Чудовище и Роза

      Что влияет на наше чувство одиночества? Откуда оно появляется? Из-за времяпровождения без прочих людей? Тогда почему же людям порой так нужно побыть наедине с собой? Тогда они не испытывают чувства одиночества. Вероятно, оно развивается в человеке в то мгновение, когда он сознает, что явление это не временное. Что это не короткий перерыв от всех людей для уединения со своими мыслями. Что нет ни одного человека, к которому можно было бы пойти в мгновение, когда желание остаться наедине с собой пройдет, и ему на смену явится непреодолимая тяга ощутить чужое присутствие рядом.       Человек боится больше всего не какого-либо события в жизни, он страшится чувства безысходности.       Феликс долго свыкался с одиночеством, которое было ему совершенно не привычно. И столь же тяжело ему пришлось мириться с тем, что оно пропало из его жизни навсегда, когда в тот день он встретил Хенджина. Очередной человек, который желал его убить. Теперь же он стал единственным, из-за кого Феликсу хотелось прожить немного дольше. Забрать хотя бы капельку из потока вечности.       В тот вечер, сидя у камина, он в очередной раз удостоверился, что время его медленно подходит к концу. Феликс ощутил, как полчище мурашек бегает по его телу, будто знаменуя собой нечто зловещее. Оставалось пару дней. Он знал это, как и то, что скрыться от судьбы не выйдет. Она настигнет с такой скоростью, что собьет с ног. Сбежать от пресловутых нитей, что тянутся, связывая нашу жизнь с определенными событиями, попросту невозможно.       На его плечи легло что-то мягкое и теплое, а следом рядом опустился Хенджин, протягивая горячую чашку чая. От нее приятно пахло ягодами с нотками чабреца.       - Сегодня довольно прохладно. Вероятно, это уже предвестие к осени, – поделился странник, пригреваясь у огня. Теперь холод стал чувствовать не только Феликс.       - Природа скоро начнет чахнуть. Всему отведен свой срок. – Он отпил горячий чай, ощущая, как теплом наполняются даже кончики его крыльев, что расправились от удовольствия за спиной. – Но пока она еще дышит, пахнет, дарит тепло и жизнь всем существам.       - Это лишь временный сон, – посудил Хенджин. – Я имею ввиду осень и зиму. Весной жизнь возвратится во все вокруг. Она будет столь же прекрасна. Быть может, даже лучше прежнего.       Феликс не стал ничего говорить на эти его слова. Он понимал их смысл. Юноша все еще на что-то надеялся. Феликс мягко улыбнулся, опуская голову на плечо Хенджина, наблюдая, как языки пламени играют в камине. Время останавливалось, оно замирало и отказывалось идти дальше. Еще одно чудо без использования магии.       Таких чудес на свете неимоверно много, но многие люди воспринимают их, как нечто естественное, своими же руками разрушая волшебство. Феликс отставил чашку от себя и обратил свой взор на книгу, которую читал до этого. Пока Хенджин взялся за дела на кухне, он успел сходить в библиотеку и выбрать небольшую книжечку с коротким романом. Большего ему было не нужно.       Все же одна человеческая черта в нем проглядывалась, как бы прежде он не утверждал из раза в раз, что человеком более не является, утратив все людское еще пять лет назад. Он не хотел, чтобы в последнее мгновение своей жизни, в голове всплыли мысли о том, что можно было сделать, но попросту не хватило времени. Уйти в иной мир без сожалений об утраченном. Вот, чего желают люди, предчувствуя свою скорую кончину.       - «Солнце встанет на востоке, унося с собой все то, что утаила ночь», – вслух читал он, зная, что Хенджин будет слушать, вникая в каждое произнесенное им слово. – «Будто сняв покров, обнажит она грехи людские. Снимет маски, обличив уродство. Так зеваки тягу прозовут одного мужчины к женщине одной».       - Ты никогда не думал, почему одни люди могут судить о праведности и грешности других? – задумался парень, постукивая пальцем по колену. – В этой книге наследник дома герцога влюбляется в дочь кузнеца из города, который находится во владениях его отца. Из-за правил, по которым он обязан жениться на девушке из достойной семьи, юноша не может привести возлюбленную в свой дом, назвав женой. Разумеется, они предаются страсти, хотя бы телами отдаваясь друг другу, раз уж не могут соединить свои души.       - Людям нравится сама мысль о том, что их слово имеет вес над жизнью прочих. Так было всегда. Вероятно, никогда и не изменится, – посудил Феликс. – С иной же стороны, герой весьма жесток и эгоистичен в отношении к своей возлюбленной. Девушка вне брака, лишенная чести. Он словно поставил на ней свое клеймо. Он не может на ней жениться, а другие достойные юноши не пожелают иметь дело с опороченной женщиной. Любовь дает людям чувство свободы и полета, но на деле они идут на огромные жертвы ради нее.       - Жертва в обмен на возможность быть с любимым, – заключил Хенджин. – Если не проявлять эгоизм, а всецело заботиться о том, кто тебе дорог, то это не столь уж страшно.       - Трагедия явно не твой жанр, – с улыбкой заметил юноша, поглубже зарываясь в плед, чтобы согреться.       Однако, как теперь казалось, ни огонь, ни одеяло не сумели бы согреть его так, как это делали прикосновения Хенджина. Как бы человек ни старался говорить и мыслить здраво, а тело все равно выдает всю ту истину, что зарыта внутри под кипой размышлений. Запах, тепло, голос, ощущения – все это обмануть невозможно.       - «Душу готов отдать за то, чтобы только улыбку твою лицезреть я мог до окончания века, что отведен мне на существование в грешном мире», – продолжил читать Феликс.       И как же герой выводил его из себя такими высокопарными речами. У него были годы впереди, возможность сбежать с любимой на край света, дабы выйти из-под тирании своего отца. Однако он не пожелал лишаться того, что давал ему титул герцога, если бы он его унаследовал. И род бы не лишился наследника, ведь у того был младший брат, который мог бы перенять традиции и правила семьи. Человек, у которого была вечность в руках и любовь прекрасной девы, позволил этому ускользнуть из своей хватки.       Феликс же готов был умолять все, на чем свет стоит, чтобы день, идущий следом за завтрашним, отсрочил его конец, ушел в далекое будущее. Чтобы само время остановилось в этом мгновении. У него не было возможности это сделать, но он желал этого с такой пылкостью, как никогда прежде. Еще немного, совсем капельку...

***

      Шаги раздавались по коридорам дворца, отражаясь эхом от стен. День был солнечный с самого утра, и из окон лился свет, ослепляя, едва взгляд поднимался к небу. Двое юношей крепко держали руки друг друга, будто боясь того мгновения, в которое они могут отпустить их. В какой-то мере, это было совершенной правдой. Но сегодня думать о том они вовсе не желали.       Феликс вел его за собой, ступая на шаг впереди. Хенджин удивлялся тому, что последние пару дней юноша не покидал границ замка, не заговаривал вновь о несчастной розе. Он будто напрочь пожелал вычеркнуть ее из своей памяти. С одной стороны, это его радовало и дарило облегчение, а с иной же пугало куда сильнее. И Хенджин не до конца понимал, чем этот страх был подпитан. Куда ведь лучше, что Феликс отвлекся от грустных мыслей. Не так ли?..       Дверь распахнулась, и в нос ударил знакомый запах художественной комнаты, где он коротал прежде свои дни. В последнее время он рисовал вне этого места, но здесь, разумеется, атмосфера была абсолютно другой.       - Зачем мы здесь? – не понял Хенджин, спокойно шествовавший за Феликсом все это время.       - Я увлек тебя книгами, – будто за этими словами можно было без проблем разглядеть ответ, молвил юноша, но все же решил объяснить. – Никогда прежде не увлекался живописью. Я занимался садом и огородом, зачитывался ночами книгами, научился играть на рояле. Но эта комната всегда пустовала, ведь не было во мне желания научиться рисовать.       - Хочешь, чтобы я научил тебя? – не веря, переспросил странник, следом получая короткий кивок, как ответ.       - Хочу познать твою страсть. Искусство мне было недосягаемо, но понять его я хочу не меньше, чем тебя, – молвил Феликс, ступая к мольберту, что стоял у окна, касаясь кончиками пальцев его границ, опуская вниз по полотну, пока не коснулся старой кисти, беря в руку и прокручивая, разглядывая ее.       Хенджин не смел ни слова сказать, ни взгляда отвести. Отчего-то в груди что-то сжималось. Чувство это привело его в сознание, и парень шагнул к нему, встал позади Феликса на расстоянии шага. Его рука опустилась на плечо юноши, проложила путь к предплечью и далее к ладони, что сжимала кисть, будто тем самым повторяя прежний жест Феликса.       - Кисть все же брать довольно рано, – заговорил Хенджин, перехватывая кисточку и опуская на прежнее место, на замену беря карандаш. – Знаешь, у художников есть забавный страх. Его величают страхом перед белым полотном.       - Вы страшитесь того, на чем будете оставлять свое искусство? – Это показалось Феликсу несколько забавным.       - Почти, – усмехнулся парень в ответ. – Этот страх не такой, как прочие. Когда ты смотришь на пустоту перед собой, то пытаешься понять, с чего следует начать. Где провести первую линию? Как повести дальше? Как лучше расположить то, что будет на картине? Что именно я хочу нарисовать?       - Столько вопросов уже в начале... – задумчиво протянул юноша.       - Однако... – Его ладонь бережно сжала пальцы Феликса. Карандаш коснулся грифелем холста, прочертил первые штрихи, едва заметные, но понимание того, что они там были, дарили странное чувство удовлетворения. – Как только ты начнешь, то уже не остановишься. Едва неизвестность исчезнет, пропадет пустота, придет осознание, что лишаться этого, не доведя до конца, не узнав того, что может открыться, когда холст раскроет весь свой потенциал, ты уже не захочешь.       - Ты говоришь о картине, не так ли? – вполголоса переспросил Феликс, не решаясь обернуться.       Хенджин не сдержал улыбки, прикусил нижнюю губу и окинул тонкий силуэт в своих руках. В его волосах отражались солнечные лучи, что падали из окна, плечи чуть напряжены, крылья в одно мгновение поджались еще сильнее. Если у прочих людей было всего несколько признаков неловкости и скованности, то у Феликса, как минимум, на один было больше.       - Нет, – также тихо ответил ему Хенджин. – Что желаешь нарисовать?       - У тебя ведь хорошая фантазия? Как у художника, – уточнил юноша. – Помнишь, я однажды рассказывал про пещеры, где протекает река и путь этот освещен голубоватым светом? Поможешь мне нарисовать это?       - Но я никогда там не был. Не уверен, что нарисую так, как это есть на самом деле, – предупредил он.       - Это не столь важно, – покачал головой Феликс. – Хочу увидеть их твоими глазами. Создашь их для меня, чтобы я сумел их лицезреть?       Хенджин не нашел в себе силы дать ответ, только коротко кивнуть, сглотнуть и дрожащей рукой вновь повести к белому полотну, проводя линию по нему. Сердце его колотилось слишком быстро, будто от картины этой зависела его жизнь. Никогда прежде он еще не волновался так сильно, занимаясь живописью, даже в те годы, когда только начинал этим увлекаться. Но то было совершенно иное чувство. Он знал, что совершает нечто важное. Не для себя вовсе, а для него. Для Феликса, который с готовностью слушал его объяснения, позволял вести свою руку, вырисовывая то, что пока мало складывалось в то, что он себе представлял.       