Оттенки привязанности

Себастьян

Кабинет утопал в полумраке, лишь настольная лампа отбрасывала тёплый, золотистый свет на стол. Себастьяну всегда нравилась такая атмосфера — мягкий свет, растворённый в тенях. В нём было что-то уютное, почти интимное, что-то, что он не мог найти в ослепительной дневной яркости. Он склонился над книгой. Она была старая — настолько, что страницы казались выеденными временем, а края осыпались при каждом движении. Себастьян провёл пальцами по кожаному переплёту, чувствуя подушечками шероховатую, местами потрескавшуюся поверхность. Его губы дрогнули в довольной улыбке, когда он очертил вытесненное в коже название. Вот она. Книга, ради которой он прошёл слишком длинный путь. Книга, за которую пришлось дорого заплатить. Заплатить? Он усмехнулся, откинувшись на спинку кресла. Нет, он только выиграл. Всё, что осталось в прошлом, не имело значения, а то, что было важным, он вернёт. Без сомнений, вернёт. Себастьян скользнул ладонью по обветшавшим страницам, ощущая под пальцами их хрупкость. Стоило лишь чуть сильнее сжать край — и бумага могла бы скрошиться в пыль, словно прах чьих-то давно забытых воспоминаний. Тёмные символы растекались по бумаге, слова тянулись вязкими линиями, словно сама книга хотела, чтобы их читали медленно, смакуя каждую букву. Он не знал этот язык. Пока не знал. Но это лишь вопрос времени. Себастьян улыбнулся, опустив взгляд. Главное, теперь она у него. Он медленно прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение погрузиться в воспоминание. В тот день, когда он нашёл её. Солнце жарило так, что казалось, воздух буквально обжигал ноздри. Голова гудела от зноя, рубашка прилипла к спине, а каждая капля пота, стекающая по виску, раздражала до одури. Он в который раз вытер лоб шарфом, перевязав его так, чтобы хоть немного уберечься от солнца, но это не приносило облегчения. Открыв бутылку с водой, Себастьян сделал глоток — тёплая, противная, но всё же спасительная. Пустыня простиралась до самого горизонта. Бесконечные дюны, ни единого дерева, ни клочка тени, ни даже ветра, который мог бы принести хоть немного облегчения. Всё вокруг — застывшая, выжженная вечность. Тишина была настолько глухой, что казалось, будто сама пустыня притаилась и наблюдает за ним. Стоило ли это хоть чего-то? Пять лет. Пять лет поисков, раскопок, отчаяния. Пять лет, потраченных на изучение древних карт, ночи, проведённые за разбором затёртых записей, за поисками, которые вели в неизвестность. Пять лет, в которые он упрямо отказывался поверить, что идёт по ложному следу. И сегодня… будет ли этот день иным? — Господин, вы готовы двигаться дальше? Голос раздался совсем рядом, немного дрожащий, неуверенный. Он как будто боялся, что его слова разбудят пустыню. Себастьян чуть повернул голову и посмотрел на своего гида. Башир — молодой араб, худой, с тревожным взглядом, который постоянно бегал из стороны в сторону, как будто кто-то следил за ним. Его глаза не встречались с глазами Себастьяна, они беспокойно следили за горизонтом, за каждым шорохом песка, словно ожидая, что вот-вот что-то выскочит из пустоты и поглотит их. Этот человек был единственным, кто согласился сопровождать его, и явно был немного не в своём уме. Люди в Иране избегали говорить о том месте, куда они направлялись, избегали даже смотреть в его сторону. Пустыня Кавир аль-Маут. Пустыня смерти. Её название произносили шёпотом, словно боялись разбудить нечто древнее, затаившееся в её глубинах. «Не ходи туда», — твердили те, у кого Себастьян пытался расспросить хоть что-то. Люди говорили, что она проклята. Что те, кто осмеливаются ступить на её землю, исчезают без следа, что их забирают пески, которые не знают пощады. Их уносит вечность, и никто, ни один человек, не возвращается. Себастьян, конечно, не