Оттенки привязанности

Длинная, бессонная ночь. Джин казалось, что она длится вечность. Сердце колотилось в груди, будто пытаясь вырваться наружу, не желая униматься. В голове вновь и вновь звучали слова Себастьяна. Картинки прошедшей ночи всплывали в памяти, как обжигающие кадры — слишком яркие, слишком настоящие. Вина накрыла с головой. Казалось, она утопала в ней, захлёбывалась, не в силах сделать глоток воздуха. Ближе к утру страх достиг пика. Паника накатила, будто цунами, принося за собой тошноту. Она, спотыкаясь, бросилась в ванную. Её рвало, пока по щекам катились горячие слёзы. — Милая, ты как там?.. — раздался тихий, тревожный стук. — Ты в порядке? Голос Джеймса за дверью звучал слишком мягко, слишком нежно. Слишком… не к месту. — Да… — прохрипела она, прижавшись щекой к холодному кафелю. Она не была в порядке. Она была выжата до капли, переполнена страхом, и на грани срыва. Как теперь смотреть ему в глаза? Как она могла? Что же она за человек? Холодная вода не спасла. Она лишь чуть уняла жар и дрожь. Джин вышла из ванной, не поднимая взгляда. Джеймс стоял в коридоре, немного растерянный, будто не зная, как подступиться к ней. — Может, поедем в Мунго? Как ты себя чувствуешь? — спросил он, в голосе звучала искренняя тревога. Она едва заметно покачала головой и молча прошла в спальню, завернувшись в одеяло, словно в панцирь. — Всё нормально. Просто отравилась. Возьму выходной, — хрипло проговорила Джин. — Ты уверена, что не стоит показаться целителю? — Джеймс подошёл к кровати и присел рядом. Его ладонь коснулась её лица — нежно, бережно, с любовью. Джин зажмурилась. Она не могла на него смотреть. Это было невыносимо. — Уверена. К вечеру отпустит. — Может… может, ты беременна? — осторожно предположил он. В его голосе звучала тихая надежда, почти трепет. — Нет, Джеймс. Это точно не то. Просто отравление, — выдохнула девушка. Она знала — это исключено. Противозачаточное зелье не оставляло никаких шансов. — Ладно… — Он замялся и на секунду замолк. — Я тоже возьму выходной. Побуду с тобой. Её снова накрыла тошнота. Нет, только не это. Она не вынесет. — Не надо. Правда. Я посплю, и всё пройдёт. Иди на работу. Он не ответил. Просто остался сидеть рядом, глядя на неё. Джин, собравшись с силами, открыла глаза. И тут же пожалела. Он смотрел на неё с такой любовью, такой заботой… Её сердце сжалось. Как? Как я могла так поступить с тобой? — прошептала она про себя. Ненависть к себе поднималась из самых глубин. Вина пульсировала в висках, разливалась по венам, тяжело стучала в голове. — Ладно, — наконец сказал он, — но если тебе станет хуже, то сразу пошли сову. Она кивнула. Джеймс наклонился, оставив лёгкий, почти невесомый поцелуй на её щеке. Джин не шелохнулась. Он ушёл. Дверь за ним мягко прикрылась, а она осталась лежать, вжавшись лицом в подушку, молча, с широко раскрытыми глазами. Ей до боли хотелось уснуть, провалиться в иной мир, где не было этой ошибки. Где всё проще, яснее, легче. Где она — другая. Но сон не шёл. Пролежав ещё с час, Джин поднялась с постели и начала бесцельно бродить по квартире. Словно надеясь, что, сделав ещё один шаг, она оставит всё позади. Но нет. Страх, вина, тяжесть — всё по-прежнему плелось за ней, как тень. Если ты не закончишь этот спектакль, это сделаю я. Голос Себастьяна звенел в голове, и снова перед глазами возникал его взгляд — мрачный, уверенный, безжалостный. В нём не было ни тени сомнения. Только решимость. Но Джин не хотела рушить то, что у неё было. Как бы абсурдно это ни звучало после того, что она натворила — она любила Джеймса. По-своему. Это была другая любовь. Другая, но все же любовь.  С Себастьяном всегда всё было иначе. Он — её пламя, её наваждение. Родная душа, вторая половина, от которой невозможно убежать. Он разжигал в ней огонь, от которого хотелось сгореть, не думая о последствиях. С ним всё было живым, острым, настоящим. Он опьянял её, и в этом безумии было страшно… и страшно хорошо. «В омут с головой» — так было всегда, когда дело касалось Себастьяна. Это был омут страсти, любви, желания. Ослепительный водоворот, в который она бросалась без колебаний. Но теперь… теперь это был Омут памяти. Она опустила в него голову, и тонула. В воспоминаниях, таких живых, таких желанных… но уже далёких. Запретных. Это было неправильно. Всё это — неправильно. Семь лет назад она приняла