Крестоносцы

1

      Утро. Люциан просыпается в своей келии, что пристроена к храму. Его разбудило не солнце, даже не крик петухов — всех их крестоносцы вырезали на суп — а шарудение в подвале. Он слышит его даже от сюда, впрочем, как и каждое утро. Стоит лишь одеться, выйти к иконостасу и топнуть ногой — прекратиться вся эта бесовщина.       Священник осматривает свои владения: храм, который построили на крови и мечах, единственный в своем роде, именно так должны возводиться другие подобные здания. Пусть неверные помнят, на чем бог строит свою любовь, и что будет с теми, кто пойдет против церкви.       Его любования прервал Лекса, что буквально навалился на тяжелые двери, словно штурмом взять хотел. Тарабанил и кричал с самого утра, что аж уши позакладывало. А вообще, этот лодырь и на обязательные службы через раз ходит, так что же это его вшпарило в такую пору?        — Иду, иду, чего же так шуметь?       Неспешным, статным шагом он идет к дверям, открывет их и видет, что воитель приволок с собой того мальчишку — Дэниса, еще и держит так, словно тот пытается убежать. Сам Дэнис стоит спокойно, но голову опустил вниз. Его глаза так и кричат про вину.       — Ну и что этот юродивый натворил? — Спрашивает священник, пуская их внутрь.       — Он помог сбежать язычникам, дал им перейти переправу. Уверен, они побежали вместе с той смазливой девкой — Светланой — а она ему так глазки строила, небось и отдалась где-то в сенях, раздвинула ноги, чтобы он закрыл глаза. — Гордовито подняв голову, заявляет Лекса.       — Удалось кого-то из беглецов поймать? — Уже проснувшись, Люциан полностью входит в курс дела. Если язычники знают путь через те леса — а они знают — то и к асатрийцам дойдут, а как те викинги нападут, придется из села отступать.       — Да если бы. Эти идиоты побежали их искать вдоль берега, я один догадался, что Денис врет.       — Что же тогда не направил их на верный путь?! — Насупился священник.       — А толку то? Все равно дороги не найдут, а он может и знает чего. — Отмахнулся Лекса, не любил он признавать своих ошибок.       — Ладно, я с ним поговорю, а ты иди, займись поиском беглецов.       Крестоносец кивнул, исчезнув так же внезапно, как и появился, оставив юнца один на один с тем, перед кем тот недавно исповедывался. Люциан понял, что теперь им надо провести еще одну исповедь, не здесь, в подвале.       То было место, которое должно было быть в монастырях и церквях. Наверху отпевали умерших, играли свадьбы, крестили детей, внизу карали грешников и выпытывали правду у врагов. Не построить империю на одних только добрых словах, инквизиция это чудесно понимала.       Тут было даже страшнее, чем в Англии, хотя оборудование на пыток еще не привезли. Было несколько веревок, стул и кандалы, то и все инструменты. Но самым страшным было то, что сам Люциан вежливо отрекомендовал как капище-сгаризе. Оно осталось от того места, что было тут до храма — полусгоревшие идолы, вымазанные кровью, припаленные плотью, лежали кучей мусора в углу. Они громоздились под стеной, как жуткая черная тень, их выпирающие обломки протягивали конечности к каждому, кто входил сюда. Самому Люциану было неприятно, но он уже привык к этому чувству, а вот грешник сразу вспомнил, с чем боролись, и начал каяться.       — Панотец, помилуйте, я ничего страшного не делал! Правда, пропустил на ту сторону несколько человек — вдов, старушку и юнцов, среди них не было воинов, никто даже оружия не нес! Если они не хотят жить в чудесном раю Господа, так пусть идут в леса и болота, им там самое место.       Он пытался говорить как раньше, как крестоносцы говорят, но Люциан уже чувствовал в нем чужака. Словно какой-то неуловимый запах, который только священник мог почувствовать.       — Куда же, по-твоему, побегут эти неверные? В такие же деревни, чтобы собраться в большую кучу и напасть! Армия Божия выстоит, но мы уже не увидим ее прихода — язычники попросту перебьют нас, усеяв костями дорогу для следующих крестоносцев.       Глаза Дэниса наполнились ужасом. Тут, в пламени единственной свечи, это было особенно хорошо видно. Так же, как та девка задурила ему ум, святой возвращал здравые мысли. Но, как оказалось, не все вещи можно вталдычить старым добрым запугиванием.       — Даже если так, пусть приходят, это их земля, они в своем праве. Вы вообще видели поле красных маков, что ростут под ногами церкви, а те трупы, по которым она шагает в рай? Почему чтобы нести добро и свет мы должны убивать кого-то, кто даже не смотрел в нашу сторону?       Он был молодой и глупый, этот юноша. Сам Люциан хорошо знал: кровь и искупление это синонимы, а искуплением услана дорога в рай. Если попасть туда было бы так просто, Богу не нужны были священники, если бы государство держалось на воле народа, король никогда бы не создал инквизиции.        — Ты католик, и я приведу тебя к покаянию. Если разумные доводы не помогают, так значит будем действовать через боль. И трех дней не пройдет, как ты очистишься, сын мой. — Спокойно заявил священник.       Он заковал того в кандалы, и пусть Дэнис был пропитан бунтовным духом, недостаточно его было, чтобы поднять руку на священника. Убедившись, что замок заклацнут, Люциан оставил юношу в полной темноте, вернувшись к своим обязанностям.