верил в эти сказки — в отличие от местных. На поиски проводника ушло три дня. В итоге согласился лишь Башир, и то с неохотой — только за кругленькую сумму и с жёстким условием: вернуться до заката. Себастьян выдохнул, но это был не вздох облегчения. Он не был уверен, что до конца осознаёт, на что он идёт. — Да, Башир, — ответил он, устало двигаясь следом. Ещё три часа изнурительного пути. Солнце беспощадно палило сверху, песок под ногами жёг даже сквозь подошвы ботинок. Воздух дрожал, превращая горизонт в зыбкое марево. Каждый шаг давался всё тяжелее, а вода в фляге уже казалась драгоценностью, слишком ценной, чтобы отпить без крайней нужды. Башир шёл впереди, уверенно прокладывая путь по бескрайним дюнам, а Себастьян, стиснув зубы, заставлял себя идти дальше. Тело кричало о слабости, дыхание становилось рваным, но он не мог позволить себе сдаться. Не сейчас. Не когда он возможно так близко к желаемому. И вот, наконец, они остановились. Перед ними лежал валун — на первый взгляд ничем не примечательный, одиноко покоящийся у подножия высокой дюны. Камень, как камень. Обычная часть пустынного пейзажа. Башир, не колеблясь, подошёл к валуну. Он будто знал, что делает. Его пальцы скользнули по шероховатой поверхности, и Себастьян почувствовал, как по его коже пробежал холодок. Он видел, как Башир чуть склонил голову, на мгновение замер, а затем, казалось бы, не замечая Себастьяна, кивнул. — Мы на месте, господин, — произнёс он тихим голосом. Себастьян скептически приподнял бровь, его голос был пропитан усталостью и раздражением: — В самом деле? Я не вижу здесь гробницы. Он был измотан до предела. Голова гудела, глотка пересохла, тело требовало хотя бы глотка холодной воды, хотя бы мгновения спасительной тени. А вместо этого — камень посреди песков. Ощущение беспомощности стало острым, как лезвие ножа. Башир не ответил. Он вытащил из-за пояса маленький, но острый клинок. Его движения были быстрыми, решительными. Он полоснул по своей ладони — кровь, тёмная и густая, заструилась по его коже, падая на камень. Башир прижал окровавленную ладонь к валуну. И в этот момент земля под ногами Себастьяна содрогнулась, как если бы сама пустыня решила откликнуться. Дюна ожила. Песок под их ногами задрожал, как если бы с него стряхнули невидимую пелену. Глухой гул прокатился по пустыне, воздух вибрировал от неизведанной силы. Прямо перед ними разверзся узкий каменный проход, ведущий во тьму. Башир повернулся к Себастьяну, в его глазах мелькала некая скрытая тревога, страх, который он пытался сдержать.  — Чтобы войти, нужна жертва, господин.  Внутри оказалось темно, сухо и узко. Запах древней пыли смешивался с лёгким оттенком затхлости, и каждый шаг сопровождался глухим эхом, разбивающимся о каменные стены. Они двигались осторожно, освещая себе путь палочками. Единственное, что радовало Себастьяна — здесь было прохладно, прохлада окутывала его, проникая под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. — Как часто ты водишь сюда людей, Башир? — спросил он, продвигаясь вперёд по узкому проходу. — Никто не водит сюда людей, — тихо ответил проводник. — Это плохое место. Страшное и злое. Как и ведьма, что здесь покоится. Себастьян закатил глаза. Он уже слышал подобные суеверные россказни десятки раз. Каждый раз — одно и то же. Никто не ходит, никто не знает, никто не смеет. И тем не менее, он здесь. — Но меня ты всё же привёл, — с иронией заметил он. Башир ответил не сразу. В темноте раздался его тяжёлый, неровный вздох. — У меня трое детей, господин. Больные родители. Мне нужны деньги. На секунду в воздухе повисла тишина. Себастьян заметил, как Башир сжал плечи, словно ожидал насмешки или грубого слова. Но Себастьян лишь пожал плечами. Ему было всё равно. Ни его дети, ни его родители — ничто из этого не имело