повествования. Вероятно в тот момент, когда они внезапно переместились в начало девятнадцатого века. Откуда в их разговоре взялся Наполеон?       — Не важно. Уже сам выражаюсь, как Роза. Думаю, всё остальное тебе лучше узнать от неё. Сделай, главное, личико помилее. Она несколько падка на хорошеньких мальчиков. — Юноша пожевал губу, а после в его голосе отчего-то проявилась неуверенность. — Обратись только с этим немного... Позже? И желательно не в Лондоне. Не думаю, что ей легко сейчас. К тому же, с этим городом у неё связано довольно много воспомин- М! — Веймару закрыли рот рукой. Саша вздрогнул от неожиданности. Как давно они были не одни? Причиной прерванного разговора стала именно госпожа Лассаль, что теперь без стеснения разглядывала обоих детишек. Вспомнишь солнце, вот и лучик, верно?       Кажется, теперь не получится сделать вид, что никакой драки не было. Одежда всё ещё валялась на траве разнородной кучкой, и это означало, что их приобретённые гематомы с кровоподтёками не имелось возможности хоть сколько-нибудь прикрыть.       — Mein Lieber, знаешь, настанет день, когда тебя не спасёт и моя... Как ты там сказал? «Падкость на хорошеньких мальчиков»? Разве тебя не учили, что раскрывать чужие секреты невежливо? — Худшие ожидания мальчишки всё же не оправдались. По крайней мере, партия не устроила над ним мгновенную расправу за то, что он посмел навредить её подопечному. Реакция Татьяны, до этого момента стоявшей поодаль, оказалась куда... Ярче.       — Я требую объяснений! Что вы здесь устроили-       — А мне кажется, что наши мальчики прекрасно поладили. — Госпожа Лассаль бросила на матушку нечитаемый для посторонних взгляд. Безмолвное общение при помощи глаз... Это было чем-то новым. — Ну же, подтверди, Вейм. Судя по тому, что Александру удалось тебя искупать, это действительно так. Может, мне стоит взять у него пару уроков на случай, если от тебя начнёт слишком сильно разить искусством? — Она благосклонно убрала руку, зажимавшую его рот, призывая заговорить.       — О, конечно, мы поладили! Непременно, можем теперь зваться лучшими друзьями с этим депрессивным ребёнком! И- Эй! От меня никогда ещё не воняло! С гигиеной я в хороших отношениях! — Под конец своей речи Веймар переключился на немецкий, не сумев сдержать проявившейся обиды. Саше же до его перехода на родной язык дела не было, вот только...       — Как ты меня назвал!? Ещё и лучшим другом твоим стать успел- — Мальчишка уже хотел было побольнее тыкнуть в рёбра за такое обращение к себе, но вовремя вспомнил про стоящую за чужой спиной колыбель международной социал-демократии.       — Раскричались вы все что-то. Mein Lieber, это сейчас от тебя не воняет. А откуда тебе знать, что уготовано нам в будущем? — Партия всё же отстранилась от юноши, подходя ближе к молчаливо борющейся со своей вспыльчивостью Татьяне. — Сумасшедший дом какой-то, а не Второй Интернационал. Спешу обрадовать: анархисты вновь откуда-то повысовывались. Им ещё в Цюрихе им дали понять, что в наших рядах им не рады. Так нет же: и на этом конгрессе появятся...       Саша напрягся. Татьяна, вероятно, именно от этой новости приватного собрания и оказалась раздражена в столь невыносимой степени. В самом деле, приятного мало. Им бы план действий разрабатывать да принятием различных резолюций заниматься, а не топтаться на одном месте, конфликтуя из-за обсуждений о том, кто достоин в организации состоять, а кто нет.       — Нет, ну лезут и лезут эти черти. Никакого терпения на них не напасёшься... Предстоящий конгресс уже представляется мне бурным и хаотичным, а ведь мы даже не собрали всех в одном месте.       Самым спокойным по своему отношению на этот счёт оказался Веймар: ему попросту было всё равно.