Карандаш сменила кисть, стала добавлять краски серому и непонятному миру, будто позволяя самой жизни пролиться по нему. И вот по краям уже видно кладку камней, что неаккуратно выстраиваются ввысь, соединяются наверху, скрывая от небосвода, где вниз глядят остроконечные скалы, грозясь одним своим видом. Они обрамляют реку, где течение спокойно и размеренно, будто зазывая в свои воды. Она ведет к выходу из пещеры, словно давая умиротворение от мысли, что из этого места, полного грез и фантазий есть выход в светлый мир, где растет трава, призывно заглядывают во мрак листики деревьев, а солнечный свет отголосками отражается на водной глади.       У Феликса захватило дух, когда с каменного потолка пещеры вниз протянули свои стебли растения, что сумели прорасти в этом месте. Однако более всего в то мгновение, когда пещеру озарил свет миллионов светлячков. Приятное голубое сияние, будто и не из этого мира вовсе. Оно столь разительно отличалось от того, что призывно глядело по ту сторону пещеры. Солнечный свет дарил какое-то знакомое теплое чувство, а этот... Он завораживал, манил к себе, как нечто необыкновенное.       Они не могли бы сказать точно, сколько времени провели за рисованием, практически безмолвно, только порой слова Хенджина, что объяснял свои шаги, прерывали тишину. Но когда они закончили последние мазки, солнце за окном готовилось отклониться к закату, распрощавшись до будущего дня.       - Мой взгляд может быть не столь правильным, но твои слова в тот день я представил именно так, – заключил Хенджин, опуская кисть на полочку мольберта. Однако Феликс молчал, и странник несколько забеспокоился, обошел его, дабы глядеть ему в лицо, но умолк, взирая на него.       Хоть по щекам его катились слезы, но лица коснулась легкая улыбка. Спокойствие и умиротворение отражались на нем всецело, насколько можно было воспринимать эти слова. Но было и то чувство, которое Хенджин в нем не распознал. Им оказалось принятие. Принятие судьбы, неизбежности того, что грядет.       Перед Хенджином еще открыт весь мир, в котором было и такое удивительное место, как на картине, и множество других. Перед Феликсом же была та самая пустота, с которой картина эта началась. Но у него не было ответов на те вопросы, что задавал Хенджин, дабы ступить далее, заполнить эту неизвестность, бездну, из которой выберется лишь один.       - Прекрасно, – одними губами проговорил Феликс, наконец прерывая молчание.       - Это и правда прекрасно, – согласился Хенджин, и юноша обернулся к нему, оторвав свой взор от холста. Странник не глядел на рисунок. Взгляд его был обращен только на Феликса. Никуда более...       - Это чувство губительно. Для нас двоих, – молвил он, облизнув потрескавшиеся губы.       - Но кажется мне, что прежде время никогда еще не шло в таком правильном темпе, как сейчас, – возразил ему Хенджин, делая короткий шаг навстречу. – Раз это наша погибель, так почему она так сладостна? И горька одновременно?       - Дабы сделать нам еще больнее? – предположил Феликс и отстранился от него на полшага назад.       - Тогда я лишился рассудка, раз готов принять эту боль? – Еще один шаг, но собеседник на сей раз не шелохнулся, взирая в его темные глаза.       - Вероятно, мы оба... – коротко согласился юноша.       И в это мгновение вовсе не возразил, когда расстояние между ними сократилось, попросту исчезло, и он позволил себе забыть обо всем, что было вне этого момента. Весь мир свелся только к дрогнувшим устам Хенджина на его собственных, что неумело напряглись, а после расслабились, раскрылись и, похожие на два невинных лепестка, потонули в нежном поцелуе. На горячих руках парня, что отдавали жаром, опустившись на талию Феликса. Ладони юноши сжали его плечи, стараясь удержаться на ногах, в сознании, не потерять связь с реальностью, которая отошла на второй план, как нечто не столь уж важное.       Он не сдержал потока слез, что скользнули по еще влажному лицу, смешались в поцелуе, напоминая, что в каждом сладостном мгновении есть место для горечи. И горечью для Феликса служило солнце, что, скрываясь за горизонтом, напоминало о грядущем дне.