для него значения. Всё, о чём он думал, — стоило ли оно того? Повезёт ли ему в этот раз? Минут через десять узкий проход вывел их в просторное помещение. Стены, покрытые древними символами, возвышались, словно немые свидетели забытого времени. Себастьян зажёг один из факелов на стене, и комната наполнилась тёплым, пляшущим светом. В центре возвышался каменный алтарь, покрытый алой тканью, которая, несмотря на время, сохраняла пугающую свежесть. Она ниспадала на пол тяжёлыми складками, будто напитавшись чем-то, что не пожелало исчезнуть со временем. В дальнем углу громоздились сундуки. Тяжёлые, с металлическими накладками, окутанные пылью. Символы на крышках были едва различимы, но даже в полумраке казались живыми, словно следили за ними. Но больше всего Себастьяна настораживала сама атмосфера. Здесь было слишком тихо. Не естественно тихо, а так, словно место выжидало. Словно оно дышало, следило, чувствовало. Себастьян медленно подошёл к алтарю и откинул ткань. В тот же миг воздух словно загустел. Под алым покрывалом покоился иссохший труп. Кости, потемневшие от времени, ещё хранили очертания человеческой фигуры. В её руках, которые уже стали лишь ржавыми костями, лежала книга. Казалось, ведьму похоронили в объятиях этой книги, как будто даже после смерти она не могла её отпустить. — Господин… что именно вы хотите здесь найти? — раздался хриплый голос Башира. Себастьян услышал, как он сглотнул, его дыхание стало прерывистым. Но Себастьян уже не слушал. Его взгляд впился в книгу. Чёрный, потрескавшийся переплёт, тонкая паутина трещин на обложке. Он наклонился, потянулся, и без раздумий вырвал её из мёртвых рук. В этот миг будто что-то вздохнуло в темноте. — Прошу, господин, не стоит… — голос Башира сорвался в полушёпот. — Всё в порядке, Башир, — спокойно ответил Себастьян. — Нет… нет, вы не понимаете… — проводник судорожно заломил руки. — Эта книга… это чистое зло… Себастьян усмехнулся, но, когда его взгляд упал на название, улыбка угасла. Строчки, выведенные странными, витиеватыми буквами, были ему совершенно незнакомы. — Что здесь написано? — спросил он, поворачиваясь к Баширу. Проводник выглядел бледнее мела. — Намаг-э Мардаган, — прошептал он. — На пехлеви это означает Книга мёртвых. — Книга мёртвых… — Себастьян повторил слова, пробуя их на вкус. — И о чём она? — Это книга ведьмы, что покоится здесь, — тихо сказал Башир. — Она играла со смертью. Нашла способ её обмануть. Всё записала сюда… в эту книгу. Так говорят люди, господин. Себастьян медленно провёл пальцами по древнему переплёту. — Это то, что я искал, — прошептал он, а его губы тронула победная улыбка. В этот момент Башир издал тихий сдавленный звук, похожий на испуганный писк, он быстро заговорил на своем языке, качая головой, а затем с дрожью в голосе сказал: — Господин, простите… но я не позволю вам выйти отсюда с этой книгой. Себастьян медленно поднял взгляд, его пальцы всё ещё покоились на тёмном переплёте. — Ты не позволишь? — повторил он, словно смакуя эти слова. Башир сглотнул, но не отвёл взгляда. Его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах метался страх. — Вы не понимаете, господин… Эта книга — проклятие. Она не должна покинуть это место. Никто не должен… Его голос дрогнул, но он всё же сделал шаг вперёд, будто пытаясь перекрыть выход. Себастьян усмехнулся. — Знаешь, Башир… ты мне нравился. Правда. Его пальцы крепче сжали переплёт, а второй рукой он потянулся к палочке. Башир заметил движение. Его глаза расширились, дыхание перехватило. — Господин…умоляю… Но Себастьян не стал слушать. — Авада Кедавра. Зелёная вспышка озарила стены гробницы, отразившись в потускневших камнях. Башир не успел ни закричать, ни отступить — он просто рухнул на пол, безжизненно, словно марионетка с перерезанными нитями. Тишина. Себастьян