***

              Международный социалистический конгресс рабочих и ремесленников был созван в понедельник 27 июля 1896 года в помещении «S. Martin Tonn Hall, Elarring Cross Roud». Но по причине превосшедшего все ожидания громадного числа делегатов оказалось необходимым в последнюю минуту переменить это помещение на большее, именно на музыкальную залу «Queen Hall».       Уже в марте месяце организационный комитет сделал воззвание о заявке делегатов и о присылке предложений, если таковые найдутся. Рядом с предполагаемой программой были обнародованы условия допущения на конгресс, выработанные Цюрихским конгрессом:

«На конгресс допускаются все профессиональные союзы, как и все социалистические партии и союзы, которые признают необходимость рабочей организации и политической борьбы...»

             Условия, конечно же, исключали возможность прибытия на конгресс анархистов, ведь те отрицали всякую государственную власть и организованную политическую борьбу.       Из доставленных до 1-го июля предложений составилась следующая программа занятий:

1. Аграрный вопрос

2. Политическая борьба

3. Воспитание и физическое развитие

4. Организация

5. Военный вопрос

6. Хозяйственная и производственная борьба

7. Различные предложения.

      Кроме прочего, в воскресенье 26 июля состоялся митинг мира, организованный всеми Лондонскими рабочими организациями; вследствие участия в нём громадного числа Лондонских рабочих организаций и по принятому ими решению этот митинг обратился в громадную демонстрацию за социализм; гроза и дождь положили митингу преждевременный конец. Резолюция принята следующая:

«В виду того, что мир между нациями является необходимым условием существования международного братства и человеческого прогресса, что все войны происходят не по желанию народов, а вследствие жадности и эгоизма правящих классов — международное собрание рабочих сим объявляет: между рабочими отдельных наций нет вражды! Их общим врагом являются классы крупных землевладельцев и капиталистов. Единственным средством для предотвращения всех войн мира является устранение капиталистического строя общества!»

Первое заседание.

Понедельник, 11 часов утра.