решение — единственное, что казалось по-настоящему верным в её жизни. Но почему же тогда так трудно за него держаться? Она прикрыла глаза, вспоминая тот день. Как выскочила из пещеры, с отчаянным желанием догнать Себастьяна, обнять, прошептать: всё будет хорошо. Но стоило только ветру лизнуть её щеки холодным дыханием — и вдруг пришло осознание: Не будет. Ничего не будет хорошо. Всё — не так. Всё — не то. Ей нужно было оставить Себастьяна. Уйти. Научиться жить без него. Так будет лучше. Так будет правильно. Она не знала, откуда пришла эта мысль, как она вообще родилась. Но тогда, семь лет назад, она прозвучала в её голове удивительно чётко — словно голос из самой глубины. Ясный. Непоколебимый. И она послушалась. Несмотря на боль, несмотря на то, что сердце рвалось к нему — она ушла. Потому что должна была. И сейчас… сейчас она тоже должна. Как бы больно ни было, она снова должна оставить Себастьяна. В голове всплыл образ Джеймса. Её Джеймса. Он был совсем другим. И любовь к нему — другая. Не обжигающая, не всепоглощающая. Она была как тёплый плед в зимний вечер: мягкая, спокойная, надёжная. Джеймс заботился, оберегал, будто закрывал собой от всего мира. И если быть честной — именно с ним она могла бы построить семью. Без боли. Без страха. Без огня. Но могла ли она теперь? После всего? Нет… я ещё могу всё исправить, — подумала Джин, опускаясь на пол и сжимая голову руками. — Я могу убежать. Уговорить Джеймса уехать из Лондона, а лучше — из страны. Подальше от Себастьяна. И тогда всё будет, как прежде. Я забуду его. Я буду счастлива с Джеймсом. Мы будем жить спокойно… у нас будет семья… Эта мысль казалась спасением, за которое она цеплялась всеми силами. Она снова и снова прогоняла в голове сценарии спасения: убежала бы, спряталась, удалилась от пламени. Час за часом она металась по квартире — то опускаясь на пол, рыдая в истерике, то вскакивая и бродя в попытках придумать, как объяснить мужу внезапное желание уехать. Паника накрывала волнами. Каждый вдох отдавался дрожью. Лишь когда солнце почти полностью скрылось за горизонтом, и квартира погрузилась в мягкий полумрак, Джин немного пришла в себя. Взглянув на часы, она почувствовала, как сердце сжалось: Джеймс должен был вернуться с минуты на минуту. А она… она не была готова. Ей нужно было ещё время. Хоть чуть-чуть. В панике она рванула к шкафу, нацепила первое попавшееся платье — не думая, не глядя. Только бы выйти. Прогуляться. Подышать. Найти слова. Решиться. Она уже стояла в прихожей, натягивая на плечи пальто, когда раздался лёгкий, почти вкрадчивый стук в дверь. Джин вздрогнула. Чуть нахмурившись, медленно подошла, сердце тут же начало учащённо биться. Рука замерла на дверной ручке. Джеймс? Нет… он бы открыл сам… С опаской она приоткрыла дверь — и в ту же секунду сердце словно провалилось куда-то в живот. На пороге стоял он. Себастьян. Их взгляды столкнулись. В его глазах было ледяное спокойствие, замутнённое дымкой злорадства. Она почувствовала, как ужас медленно расползается по телу, пробуждая каждый нерв. — Нет… — прошептала Джин, пытаясь захлопнуть дверь. Но было уже поздно. Себастьян молниеносно поднял руку и с силой перехватил створку. Его пальцы вцепились в дерево, с резким усилием он распахнул дверь обратно. Она с грохотом ударилась о стену, и Джин едва не потеряла равновесие, отшатнувшись назад. — Что случилось, милая? — прохрипел он с усмешкой, делая шаг вперёд. Его голос был холоден. — Не рада меня видеть? Или… — он коротко усмехнулся, склонив голову набок, — твой муж дома? Джин едва заметно покачала головой. Он довольно хмыкнул и вошёл, не дожидаясь приглашения — словно оно и вовсе было ему не нужно. Она осталась стоять в прихожей, глядя на распахнутую дверь. Как же хотелось просто убежать. Выбежать наружу, умчаться по лестнице, на улицу — прочь от этого взгляда, от этого прошлого, от собственной ошибки. Бежать, пока хватит дыхания. Бежать, пока не исчезнет страх. Трусиха. Жалкая трусиха, — прошипел внутренний голос. Ты сама всё это начала — теперь будь добра, исправляй. Судорожно выдохнув, Джин нехотя захлопнула дверь. Тишина хлестнула по ушам. Когда она вошла в комнату, Себастьян стоял посреди квартиры, будто в музее её жизни. С интересом рассматривал обстановку — крошечную кухню, плавно переходящую в гостиную, узкий коридор, ведущий к ванной и