медленно опустил палочку. — Не люблю когда меня умоляют, — пробормотал он, разглядывая неподвижное тело у своих ног. Жалость? Он не чувствовал её. Башир сам сделал свой выбор. А Себастьян сделал свой. Он ступил вперёд, перешагивая через мёртвого проводника. — Чистое зло, говоришь? — его голос был тихим, почти безучастным. — Тогда мы точно с ней подружимся. Сидя в своём кабинете, он всё ещё с тем же восторгом всматривался в её страницы. Столько лет поисков — и вот, она у него. Настоящая. Он скользил пальцами по жёлтым, истончённым годами листам, ощущая подушечками рельеф выгравированных чернил. Это была не просто книга. Это было знание. Сила. Тайна. Он искренне верил, что её древние строки хранят все секреты смерти: как обмануть её, как стать бессмертным и, возможно, даже как воскрешать. Оставалось лишь перевести текст — и получить всё, чего он желал. Почти всё… Тихий щелчок отвлёк его. Пальцы на странице дрогнули, когда раздался писклявый голос: — Хозяин, прошу прощения, к вам гости, — пролепетал домовой эльф Крафти. Себастьян нахмурился, аккуратно закрывая книгу. — Кто? — Мистер Мракс, сэр. Он молча провёл ладонью по обложке, словно запечатывая её тайны, и с лёгкой усмешкой запер ящик заклинанием. — Спущусь через минуту. Оминис уже сидел в гостиной, откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза. Они не виделись чуть больше полугода, и, как только Себастьян заметил друга, его лицо озарила улыбка. — Оминис, друг, как я рад тебя видеть, — в голосе звучала неподдельная теплота. Оминис медленно открыл глаза и повернул голову в его сторону. Врожденная слепота лишала его возможности видеть, но Себастьян знал — сейчас он смотрит на него. Не просто «смотрит» — изучает. Словно пытается заглянуть под кожу, сквозь кости, до самого сердца. — Правда рад? — буркнул Оминис, чуть приподняв бровь в своём фирменном саркастическом жесте. Себастьян с лёгкостью плюхнулся на диван напротив, взмахом палочки подозвал бутылку Огневиски и пару стаканов. — Что за вопросы? Я всегда рад тебя видеть. — Угу, — фыркнул Оминис. — Именно поэтому ты уже больше двух недель в Лондоне и даже не удосужился написать. Себастьян шумно выдохнул, подтолкнув наполненный стакан ближе к нему. — Я был немного занят. В целом, это была правда. В последнее время у него действительно накопилось много дел — половину из них, впрочем, он придумал себе сам. Работа в Министерстве? Порой он и сам не понимал, зачем ввязался в это. Но потом вспоминал, ради чего всё затеял… — Конечно, занят, как всегда, — недовольно проворчал Оминис, делая небольшой глоток. — И надолго ты в Лондоне? Себастьян ухмыльнулся, крутанув стакан в пальцах. — В общем… навсегда. Стакан Оминиса замер на полпути к губам. Он сглотнул, затем со стуком поставил его на стол. Тишина повисла в комнате, вязкая и напряжённая. Лицо Оминиса резко переменилось: губы сжались в тонкую линию, пальцы невольно сжались в кулак. Он словно боролся сам с собой, разрываясь между желанием спросить и страхом услышать ответ. Себастьян наблюдал за ним с лёгкой усмешкой. Он знал, что этот момент наступит. И знал, что Оминис не сможет удержаться. — Ты нашёл… — голос его чуть дрогнул, но он тут же взял себя в руки и заговорил снова, глухо, напряжённо: — Нашёл что-то? Себастьян лениво провёл пальцем по краю стакана, ощущая, как по телу разливается тёплая волна. Он не спешил отвечать. Потому что да — он нашёл. И это было то, о чём он хотел кричать, рассказать всему миру, но… — Ничего я не нашёл, — с небрежной лёгкостью в голосе отозвался Себастьян, поднося стакан к губам. Но на лице всё ещё играла удовлетворённая ухмылка, которую Оминис видеть не мог. Он был его другом с первого курса. Тем, кому он доверял, пожалуй, больше, чем кому-либо. Он мог бы без раздумий доверить Оминису свою