             Зал «Queen Hall», в котором предстояло заседать конгрессу, был воистину великолепен. Он представлял собой громадный концертный круглый зал с двумя галереями. Бюро размещалось на амфитриальном возвышении, предназначенном для оркестра, в глубь этого возвышения помещён был орган высотою с двадцать-двадцать пять метров. По правую руку оказался поставлен портрет Маркса в натуральную величину, раму которого заблаговременно украсили цветами и гирляндами зелени.       Алекандр с трепетом в груди осматривался по сторонам, стремясь увековечить этот день в своей памяти. Он не ожидал столь огромного количества делегатов на конгрессе и теперь пребывал в самых радостных чувствах. Им ведь даже пришлось сменить помещение, чтобы вместить всех пришедших: прошлый международный съезд по сравнению со съездом нынешним казался детским лепетом.       Расположение же их по местам в зале складывалось таким образом: спереди справа сидели немцы, рядом с ними итальянцы и русские, за ними швейцарцы, австрийцы, бельгийцы и французы; слева в центре сидели англичане, разделённые по своим организациям. Сашино положение было вполне себе выгодным. Не приподнимаясь и не поворачиваясь, он мог спокойно наблюдать за происходящим практически во всех рядах. Отчего не мог не отметить госпожу Лассаль, что бросала на портрет отца коммунизма слишком долгие взгляды даже для личности с её политическими взглядами, и Веймара, чей нерадостный вид с лёгкостью отображал страдания от отобранных на всё время заседания конгресса художественных принадлежностей.       Перед непосредственным открытием раздались могучие звуки марсельезы, тут же подхваченные участниками и прочей публикой. Мальчишка помнил, что находится на территории чужой страны, однако не мог не ощущать себя на предназначенном ему месте. Окружённый единомышленниками, охваченный торжественной обстановкой и бурлящей в крови радостью, он смог забыться на миг и решить, что мир в кои-то веки смилостивился действовать в согласии с их требованиями.       Разумеется, всё не могло пройти идеально. В приветственной речи представитель одного из профессиональных союзов Англии сумел уклончиво обвинить французских делегатов в недостаточной аккуратности конгресса: те не успели представиться вовремя. Впрочем, несмотря на повисшее напряжение между воюющими между собой нациями на протяжении всей их истории государственности, конфликта удалось избежать. Британский депутат продолжил вещание, быстро позабыв про все выставленные им же нападки. К своим стыду и облегчению Александр вдруг осознал: он не имел и малейшего представления насчёт личности выступающего. Как бы то ни было, облегчение от отсутствия пытки, нацеленной на безошибочное заучивание бесконечного потока имён, превосходило промелькнувший ужас от возможных неловких ситуаций. Впасть в самоуничижение не давал и факт того, что информация о большинстве присутствующих без каких-либо сложностей возникала на подкорке сознания.       Следующим честь выступать выпала Паулю Зингеру. От имени немецкой социал-демократии он принёс сердечную благодарность за братский приём. В качестве переводчика же довелось быть Вильгельму Либкнехту. После того, как с необходимой вежливостью было покончено, зал затаился в ожидании. Госпожа Лассаль приподнялась, вытянулась в полный рост, с завидной элегантностью демонстрируя железную уверенность, и этот жест являлся именно тем, чего от неё следовало ожидать. Её человек вот-вот должен произнести слова куда более значимые, чем обыкновенные формальности, и она не могла остаться в стороне.       — ...Мы обещаем и впредь бороться плечом к плечу с рабочими других стран до окончательного освобождения рабочего класса. Мы, вместе с сегодняшним собранием, выражаем нашу глубокую печаль по поводу того, что наш великий учитель Фридрих Энгельс, который закрыл последний международный социалистический конгресс рабочих в Цюрихе при восторженном одобрении представителей рабочих всех стран, не находится сегодня между нами, чтобы иметь возможность открыть этот величайший из бывших пока конгресс. Он взят от нас, но его дух, его учение ведёт нас, и лучшую благодарность за его полную труда и тягостей жизнь, отданную им на служение рабочему классу всего мира...       