спальне. Скромно. Просто. Прямая противоположность его роскошному особняку. Он осматривал всё с тревожной, почти болезненной внимательностью. Словно хотел забрать это пространство себе — вместе с ней. Долго и пристально смотрел на фото на стене, на вазу с увядающими цветами. А дольше всего — на мужскую рубашку, небрежно брошенную на спинку дивана. Джин обошла стол, её шаги становились всё более замедленными, как если бы каждый сантиметр пути был огромным усилием. Губы дрожали, грудь сдавливало, и воздух становился тяжёлым, словно ей не хватало сил дышать. Она ощущала, как слёзы накапливаются в глазах, но никак не могла их остановить. Голос сорвался, едва ли она могла вымолвить что-то связное. — Умоляю… пожалуйста, Себастьян… не рушь мою жизнь, — её слова едва слышны, сорвались на последних слогах. Он, словно не был удивлён её состоянием, приподнял брови,а взгляд всё так же холоден и насмешлив. Молча, почти лениво, он опустился на стул, его глаза не отрывались от неё — в них была такая уверенность, что Джин стало ещё труднее дышать. — Разве это я её рушу, Джин? — его голос мягкий, но в нём чётко ощущалась угроза, как неявное обещание, что всё только начинается. — Молю, — шептала она, пытаясь найти силы, чтобы противостоять своему собственному страху, но понимала, что это бесполезно. Он не даст ей уйти. — Молю тебя, пожалуйста… — Я устал, Джин, — его голос стал тише, мягче, почти ласковым. Как будто он говорил не с упрёком, а с сожалением. Он медленно провёл рукой по волосам и, взглянув на неё, чуть покачал головой — будто она была непослушным ребёнком, который никак не мог понять простую вещь. — Я устал убеждать тебя в том, что ты и так знаешь. Он откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз. В его взгляде не было агрессии — только странное, тревожное спокойствие. — Твой уютный мир, Джин… — он обвёл комнату взглядом и чуть заметно улыбнулся, почти с грустью. — Это иллюзия. Милая, красивая, но всё равно выдумка. Он говорил тихо, ровно, будто делился чем-то сокровенным: — Реальность — это мы. Только ты и я. Всё остальное… просто неважно. Слова врезались в её сознание, но она не могла их воспринимать. В голове — пустота, и лишь одна отчаянная мысль: Прошу, не делай этого, Себастьян. Не забирай меня. Не понимая, что делает, она бросилась к нему. Колени подломились, и она оказалась на полу у его ног, с лицом, мокрым от слёз. Она знала, как это выглядит. Знала, как низко пала. Но если это могло его остановить, если он оставит её — она была готова стоять на коленях и умолять. Он молчал. Его лицо не дрогнуло. Только на миг в глазах промелькнула тень удивления — как будто он не ожидал увидеть её настолько сломленной. Но он не пошевелился. Просто смотрел. И это было страшнее любых слов. — Себастьян, я прошу тебя… — её голос был едва слышен. — Умоляю, не разрушай всё. Мы с Джеймсом уедем, мы уедем из Лондона. Ты больше не увидишь меня. Мы просто забудем… Его лицо не выражало никаких эмоций, он усмехнулся, но это была не радость, а что-то мрачно-насмешливое. Его голос был ласковый, но все же с оттенком безжалостной уверенности. — Забудем? — он наклонился к ней, его пальцы скользнули по её щеке, смахивая слезу. — Нет, милая. Ты не уедешь. Ты не скроешься. Ты — моя. И сегодня я заберу тебя. Она с трудом выдохнула, пытаясь сказать что-то, но слова будто застряли в горле. Сердце колотилось, мысли смешивались, а в глазах было только одно: Я не могу… не могу с этим жить. — Ты не можешь… — её голос был слабым, почти невидимым, она почувствовала, как Себастьян наклонился ещё ближе, его дыхание было горячим. — Могу, — перебил он её, как будто это был не предмет обсуждения, а установленный факт. И та уверенность, с которой он это произнёс, была по-настоящему пугающей. — Могу, Джин. Я могу. Он наклонился ещё ближе, и её сердце болезненно сжалось от страха. — Однажды я уже отпустил тебя, — в его голосе послышалась едва уловимая грусть. — Это была моя главная ошибка. Она не повторится. Её дыхание сбивалось, она пыталась что-то сказать, но слова не находились. В голове — пустота, в глазах — только он, его лицо, слишком близкое, слишком навязчивое. Она не могла спрятаться. Не могла отвлечься. Не могла дышать. И в этот момент она поняла: это конец. Её конец. Хлопок входной двери прорвал тишину — словно выстрел. Она вздрогнула, будто вынырнула из