жизнь… Но это? Это было больше, чем его жизнь. Намного больше. И Оминис никогда бы не смог этого принять. Оминис любил расчерчивать мир, проводить чёткие границы: добро и зло, светлая и тёмная магия. Он ставил рамки, навешивал ярлыки, как будто так было проще. Себастьян же всегда видел это иначе. Не было ни хорошего, ни плохого. Не существовало «тёмной» магии. Были лишь заклинания — сильные и слабые. Всё остальное — просто вопрос точки зрения. — Не нашёл… — протянул Оминис. Себастьян чуть сощурил глаза, наблюдая, как Мракс буквально борется сам с собой. Губы сжались в тонкую линию, пальцы дрогнули. Разум хотел расспросить, но тело сопротивлялось. И всё же, через мгновение, Оминис качнул головой, будто сгоняя ненужные мысли. Схватил стакан и, не раздумывая, выпил залпом. После Соломона он дал себе слово больше не вмешиваться. Никогда. И Себастьян не был против. В конце концов, сам факт, что Оминис не выдал его тогда, не запер в Азкабане, уже был чудом. Так мог ли он требовать от него большего? Себастьян провёл языком по губам, приглушая горькое послевкусие Огневиски. В голове всплыл день похорон Анны. Пустая, гулкая тишина, запах свежей земли, гнетущее, непробиваемое отчаяние. Он был убит горем, сожжён ненавистью — к себе, к миру, ко всему. Тогда он в последний раз сказал Оминису вслух о своих планах. — Я найду способ её вернуть, найду… Оминис молчал. Лишь качнул головой, как сейчас. Без осуждения, без злости. Только усталая, неизменная обречённость во всём его облике. — Так почему ты вернулся? — голос друга вырвал Себастьяна из воспоминаний. Он моргнул, возвращаясь в реальность, и губы вновь дрогнули в ухмылке. — Ещё я слышал, ты работу нашёл… — добавил Оминис. — Разве это так странно? Работа, дом… ведь так и живут все нормальные люди, разве нет? Оминис рассмеялся коротко, чуть хрипло. — Нормальные люди… Конечно, они так живут. Но как давно ты стал нормальным? Себастьян улыбнулся, откинувшись на спинку дивана. — Может, пришло время попробовать. Оминис не ответил сразу. Он снова поднял стакан к губам, но тут же поставил обратно, будто передумав. Его пальцы сжались вокруг стекла, побелев от напряжения. — Ты сам-то в это веришь? Себастьян пожал плечами, не спеша с ответом. Его взгляд метался между огнём в камине и лицом друга, но нигде не находил точки опоры. Пальцы лениво постукивали по краю стакана, выдавая скрытое раздражение. — Ты ведь вернулся за ней, — Оминис заговорил мягко, но в его голосе слышался ледяной приговор. — Я знаю, в каком отделе ты работаешь… — Перестань, — Себастьян резко перебил его. Он не хотел ничего слушать. Не хотел этих слов, этого взгляда, этого надменного понимания, которое исходило от Оминиса всегда, сколько бы лет ни прошло. — Себастьян, это ведь глупо. Она замужем, она… — Ты ничего не знаешь, — голос Себастьяна прозвучал низко, глухо. В пальцах, сжимающих стакан, едва заметно дрогнула жилка. — Ты просто не понимаешь, Оминис. — А что тут понимать? — Оминис вздохнул, и в этом вздохе была усталость, скопившаяся за годы. — Она не твоя. Себастьян провёл языком по внутренней стороне щеки. В груди на секунду сжалось что-то горячее, гулкое, но он всё ещё держал себя в руках. Лишь пальцы чуть сильнее стиснули край стакана. — Она моя, — его голос был ровным, но Оминис, кажется, уловил напряжение. — Себастьян… — Была, есть и будет моей, — каждое слово он будто выбивал на камне. — Всегда, — он подвинулся вперёд, и тени от огня скользнули по его лицу, делая выражение почти звериным. — В каждой чёртовой реальности. В каждой сраной вселенной. Она моя. Оминис вздохнул, будто окончательно сдался, но в уголках его губ мелькнула едва заметная горькая усмешка. — И что ты собираешься делать? Себастьян сжал челюсти так, что заныли зубы. Виски обжигал горло, но гасить пожар внутри не