Дальнейшее изложение Зингера мальчишка едва улавливал. Он мысленно ударил себя по лбу: упущенная до этого переменная оказалась на виду и явно не его стараниями. Тяжёлый ком засел в горле. Смерть друга и единомышленника Карла Маркса омрачила конец лета и осень прошлого года, но к данному моменту времени боль утраты отступила. Александр не был знаком с ним лично, по крайней мере, не в момент расцвета его сил, но потеря столь выдающихся человеческих умов всегда вызывала отклик в душе. Особенно тех, что внёс столь значимый вклад в мировое устройство. Он невольно перевёл взгляд на Татьяну, намереваясь шепнуть ей, но вовремя себя остановил. Вместо этого он проследил за направлением её обеспокоенного взгляда. Пришлось хорошенько присмотреться: хоть они сидели не так уж и далеко, угол их обзора несколько отличался. Наконец удалось найти причину суетливости кротко замеревшей рядом девушки... Госпожа Лассаль сжимала край стола до побелевших костяшек. Сил к этому действу прикладывалось немало, казалось, что в намерения партии входит раздирание дерева в клочья. Лицо её не выражало ничего, что могло бы показаться необычным: уважение к говорящему, вежливая серьёзность и свидетельство выставленной напоказ влиятельности.       Сказывалось ли на ней обсуждение тех, кто создал основы для её появления? Тех, на кого повлияло неумолимое течение времени? Тех, кого сейчас нет в живых? После смерти не было рая. После смерти никого из них не ожидало бы даже забвение. После смерти каждому из них доставалось лишь звенящее ничего.       Александр сорвался на ещё один мысленный удар по лбу. Ну конечно... Ведь и Маркс, и Энгельс скончались именно в Лондоне, на чужбине, вдали от родных, знакомых мест. Может, госпожа Лассаль и не осознавала своего положения, но прежде упомянутый фактор бессомненно влиял на её состояние. Он хотел было привлечь внимание Веймара, однако в конечном итоге передумал. Вряд ли это помогло бы кому-то из них. Заместо несколько неуважительного построения догадок на чужой счёт он попытался сконцентрироваться на происходящем в данный момент. Пожалуй, до него всё же доходила сказанная немецким делегатом речь, но при подобных обстоятельствах она едва ли им усваивалась.       — В противостояние тройственному союзу Германии, Австрии и Италии, в противовес двойственному союзу России и Франции, мы, представители рабочего класса, должны заключить международный союз рабочих... — Благодаря недавним сплетническим обсуждениям с Веймаром в суть сказанного вникнуть оказалось как никогда легко.       До определённого момента всё шло удивительно размеренно. И также удивительно быстро это «всё» превратилось в ужасающий хаос после высказанной надобности окончательно определить отношение конгресса к анархистам. Цюрихские решения о допущении тех к общему делу должны были утвердить свою законную силу. Однако после того, как Зингер от имени немцев выразил своё одобрение, и председательствующий предложил голосование... Дальнейшие прения сделались невозможными. Анархисты подняли в зале и на галлереях такой гам, так шумели и бушевали, что им пришлось пригрозить удалением с конгресса при помощи полиции. Эффект же подобное запугивание произвело обратный требуемому: гомон с их стороны усилился до такой степени, что председательствующий, не желающий приступать к голосованию до тех пор, пока не будет совершенно тихо, принял решение отложить заседание до вторника.       Чужое раздражение исходило со всех сторон. Никто не горел желанием впустую тратить более половины дня. Это время можно было бы провести с должной пользой, а не прожигать его на ожидания. В любом случае, оспорить перенос собрания ни один из находящихся в помещении не осмелился. Оставалось только смириться с предпринятыми мерами и надеяться на скорейшее наступление следующего дня.