кошмара, и резко отпрянула от него. Отступив к столу, она поспешно вытерла слёзы. Собрав остатки сил, она заставила себя поднять голову и попыталась придать лицу холодное, отстранённое выражение — будто между ними ничего не было, будто всё под контролем. Но руки всё ещё дрожали. — Джин, милая, ты как? — из прихожей донёсся голос Джеймса. — Тебе уже лучше? Он вошёл в гостиную, и замер. На долю секунды в его лице что-то дрогнуло, будто он столкнулся с чем-то чужим в знакомом доме. Взгляд скользнул на Себастьяна — тот развалился в кресле, лениво и хищно, будто всё происходящее доставляло ему удовольствие. Потом — на Джин. Она стояла, как будто прикованная к полу. Глаза красные. Руки дрожат. — Привет, — сказал Джеймс, неуверенно. — Не знал, что у нас гости. Он посмотрел на Себастьяна. Тот даже не повернул головы. Только продолжал смотреть на Джин. Непрерывно. С холодным наслаждением. — Это… Себастьян, — прошептала она. — Мы… работаем вместе. Он просто зашёл… проведать меня, и уже уходит. Она бросила умоляющий взгляд на Себастьяна.  Пожалуйста. Просто уйди. Он усмехнулся. Беззвучно, презрительно. Как охотник, которому жалко добычу, но щадить её он не собирается. — Себастьян… — повторил Джеймс. — Подожди… Это тот одногруппник? Не знал, что вы теперь коллеги. — Недавно перевёлся, — сказала Джин, едва слышно. Тишина. Только слышно, как неустанно тикают настенный часы. Джеймс переводил взгляд от одного к другому. Он чувствовал. Что-то не так. Очень не так. Она видела, как в его глазах рождается вопрос. Один. Главный. Что, чёрт возьми, здесь происходит? И знала — скоро он его задаст. — Ладно… — сказал он, делая шаг ближе. — Что-то случилось? Джин покачала головой. Слишком быстро. Слишком резко. Это не убедило — скорее наоборот. — Ты плакала? Джин… — Он вдруг остановился, приблизившись к ней. Кажется, только сейчас заметил её красные глаза, мокрые ресницы, опухшие веки. — Что… Джин, милая… — он поднял руку и нежно провёл по её щеке. Себастьян чуть подался вперёд. Почти незаметно. Казалось, он готов был встать — но в последний момент откинулся обратно, будто передумал. Его пальцы сжались на подлокотнике, костяшки побелели. Взгляд, устремлённый на руку Джеймса, потемнел. Воздух будто дрогнул — щелчок невидимой, натянутой струны. Их взгляды встретились. Она увидела в Себастьяне взрыв. Почти — вот-вот. Но он… только усмехнулся. — Весь мир — театр, — произнёс он, — а мы все в нём актёры. Каждый играет свою роль. И каждый уходит в срок. — Что? — нахмурился Джеймс. В голосе уже слышалось раздражение. Он начинал злиться — и Джин его не винила. Всё выглядело странно. Жутко. И объяснить она ничего не могла. Могла только надеяться, что Себастьян… пощадит её. Уйдёт. — Шекспир, — лениво пояснил Себастьян. — Не читал? — Он впервые посмотрел на Джеймса. Один, короткий взгляд. И по лицу расползлась улыбка. — Хорошая фраза. Жаль, что тебе не понять. Но, впрочем, актёры редко вникают в смысл. Да, Джеймс? — Ладно, хватит. Джин, что здесь происходит? — он резко повернулся к ней. Слова. Предложения. Объяснения. Они роились в голове, но ни одно не поддавалось. Она попыталась что-то сказать — но лишь открыла рот, беззвучно. Себастьян рассмеялся. Этот смех хлестнул по ней, как плеть. — Хватит. Прошу, Себастьян, — тихо взмолилась она. — Пожалуйста, уйди. — Пожалуйста? — переспросил он тихо, почти ласково, будто пробуя слово на вкус. — Милая, для пожалуйста ты опоздала. Это должно было прозвучать вчера. Ты должна была выбрать вчера. Он встал — спокойно, даже лениво. Вся его поза кричала, что он контролирует ситуацию и получает от этого удовольствие. Он прошёлся по комнате, как по сцене. — Кто-нибудь объяснит мне, что здесь происходит? — голос Джеймса разрезал напряжённую тишину. Он посмотрел на жену полностью растерянный. — Себастьян, прошу, — прошептала Джин, отступая. — Уйди. Джеймс — мой муж. Я люблю его. — Любишь? — Он шагнул ближе. В его глазах вспыхнули огоньки. — Ты любила его вчера, когда стонала моё имя? Или когда дрожала подо мной, вцепившись в простыни? Скажи, котёнок, ты и тогда его любила? Его слова повисли в воздухе. Джин замерла. Страх прокатился по телу ледяной волной. Ноги стали ватными. Земля будто покачнулась. Но страшнее всего было то, что она увидела в глазах Джеймса. Там не было ни гнева, ни ярости. Только боль. И это было хуже всего. Потому что