собирался. Он сделал глубокий вдох, легче не стало — наоборот, ещё сильнее сжало грудь. Пальцы нервно постучали по стеклу стакана, будто пытаясь удержаться за последние остатки самообладания. — Всё, что потребуется. Секунда — и стекло выскользнуло из его пальцев. Или он сам его бросил? Он даже не успел осознать момент, когда его рука дёрнулась, — просто в следующий миг стакан взмыл в воздух, описал дугу и с глухим ударом разбился о стену. Звонкий треск, осколки, осыпавшиеся на пол, янтарная жидкость, медленно стекающая по каменной кладке… В комнате повисла зловещая, удушающая тишина. Себастьян тяжело дышал, чувствуя, как по венам всё ещё пульсирует бешеная ярость. Ему хотелось сломать что-то ещё, что-то большее, потому что стакана было недостаточно. Оминис не шелохнулся. Только медленно повернул голову, точно изучая его своим незрячим взглядом. — Ты закончил? — его голос был ровным, почти ленивым, но Себастьян слышал в нём что-то, что заставило его пальцы сжаться в кулак. Он провёл языком по сухим губам, пытаясь подавить хаос внутри. Себастьян шумно выдохнул, сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по ближайшему столу. Напряжение в теле скручивало его в тугой узел, пальцы сжались так, что костяшки побелели. — Ты закончил? — повторил Оминис, чуть склонив голову, прислушиваясь к каждому звуку. Себастьян усмехнулся. Сухо, зло. — Я только начал. Оминис устало вздохнул, покачал головой грустно смеясь.  — Ты всегда так делаешь, разрушаешь то что строят другие,— он закусил губу будто задумался на секунду,— и самое страшное, что разрушив ты даже не испытываешь вины.  Себастьян медленно поднял взгляд. В его глазах вспыхнуло что-то тёмное, почти безумное — жар, что тлел в нём всё это время, наконец вырвался наружу. — Вины? — Его губы изогнулись в ленивой усмешке. — Нет, Оминис. Я не чувствую вины. Он встал с дивана и шагнул вперёд, не сводя с него взгляда. — Я чувствую другое. Желание. Оминис не шелохнулся, но Себастьян уловил, как тот напрягся. — Ты прав, я разрушаю, — он наклонил голову, словно прислушиваясь к самому себе. — Но давай будем честны: если она счастлива в браке, если так любит своего мужа, разве я смогу что-то разрушить? Разве она не остановит меня? Он чуть склонился вперёд, на губах заиграла хищная полуулыбка. Провёл языком по пересохшим губам, вспоминая, как её дыхание сбивается, стоит ему приблизиться, как её губы дрожат, когда она пытается сказать что-то правильное. — Она хочет этого так же, как и я. — Себастьян… — Оминис покачал головой, но в его голосе не было ни осуждения, ни злости — только усталость. — Ты не можешь просто взять то, что тебе хочется. — Почему же? — Его голос звучал мягко, почти нежно. Оминис сжал челюсти. — Потому что это разрушит её. Себастьян прищурился, изучая его лицо. А затем коротко рассмеялся. — Нет, Оминис. Это спасёт её. Тишина сгустилась между ними. Оминис медленно выдохнул и провёл рукой по лицу, точно стирая усталость. — Ты не задумывался, что однажды тебе просто нечего будет разрушать? Секунда молчания. Затем на губах Себастьяна вновь появилась ухмылка. — О, Оминис… — Его голос был обманчиво лёгким. — Пока есть я… всегда будет что разрушать. Оминис опустил голову, пальцы на мгновение сжались в кулак. — Ты больной, — тихо выдохнул он, голос был ровным, но в нём сквозила горечь. Себастьян склонил голову к плечу, его улыбка стала чуть шире. — Возможно. Оминис больше ничего не сказал. Наверное, спустя столько лет он уже прекрасно понимал, что если Себастьян что-то задумал, то отговаривать его бессмысленно. Мракс поднял стакан, допил виски и, не сказав больше ни слова, поднялся с дивана. Его движения были плавными, но сдержанными, как у человека, который давно смирился с тем, что не может изменить ход событий. Развернувшись, он тихо покинул