Второе заседание.

Вторник, 10 ½ часов утра.

              Распорядительный комитет принял меры для сохранения порядков во время сегодняшнего заседания и для обеспечения спокойных прений, что не могло не обнадёживать. До разрешения спорной программы занятий галереи были закрыты для публики, так что намарение анархистов повторить демонстрацию в них оказалось предотвращено. В самой зале расставили распорядители за тем, чтобы с самого начала сделать невозможным систематическое нарушения порядка, как это случилось вчера.       Все делегаты располагаются в соответствии со своими местами, выделенными им предыдущим днём. Собрание открывает Зингер. Он говорит о том, что бюро считает целью конгресса работать; что нет ни времени, ни охоты заниматься бесплодными дебатами о программе занятий или обсуждением вопросов, ранее уже решённых. Александру уже начинает надоедать обсуждение заведомо ясных истин, о которых приходится рассуждать витиеватыми формулировками. Второй Интернационал не желает видеть в своих рядах анархистов, во всех отношениях находящихся в принципиальном противоречии с социалистами. И было бы куда проще, если бы правила приличий позволяли бы заявить об этом напрямую.       Мальчишка вполуха слушает требования, выставленные бюро к вступающим в дебаты: «Давать слово двум ораторам - за и двум - против, выделяя каждому из них десять минут времени и после этого приступать к голосованию». Вполне стандартное решение, так что конгресс единогласно его принимает.              Выступление первого говорящего он пропускает без зазрений совести: ничего нового тот своей речью не привнёс. Когда же дело доходит до французского делегата, ему всё же приходится уделить тому должное внимание. Высказывания Жана Жореса казались куда более прямолинейными, и проигнорировать их было бы крайне неразумно.       — Мы все одушевлены идеей гуманности и братства, но именно поэтому мы должны поддержать Цюрихское решение в существенных его чертах и особенно подчеркнуть необходимость политической борьбы... — Но в конечном счёте ярко начавшееся изложение скатилось к абсолютной завуалированности как и все прочие до него. Сашино терпение подходило к концу, и в этом отношении его неожиданно поддержала госпожа Лассаль. Невооружённым взглядом можно было заметить её исступление от невозможности вышвырнуть анархистов с концами без всяких объяснений. Подобной нетерпимости он ожидал скорее от Татьяны, но та держалась вполне достойно. О других партиях мало что можно было сказать: мало с кем удалось завести личное знакомство, чтобы уверенно судить об их реакции. Веймар же продолжал раздражать своим существованием: мог бы и менее заметно выражать свою скуку. Порой мальчишка даже забывал, что в нём присутствовала какая-никакая способность к серьёзным разговорам.       Третий по счёту оратор высказывается против Цюрихской резолюции, и Александр с трудом давит в себе желание кричать, отстаивая правильную по его мнению позицию. К счастью, следующий делегат делает это заместо него. Мальчишка быстро проникается к нему глубоким уважением и заранее планирует незаметно выведать информацию об его личности: на прошлом конгрессе оный человек не присутствовал, и знать о нём он не мог физически.       — Анархисты помимо прочего не являются членами профессиональных союзов; как только они требуют себе в них доступа, они делают это для того, чтобы разрушить эти союзы. Говорят о терпимости! Да, конечно, здесь, где анархисты в меньшинстве, они обещают дебатировать спокойно. Но в своё время один из них открыто заявлял, что прибыл на конгресс с целью сделать невозможной «эту водянистую и молочную политику социал-демократов». Порядок и терпимость! Вчера мы видели, что эти слова значат у анархистов! Вчера они сделали всё, чтобы помешать работе конгресса. И так они поступают всегда! Никогда самая жалкая буржуазная газета не боролась с социалистами такими низкими средствами, никогда не клеветала на них так бесстыдно, как анархическая пресса. О своём достоинстве пусть они совсем молчат. Где оно было вчера, когда анархисты сделали недостойную попытку, на радость врагам рабочего дела, обесчестить конгресс своим поведением? И с такими элементами нам предлагают дебатировать! Они пришли сюда не затем, чтобы работать, а затем, чтобы учинять скандалы.              Александр готов подписаться под каждым словом выступающего. Настроение непроизвольно поползло вверх, однако голландский оратор своими заявлениями быстро вернул его к исходной точке: тот обвинял рассматриваемую резолюцию в уничтожении всякой свободы слова, диктуемой страхом «собора отцов марксистской церкви». Прения на том и заканчиваются. Подходит черёд голосования. Принимается решение участвовать по национальностям.       