она поняла: всё. Всё кончено. Больше никогда не будет, как прежде. И это — её вина. Она всё разрушила. — Джин… — его голос был тихим, сдержанным, как будто он боялся, что, произнеся что-то слишком громко, всё окончательно разрушится. — Джин, пожалуйста, скажи, что это не правда… ты ведь не могла, он врет, да? Она бы так хотела сказать “да”, сказать, что это ложь, но не могла. Её взгляд метался по комнате, но всё, что она видела — это лицо Джеймса. Его глаза, полные боли, полные разочарования, в которых отражались её собственные ошибки. — Джеймс, — со всхлипом взмолилась она, — прошу, дай мне всё объяснить. Он отпрянул от неё, и покачал головой. Его выражение лица стало холодным, отстранённым, как будто между ними вдруг возникла невидимая стена, невидимая, но ощутимая. Джин зарыдала сильнее, каждая капелька была наполнена горем и отчаянием. Мир сжался до пульсирующего чувства вины, разрывающего её изнутри. Она хотела исчезнуть, вернуться во времени, не делать всего того, что она сделала. Хотела бы вернуть его доверие, вернуть их отношения, которые были до того, как всё пошло наперекосяк. Она бы сделала всё, чтобы вернуть тот момент, когда он смотрел на неё с любовью, а не с болью в глазах. Каждый её шаг к нему теперь казался шагом в пропасть. Она не знала, как выбраться из этого, как попросить прощение, которое она не заслуживала. Всё, что она могла — это стоять перед ним, ощущая, как его взгляд пробивает её насквозь. — Джеймс, я… я это было ошибкой, я не думала, я не… — она срывалась, но слова будто терялись. Он стоял в метре от неё, но казался таким далёким. Она не могла понять, что сейчас будет — он уйдёт, развернётся и уйдёт, навсегда? — Убирайся, — выплюнул он сквозь зубы, и Джин вздрогнула, как от пощёчины. Она подняла глаза, но увидела, что он обращается не к ней. — Пошёл вон из моего дома. — Уйду, — с улыбкой сказал Себастьян, — но только с ней. — Он кивнул в сторону Джин, его глаза блеснули какой-то опасной искоркой, и он сделал шаг в её сторону. Слова не шли. Джин чувствовала, как её тело сковывает ледяной холод, как мысли путаются. Сердце билось тяжело и часто, но она не могла понять, что она чувствует больше — страх перед потерей Джеймса или гнев на Себастьяна, который продолжал манипулировать ситуацией. Джин посмотрела на Джеймса. Его лицо было холодным, как камень, взгляд пустой, но глаза полны боли, а эта боль пронизывала её, словно холодный нож. Она почувствовала, как её дыхание срывается. Он ждал её решения. Он не сказал ни слова. Он стоял, не двигаясь, и его молчание было мучительным, разрывающим. Он ждал. Ждал, что она скажет. Что она выберет. — Я не уйду, — едва слышно прошептала она. Себастьян устало вздохнул и медленно подошёл ближе. Джин непроизвольно отступила — не из ненависти, не из презрения, а из страха. — Что ж, не важно, — тихо произнёс он, будто подводя черту. — Ты ведь никогда не умела принимать решения. Не умела принимать реальность. Но я готов помочь. Как всегда, Джин. Он посмотрел ей в глаза. В них мелькнула тень — холодная, бесчеловечная, окончательная. — Только запомни: всё могло быть иначе. Она смотрела в его глаза, не отрываясь. И не сразу заметила, как его рука едва двинулась вбок. Только краем глаза уловила короткое, почти незаметное движение. Его взгляд всё ещё был прикован к ней, когда палочка резко дёрнулась, а губы беззвучно произнесли заклинание. Слов она не услышала. Но и не нужно было. Ярко-зелёная вспышка озарила комнату. Всё произошло за мгновение — и в это мгновение рухнул весь её мир. Зелёный луч прорезал воздух. Джин не успела даже вдохнуть. Она видела, как жизнь гаснет в глазах Джеймса — ещё до того, как его тело с глухим звуком упало на пол. Тишина. Густая, как кровь. Омертвелая. А потом — крик. Резкий. Дикий. Нечеловеческий. Он вырвался из самой глубины, из нутра, где хранилась вся её любовь, всё раскаяние, вся вина. Она испугалась его. И только потом поняла: кричала она сама. Всё пришло в движение. Земля закружилась под ногами. Тело не слушалось. Она рухнула на колени, потом поползла, вцепившись пальцами в пол, пока не добралась до него. — Джеймс… Джеймс, нет… — её голос больше походил на крик обречённости. Слёзы лились сами, но она их не чувствовала. В груди всё сжалось до одной боли. Больше не было ничего. Только он. Его холодное, безжизненное тело, к которому она