комнату. Себастьян смотрел, как Оминис медленно движется к выходу, но на самом деле видел не его. Перед глазами стояла она. Джин. Его Джин. Всё, что он когда-либо ощущал, сводилось к ней. С самого момента, как она вошла в Большой зал, её силуэт, едва заметный среди толпы, сразу поразил его. Она не просто привлекла внимание — она впилась в сознание, как проклятие. Когда её глаза встретились с его, он понял — она была его. И не просто его. Она была его судьбой, его неизбежностью. Это чувство жгло, выжигало до самого нутра, пронизывало кости. Оно было болезненным, но Себастьян не хотел от него избавляться. Он знал, что она будет с ним, несмотря ни на что. Её желание бороться, её попытки сопротивляться — всё это не имело значения. Она могла лгать, могла убегать, но правда оставалась неизменной: она принадлежала ему. Себастьян резко взмахнул палочкой, вызывая стакан. Огневиски наполнило его до краёв, и он осушил его одним глотком, не чувствуя горечи, только огонь внутри. Он закрыл глаза, но образы Джин не покидали его. Её белые волосы ложились идеальными волнами, чуть ниже плеч. Её глаза — глубокие, сверкали холодным зелёным светом. Она была так близка и так недосягаема. Всё в ней кричало, что она его. А он, как безумец, жаждал лишь одного — владеть ею. Забрать её себе. Запереть, закрыть от мира. От каждого взгляда, каждого прикосновения, что не принадлежало ему. Вырвать её из этой лжи, из этого абсурдного брака, из этого мира, который не мог дать ей ничего, кроме иллюзий. — Ты моя, Джин, — прошептал он, его голос дрожал от напряжения. — Моё долгое, бесконечное “всегда”.

***

Длинные коридоры Министерства пустовали, и лишь негромкие шаги по кафельной плитке нарушали покой здания. Все уже разошлись по домам — что неудивительно: на часах почти девять, рабочий день давно закончился, и сотрудники спешно покинули свои кабинеты, оставляя работу позади, возвращаясь к семьям, к своим скучным, предсказуемым жизням. Себастьян бы и сам предпочёл остаться дома, продолжая пить виски , но вспомнил, что забыл важные бумаги, которые ещё стоило просмотреть. Не то чтобы ему было дело до проекта. Не то чтобы его хоть немного волновали эти треклятые зелья. Но раз уж он получил работу, игнорировать её было бы не лучшим решением — по крайней мере, пока он не получит то, что задумал. Он приоткрыл дверь лаборатории, шагнул внутрь и замер. Через небольшую полоску матового стекла в двери кабинета пробивался свет. Джин всё ещё здесь. Работает, вместо того чтобы спешить к мужу, которого, по её словам, так любит. Уголки его губ дрогнули в усмешке. Он медленно подошёл ближе, и рука уже потянулась к ручке, когда вдруг на миг замер. Стоит ли? Он слишком много выпил. Слишком много, чтобы быть уверенным, что способен контролировать себя. А с ней он и без того терял контроль. Но желание увидеть её, хоть на минуту, пересилило всё остальное. Себастьян решительно открыл дверь. Джин уже стояла возле стола, держа в руках сумку, явно собираясь уходить. Увидев Себастьяна, она замерла, нахмурилась, и её взгляд наполнился немым вопросом. Он не спешил говорить. Просто опёрся о дверной косяк, позволяя себе мгновение, чтобы рассмотреть её. Ласковый, чуть насмешливый взгляд скользнул по её лицу — милому, хоть и хмурому, — по идеально уложенным локонам, по тонкой шее, к которой так и тянуло прикоснуться. — Тебя не должно быть здесь в такое время, — её голос прозвучал чуть хрипло, и у него по коже пробежали мурашки. — Как и тебя, — парировал он, легко оттолкнувшись от дверного косяка и сделав шаг вперёд. Она закусила губу, её пальцы сжались на ручке сумки. Себастьян заметил это — и усмехнулся. Ему нравилось наблюдать, как она борется с собой, с ним. Даже забавно. Ведь он уже знал, чем это закончится. — Ты слишком много работаешь, Джин, — он шагнул