За принятие одиннадцатого пункта, то есть за Цюрихскую резолюцию и за удаление анархистов, члены конгресса голосуют с достойным опережением. Против высказываются лишь треть англичан, половина французов и большая часть голландцев. Удерживаются от вовлечённости лишь итальянцы. Однако данное количество избирателей не идёт и в стравнение с общим числом присутствующих. Объявление результатов приветствуется продолжительными аплодисментами.       В три четверти первого часа конгресс откладывает дальнейшее заседание до трёх часов по полудни. Большинство делегатов покидает залу для того, чтобы пообедать.       К их месту, где довелось сидеть российским представителям, подходят госпожа Лассаль и Веймар. Александр вздыхает с облегчением: ему срочно требовался перерыв от формальных бесед. Немного подурачиться, тем не менее, выходит не сразу. Немецкая партия вываливает всё своё недовольство положением дел на Татьяну, и он не может заговорить со своим новым знакомым, хотя язык чешется от желания поступить также, как и девушка: разразиться бранью от вынужденной траты времени. Им остаётся только молчаливо обмениваться взглядами, и мальчишка готов поклясться, что его недовольство вызывает у безмолного собеседника мысленный смех.       — Чем мы здесь занимаемся, скажи мне на милость! Нам бы обсуждать Кубинскую революцию и влияние, которое она может оказать на Кубу и ближайшие к ней испанские колонии в лице Пуэрто-Рико и Филлипин! Но нет же, мы возвращаемся к давно решённым вопросам из-за чьей-то настойчивой глупости и отрицания настоящего положения дел... — Судя по тому, что возмущалась она на родном языке, недовольства в ней накопилось немало. Звучавший столь разъярённо немецкий прошибал на дрожь, и Саша качнул головой в сторону, надеясь, что его намёк окажется понят Веймаром. Ему хотелось отойти и поговорить с ним наедине.       Юноша выразительно кивнул и поспешил прочь из залы. Их уход никто из партий не предотвратил: госпожа Лассаль была увлечена вдруг вспыхнувшей яростью, а Татьяна была увлечена попытками вдруг вспыхнувшую ярость коллеги укротить или хотя бы приглушить.       Как только им удалось добраться до одной из галерей и убедиться, что разговор теперь делался абсолютно приватным, мальчишка начал допрос без всякого промедления:       — Что там с Кубинской революцией? — Веймар в ответ на столь нетерпеливый вопрос смешливо фыркнул.       — Мне, конечно, безумно льстит, что ты используешь меня в качестве источника достоверной информации, но мне бы хотелось, чтобы наши разговоры состояли не только из... Этого. — Он неопределённо махнул рукой.       — Пожалуйста, — добавил Саша с нажимом.       — Хорошо, хорошо, — юноша сделал глубокий вдох, настраиваясь на долгие объяснения. — Второй Интернационал осуждает колониальную политику и одной из своих задач ставит её полное устранение. Розалин считает, что новый конфликт на Кубе может стать поворотным моментом в отношении испанских колоний в Северной Америке. Что, в свою очередь, должно повлечь за собой масштабные изменения. Испанская Империя ведь является первой в истории колониальной империей, верно? Представь, насколько в таком случае пошатнётся её влияние, и насколько большой резонанс это вызовет в обществе. Возможно, подобное положение дел сделает нас на шаг ближе к мировой деколонизации. И, разумеется, Лассаль бы предпочла обсуждение данных вопросов. Да и мне это помогло бы отвлечься от скуки ввиду отсутствия живописи в моей жизни до окончания всех этих прений.       Мальчишка помолчал несколько минут, стараясь определить значение сказанного.       — Это ведь не всё, да? — Он задумчиво почесал подбородок. Ему хотелось бы быть в курсе всех условий касательно каких-либо дел, относящихся к мировой политике.       — Велика вероятность того, что Соединённые Штаты вмешаются во всю эту заварушку. Их олицетворение подтвердил догадки: для американцев решение поучаствовать в конфликте принесло бы предельно много выгоды. И Розалин не верит в благую цель вроде помощи тем, кто оказался с ним в схожих положениях...       — Безусловно, не верит. Капитализм-       — Не смей начинать монолог о злой буржуазии. У меня и от конгресса голова кругом. Тем более, что время, выделенное на перерыв, практически подошло к концу. Идём.       Александр хотел было потакнуть своим капризам и всё же высказать всё, что он думает о конкретном общественном строе, однако ему предусмотрительно затолкали в рот что-то вроде носового платка и, пока он пытался отплеваться, поволокли обратно к месту собрания.