прижималась, уже не надеясь, не веря, не дыша. Она тряслась. Пыталась прикоснуться, обнять, согреть, вдохнуть в него жизнь. Но он не дышал. Его глаза были открыты. А в них — ничего. Ни гнева. Ни боли. Ни любви. Только пустота. Бесконечная, чернильная, идущая в самое сердце. — Джеймс… ты не можешь… ты не можешь так… я… — она рыдала, захлёбываясь, давясь воздухом, которого стало вдруг слишком много и слишком мало одновременно. Она обнимала его, как будто могла удержать. Как будто могла вернуть. Слёзы капали ему на лицо, на губы, на грудь. Её руки дрожали, сердце билось где-то в горле, а в груди был только ужас, вина и бескрайняя, пожирающая боль. — Прости…прости меня…умоляю, прости.  Но он не слышал. Никогда больше не услышит. — Ты… монстр, — прошептала она, срываясь. Голос дрожал, как струна перед разрывом. — Ты чудовище, Себастьян… я… я ненавижу тебя. Её пальцы стиснули мёртвую руку Джеймса, будто могли удержать его здесь, в этом мире. Слёзы стекали по её щекам, падая на его грудь. — Именно поэтому я ушла… Потому что всегда знала. Всегда чувствовала, кем ты был на самом деле. Себастьян сделал шаг. Глухой, тяжёлый звук ботинка о пол расколол тишину, словно молотом. Потом ещё один. Он не спешил. Наслаждался каждой секундой. Будто сцена уже принадлежала ему, и он, как актёр, не хотел спешить с финалом. Он остановился почти вплотную. Даже не взглянув на тело, аккуратно присел рядом. Как хищник возле упавшей добычи. Джин дёрнулась, прижавшись ближе к Джеймсу, инстинктивно, как загнанное животное, оберегающее мёртвого. Он усмехнулся. — Милая Джин, — сказал он почти ласково, почти шёпотом. Голос был слишком спокоен. Слишком… чужой. — Ты ведь никогда не уходила. — Нет… — выдохнула она, сквозь зубы, сквозь отчаяние, будто шипела. — Я ушла. Он посмотрел на неё с усталостью — словно перед ним стояла непослушная девочка, не желающая учить урок. Его пальцы обвили палочку. Вздох — тяжёлый, разочарованный. — Это я тебя отпустил. Моя главная ошибка. Но я исправлю её…Я покажу тебе. Он медленно поднял руку. Движение было плавным, почти грациозным. Кончик палочки замер в нескольких сантиметрах от её лица. Джин застыла. Она хотела вскрикнуть. Хотела ударить его, закричать, бежать — но тело не слушалось. Всё сжалось в узел, и даже сердце затаило дыхание. Секунда. Яркая вспышка ослепила её. Семь лет назад.  Вспышка зелёного света всё ещё стояла перед глазами. Яркая, ослепляющая, словно навсегда выжженная на сетчатке. Перед её мысленным взором — мёртвое тело дяди Соломона. Неестественно согнутое, безжизненное. Даже после того как она выбежала из пещеры, в голове всё ещё звучал крик Анны — пронзительный, отчаянный, надломленный. Он засел где-то в черепе, в сердце, эхом отдавался в каждой клетке. И Себастьян. Его глаза. Его лицо. На какую-то крошечную, почти незаметную секунду ей тогда показалось, что в них мелькнуло нечто иное. Не боль. Не раскаяние. Что-то… тёмное. Лёгкая тень, скользнувшая по зрачкам, будто не он смотрел на произошедшее, а кто-то другой — безразличный. Но она отогнала эту мысль. Нет. Не может быть. Он не такой. Это всё ошибка. Несчастный случай. Он не виноват. Он не мог… Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В висках стучало. Глаза горели от слёз, которые не могли пролиться. В ушах — звон. Она остановилась у выхода из пещеры, оглянулась, лихорадочно ища его взглядом. Где он? Он должен быть здесь… Но его не было. Ни звука. Ни шороха. Лишь ветер — холодный, колючий, он ударил в лицо, развеял волосы, резанул по коже. Джин замерла. Всего на миг. Она даже не колебалась. Сознание было пустым — глухим, отрешённым. Думало не оно — думало сердце. И сердце кричало. Выворачивалось. Рвалось к нему. Требовало: найди его, сейчас же, немедленно, беги, беги к нему! И она побежала. Ноги сами несли её вперёд — будто знали путь лучше разума. Сначала поле, потом лес. Затем — коридоры, лестницы, повороты. Всё слилось в единый поток, в глухой ритм шагов. Она не убегала от смерти. Она бежала к нему. Чтобы сказать: люблю. Чтобы прошептать: всё равно. Чтобы остаться. Навсегда. Замок замирал. Отбой был близко. Свет в окнах гас. Если бы кто-то из преподавателей её заметил — отправили бы в гостиную или назначили наказание. Но ей было плевать. Абсолютно. Никто, ничто — не имело значения. Только он. Подбежав к крипте, она дрожащей рукой выхватила