ближе, едва сдерживаясь, чтобы не коснуться её, не вдохнуть запах её кожи. — Почему же ты не спешишь домой? К своему мужу, которого так любишь? В глазах Джин мелькнуло раздражение, когда он упомянул Джеймса. — Как раз ухожу, — буркнула она и, стараясь сохранить достоинство, двинулась к выходу. Но Себастьян только тихо рассмеялся. Его пальцы скользнули по её запястью, и он рывком притянул её к себе. Он не собирался этого делать. Но и отпустить её было невозможно. Желание заполнило его до краёв. — Отпусти меня, — Джин попыталась придать голосу строгость, но дрожь выдала её. — Джин… — прошептал он, его губы оказались в опасной близости от её уха. Тёплое дыхание коснулось кожи, заставляя её вздрогнуть. — В этой борьбе нет смысла. Он всматривался в её лицо, ловя каждую реакцию. Учащённое дыхание. Напряжённую линию сжатой челюсти. Она не шевелилась, но её губы чуть приоткрылись, словно для возражения. — Я не борюсь… Я… Себастьян… Его имя, сорвавшееся с её губ, прозвучало слаще любой мелодии. И он не смог больше сдерживаться. Плавно, почти лениво, его губы коснулись её шеи, оставляя лёгкий поцелуй. Джин резко вдохнула, её спина невольно прогнулась, будто сама тянулась ближе. Его пальцы сжались крепче, очерчивая линию её талии, сдвигаясь чуть ниже. — Ты знаешь, какой выбор правильный, — шептал он, оставляя едва ощутимые, медленные поцелуи по линии её шеи. Его вторая рука мягко скользнула вверх по её бедру, задерживаясь на тонкой ткани юбки. — Прекрати, — её голос дрогнул. Слишком тихо. Слишком неуверенно. — Я сделала свой выбор шесть лет назад. Себастьян замер. А затем медленно посмотрел ей в глаза. — Это был не твой выбор, Джин. — Мой, — она не отвела взгляда. — Я решила тогда. И ничего не изменилось. Он смотрел на неё, видел уверенность в её глазах, будто она и правда верила в свои слова. Его губы дрогнули в усмешке. Милая, наивная Джин. Она продолжала говорить, но он уже не слушал. Сделав последний шаг, он жадно впился в её губы. Желание захлестнуло его, заполняя каждую клетку. Джин понадобилось всего несколько секунд, чтобы ответить. Её губы дрогнули, дыхание стало прерывистым. Минута — чтобы её руки сомкнулись у него на шее, притягивая ближе. Он почувствовал, как она дрожит. Её тело прижалось к нему, горячее, податливое, желанное. Себастьян глубже втянул воздух — её запах ударил в голову, напоминая о том, как долго он этого хотел. Слишком долго. Его ладонь скользнула по её спине вверх, пальцы пробрались под тонкую ткань блузки, жадно изучая кожу. Её дыхание стало прерывистым, он слышал, как она пытается его сдержать. Бесполезно. Он поцеловал её глубже, чувствуя, как она тает под ним, как её пальцы впиваются в его волосы, притягивая, требуя больше. Желание разгоралось внутри, сжигая остатки самоконтроля. Он не мог остановиться. Не хотел. Его вторая рука опустилась на её бедро, сжала, поднимаясь выше. Он чувствувал, как её дыхание сбивается, как жар её кожи проходит сквозь ткань юбки. Он мог бы взять её прямо здесь, заставить забыть обо всём. Но он не хочет заставлять. Он хотел, чтобы она сломалась сама. Чтобы признала, что её война проиграна. Себастьян с силой отстранился, заставляя себя разорвать поцелуй. Джин покачнулась, её губы чуть припухли, дыхание сбилось. В глазах — замешательство, но под ним тлело нечто большее. Желание. Проклятое, сладкое, неотвратимое. Он видел его. Чувствовал. Знал. Палец медленно скользнул по её губам, тёплым, влажным. Себастьян усмехнулся. — Вспомнила, как это приятно быть моей? Она задрожала. Почти незаметно, но он почувствовал. Губы сжались, словно пытаясь удержать слова, которые не должны были сорваться с них. Горло дёрнулось — тяжкий, неровный глоток. Он склонился ближе, почти касаясь губами её щеки, и прошептал: — Вот он, твой выбор, Джин. И ты это знаешь.