Третье заседание.

Вторник, 3 часа по полудни.

      Данное заседание отличилось от прочих своим безумием, что превосходило выступление анархистов в первый день конгресса. По сути, оно должно было быть уделено утверждению законных полномочий делегатов, отчего многие до начала прозвали его скучным и незначительным. В итоге же никакие ожидания на его счёт, мягко говоря, не оправдались.       Протестующий Густав Ландауэр объявляет, что анархисты также социалисты, стремящиеся к уничтожению частной собственности. После перевода своей речи он влезает на стол и пытается говорить снова, хотя слово дано уже следующему оратору. Анархисты, окружающие Лаундера, кричат, другие же участники конгресса пытаются призвать их к порядку. Около стола скандалиста постепенно собирается внушительная толпа, часть которой поддерживает того одобрительными восклицаниями. Другая же часть делает всё возможное, чтобы убрать несогласованно выступающего с его места.       Конфликт достигает своего апогея, и Александр беспомощно оглядывается по сторонам. Должен ли он что-то предпринять? В таком случае, что могло бы помочь ему усмирить разъярённую толпу? Мальчишка скользит тревожным взглядом по рядам, но замечает только Веймара, откровенно наслаждающегося внезапным представлением. Юноша замечает его взгляд и хитро улыбается.       В какой-то момент Александру в голову прилетает клочок бумаги. Он разворачивает записку и, зардевшись, удостоверяется в её отправителе: Веймар решил повеселиться за счёт выкраденной чернильницы, пока все заняты попыткой установить тишину. После пары-тройки подобных бумажек мальчишка решает более не обращать на них внимания. Кривые и быстрые рисунки, переходящие рамки приличий и наполненные дурашливыми карикатурами восстановлению серьёзной обстановки не способствовали.       Наконец председательствующий грозит удалением из залы всякому, кто станет говорить без разрешения. После этого молчание неохотно восстанавливается.

Четвёртое заседание оказывается выделено на дальнейшее обсуждение полномочий, но проходит без всяких происшествий, отчего особого интереса у Алесандра не вызывает.

На Пятом и частично на Шестом заседаниях проходят прения по поводу Аграрного вопроса. На другой части Шестого и на Седьмом заседаниях утверждаются методы политической борьбы. На Восьмом заседании происходит обсуждение вопросов организаций профессиональных союзов и военного вопроса. Все эти заседания отнеслись к числу тех, на которых требовалось деловито разъяснять давно уже принятые решения, и казались последствием безусловно излишней бюрократии.

      Последнее, Девятое заседание, оказывается полностью уделено хозяйственной и политической борьбе. В самом его конце утверждается место для проведения следующего конгресса: из предложенных Нью-Йорка, Парижа и Германии побеждает последняя. Однако германская делегация сообщает, что из-за изменчивых условий политики не может назначить конкретного места. По этой причине заранее было установлено положение, что при невозможности проведения международного собрания в 1899 году в Германии оно будет перенесено на 1900 год в Париж.       При одушевлённых криках конгресс закрывается. Раздаются могучие звуки органа. Английские рабочие запевают свою союзническую песню, становятся в полукруг и подают друг другу руки. После них немцы запевают марсельезу под аккомпанемент клавишно-духового инструмента; французы поют революционную карманьолу. Собрание мало-помалу расходится. Вечером в шесть часов все делегаты были приглашены английскими рабочими на обед в хрустальном дворце.                    Этим закончился Лондонский международный социалистический конгресс.

***

      — Я могу украсть Александра с предстоящего пиршества? — Госпожа Лассаль не дождалась момента, когда хотя бы один из них отойдёт от прошедших недельных обсуждений. Не было понятно, к кому она обращалась: к Татьяне или к самому мальчишке. — К тому же... Присмотри за Веймаром и отдай ему наконец холсты с красками. Спасибо. — В голосе прослеживались повелительные нотки, выдавая своим появлением её нетерпение.       — Могу я узнать, куда ты собралась с ним идти? — Девушку ничуть не смутили приказы и обстоятельство того, что с её мнением навряд ли считались: немецкая партия скорее ставила всех перед фактом своих намерений.       — Хочу показать ему Хайгейтское кладбище.       — Восточную его часть, позволь спросить?       — Разумеется. После обсудим ваше приглашение в Германию: хотелось бы увидеть вас на немецких землях раньше, чем состоится Пятый конгресс. Благодарю за понимание.