палочку. Стрелки часов только начинали сдвигаться, но она не ждала. Протиснулась в зазор, ударилась плечом — кожа саднила, но она даже не почувствовала боли. В нос ударил запах сырости, плесени, чего-то древнего, разлагающегося. Воздух был густой, тяжёлый, он будто давил на грудь. Джин шла быстро, почти наощупь, пальцами скользя по холодному камню. — Себастьян! — крикнула она. Голос сорвался, дрогнул, эхом прокатился по сводам. — Себастьян! — повторила, громче, срываясь. Он должен быть здесь. Должен. Впереди мелькнул силуэт. Сердце Джин на мгновение застыло — будто перестало существовать — и тут же сорвалось, забившись с новой, бешеной силой. Она вскинула палочку: — Инсендио. Пламя вспыхнуло, мягкий, рыжеватый свет скользнул по влажным стенам крипты… и высветил его. Он стоял к ней спиной. Неподвижный. Тень среди теней. Но он был здесь. — Себастьян… — прошептала она, почти умоляюще. Он не двинулся. Ни на всполох света, ни на её голос. Просто стоял, будто вырезанный из камня, как одна из тех древних, забытых статуй. — Себастьян, — повторила она, громче. Голос дрогнул. — Это я… Страх сжимал грудь. Страх не за себя — за него. За то, что он может не откликнуться. Что он… уже не он. Он повернулся. Медленно, будто движение давалось с усилием. И Джин увидела его глаза. Усталые. Погасшие. И в этих глазах — пустота. Бездна. Безмолвие. Губы сжаты в тонкую линию, лицо мраморно-бледное, как у мертвеца. Он смотрел прямо на неё — и не мигал. Она бросилась к нему. Без оглядки, без мыслей, как будто душа давно знала, что другого выбора нет. Она обняла его крепко, судорожно, всем телом, как будто могла удержать, не дать исчезнуть. — Всё хорошо… — шептала она, губами касаясь его мантии. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Я… люблю тебя. Он не ответил. Не сразу. Он стоял, как статуя. Руки его были опущены, он не обнял её в ответ. Но потом, спустя долгие, мучительно долгие секунды, он медленно поднял их… и замкнул на её плечах. Прижал к себе. Его голова опустилась на её макушку. Он не плакал. Но она чувствовала, как дрожит его грудь. — Ты… любишь меня? — прошептал он так тихо, что она едва разобрала. — Всегда, — выдохнула она. — Я ведь говорила. Всегда, Себастьян. Куда бы ты ни пошёл. Что бы ты ни сделал. Я с тобой. Он сжал её крепче. Так, будто боялся, что стоит отпустить — и она исчезнет. Растворится, как дым. — Это не ты, — прошептала она, сжимая его в ответ. — Я знаю тебя. Это… не ты. Ты не хотел. Правда? Голос дрожал, в нём звучала последняя, отчаянная надежда. Она подняла лицо, заглянула в его глаза, надеясь увидеть хоть искру… сожаления. Хоть что-то. Но… ничего. Пустота. Тишина. Спокойствие — страшное, чужое. Как будто он уже всё для себя решил. Нет. Нет. Только не это. Он не может быть таким. Он не был. Он не будет. Это не он. Это что-то другое… — Это всё… книга, — прошептала Джин, озарённая догадкой. — Конечно. Это из-за неё. Отражение пламени на стене вздрогнуло. Мысли метались в её голове, как раненые птицы, ударяясь о череп, вспыхивая и тухнув. Книга Салазара. Всё началось с неё. Слова Себастьяна стали другими. Взгляд стал тяжелее. Он говорил о тьме — как о даре. В голосе его звучала жажда… власти. Будто сама книга шептала ему в ухо. Жила у его в голове. Или… ей просто хотелось так думать. Хотелось найти оправдание. Хотелось не терять его. — Где она? — Джин вырвалась из его объятий, глаза лихорадочно метались по комнате. — Мы должны избавиться от неё. Немедленно. — Джин… — тихо позвал он, но она не услышала. Или не захотела слышать. Её взгляд наткнулся на неё — книга лежала на столе, чуть приоткрытая, будто кто-то только что читал её и не успел дочитать до конца. Она словно дышала, излучая холод — манящий и мерзкий одновременно. — Дело вовсе не в ней, — пробормотал Себастьян, делая шаг вперёд. Но Джин уже шла к книге, вытянув руку. — Постой. Не трогай её, — его голос сорвался. Он схватил её за плечо — резко, с силой, будто защищал не книгу, а самого себя. Джин ахнула — не столько от боли, сколько от неожиданности. Он сразу же отдёрнул руку, как будто испугался собственного поступка. — Себастьян… Это же не ты, — прошептала она, будто пыталась вернуть его с края пропасти. Он отвёл взгляд. Тяжело выдохнул, и голос стал глухим. — Это я, Джин. Просто ты не понимаешь… Он указал на книгу дрожащим пальцем: — Эта книга — ключ. Ключ ко всему. В ней ответы. Она ведёт туда, где сила. Где знания. Настоящие. Он замолчал, будто взвешивал: сказать или нет. Но слова всё равно вырвались — почти шёпотом, с жаром, с тоской: — Как победить смерть. Как стать выше этого мира. Вечная жизнь, Джин. Нам нужно лишь следовать за тем, что написал Салазар. — Ты… ты себя слышишь? — её голос задрожал. Он шагнул ближе. В его глазах полыхал огонь — не тот, что греет, а тот, что пожирает всё вокруг. Так, наверное, горят глаза тех, кто уже потерялся в тьме. — Ты только представь, Джин. Никакой смерти. Никакой боли. Я смогу вылечить Анну. Мы будем сильными. Мы будем жить вечно. Вместе. Как мечтали… всегда. Она стояла, будто вкопанная. Воздух вокруг сгустился — вязкий, плотный, как перед бурей. В ушах звенела тишина, такая звенящая, что казалось: сам мир затаил дыхание. Он. Книга. И страх. Страх, медленно поднимавшийся от пяток вверх, затапливая её разум. Это бред. Просто бред. Губы Джин дрогнули. Несколько секунд она молча смотрела на него, отчаянно вглядываясь в его глаза. В поисках Себастьяна. Её Себастьяна. Того, кто однажды держал её за руку и говорил: «Я никогда тебя не оставлю». Но там не было ничего. Лишь напряжение, ледяная решимость и тень чего-то чужого. Она рванулась вперёд и схватила книгу. Кожа обложки обожгла ладони — будто та была соткана из чистой тьмы. Он бросился за ней, но она была быстрее — отпрыгнула назад, прижав книгу к себе. — Я уничтожу её, — выплюнула Джин. — И тебе станет лучше. Ты снова станешь собой. — Джин, не глупи. Отдай мне книгу, — его голос хрипел, в нём дрожала едва сдерживаемая злость. Но она лишь сильнее прижала книгу к груди. Сердце колотилось так яростно, что казалось — он его слышит. Она сделает это. Она избавит его. Она уже повернулась, шагнула к выходу… И тогда — будто не по своей воле, будто кто-то вложил слова ему в горло — он произнёс: — Империо. Он не понял, что сказал, пока не стало слишком поздно. Её тело дёрнулось — резко, как от удара. А потом застыло. Глаза потускнели. Стеклянные. Пустые. Она стояла прямая, как кукла, отданная в чужие руки. Он замер, глядя на неё в ужасе. — Нет… — едва выдохнул он. — Нет… что я… Себастьян зажал голову руками, пальцы судорожно впились в волосы. Он хотел выдернуть это заклятие из себя, вырвать его с корнем, заставить исчезнуть. Хотел отмотать всё назад. Но было поздно. Он отпрянул и начал метаться по комнате, словно зверь, попавший в клетку. Паника нарастала. Сердце билось, как у загнанного животного. — Твою мать! — заорал он, и удар ногой пришёлся в ящик, стоявший у стены. Тот отлетел и с грохотом врезался в каменную стену, разлетаясь в щепки. Себастьян стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Глаза метались — от неё к книге, от книги обратно к ней. Он рухнул на пол, обхватив голову руками. Мысли путались, сбивались, отказывались подчиняться. Он не мог… не мог отказаться от книги. Но и от Джин — тоже. Нет. Не от неё. Лишь она понимал его, она была всем.  Что делать? Он не мог держать её под Империо. Это было чудовищно. Это было… неправильно. Но… Если бы у него было больше времени. Немного времени. Он пойдёт по пути, указанному Салазаром. Найдёт другую книгу — ту, в которой всё. Знания. Сила. Спасение. И тогда она поймёт. Джин всё поймёт. Сейчас она не готова принять реальность, сейчас не время. Просто… нужно время. Где взять это время? Что-то внутри щёлкнуло. Он сжал зубы, скривился. Эта мысль была отвратительной. Гнусной. Но… она дала ответ. Он медленно поднялся с холодного, сырого пола и подошёл к ней. Джин стояла, как статуя. Пустые, стеклянные глаза. Ни тени эмоции. — Милая… мне так жаль, — прошептал он, обнимая её. Его голос дрожал. — Клянусь, я не хотел… Он прильнул к её уху, шепча: — Но это единственный выход. Единственный. Он отстранился. Взял её лицо в ладони. Его пальцы дрожали. — Я изменю тебе память. Лишь на время. Я обещаю, Джин… не надолго. Я найду всё, что нужно. Я разгадаю это до конца. А потом… я вернусь.Обещаю. Он приблизился, оставляя лёгкие поцелуи на её лице, вдыхал запах её волос, провёл ладонями по спине, стараясь запомнить каждый момент, каждое прикосновение. — Ты просто… оставишь меня, — прошептал он. — Подумаешь, что так будет лучше. Что не пошла за мной… из той проклятой пещеры. Прости. Он вздрогнул. — Но я вернусь. Обещаю. И тогда у нас будет наше всегда.