2

      Если утром люди в основном молились, то вечером приходили, чтобы послушать проповедь. Пастор рассказывал им о важности миссии крестоносцев, про обещанную землю обетованную, про будущее завтра, за которое они страдают сегодня. Но в этот раз решил расказать более реалистичную историю — напомнить о том, как они строили этот храм.       Когда Люциан прибыл в село, тут не было даже помещения — только капище под открытым небом. Посреди поле стоял круг из нескольких деревянных идолов, около каждого из них был алтарь. Эти язычники были такими глупыми. Бог как правитель — должен быть один до конца веков.       Панотец даже не сомневался, что именно здесь надо строить церковь. Если вероотступники назвали это место святым, то и он назовет. Настоящее мастерство империи — взять по крохе с каждого, кто к ней приходит, а потом вернуть, улучшив это своим присутсвием.       Конечно, крестьяне так не считали, оно и понятно. Говорили на своем примитивном языке, шкрябали что-то на бересте и называли это буквами, прыгали через огонь и бегали на перегонки с нечистой силой. Глупые и примитивные, как малые дети. Ну куда они без хорошего оброзования и святого слова большой церкви?       Так что, когда наконец удалось отогнать нечисть от домов, когда первые бунты были подавлены и появились люди, согласные принять крещение, Люциан взялся за новую церковь, взяв в основном тех самых людей — крестоносцы не должны были таким заниматься, то была не их ноша. Идолы были глубоко вкопаны в землю, так что их пришлось вырубать. Смотря на это, инквизитор улыбался — они молились этим истуканам, уважали их, иногда даже дарили золото или закалывали животных. Но в конце концов это были просто поленья, обычные дрова. Вот его иконы — совсем другое дело. Если их боги такие настоящее, почему же они позволили святому воинству победить? Наверно, потому что его Бог был более настоящим, правда все-таки будет за крестоносцами.       Пока все это происходило, неверные окружили капище. Они часами кричали одно и тоже: «зупиніться, в ім’я наших богів», но не боги, не люди ничего не сделали своими протестами. Когда же тех идолов наконец-то стянули в кучу, чтобы спалить. Что же… Тогда и началось веселье.       Несколько самых смелых из толпы — странно, что среди них не было врожеи — кинулись тем истуканам, защищая их собственными телами. Тем не менее, Люциана это не напугало. «Если хотите гореть в аду, начинайте хоть сейчас» — безразлично сказал он, и дал приказ подпалить кучу дерева и соломы. Некоторые отскочили сразу, другие стояли до последнего. Их кипящая кровь капала на распаленное дерево, отдавая языческим богам последнюю жертву, а плоть припекалась, как жаренная баранина. Даже крестоносцы испугались той вони, однако не священник — он привык к таким действам.       Люди всегда сопротивлялись, но за несколько поколений из них получатся хорошие католики. И дети, чьи родители сейчас умирают за старую веру, будут их проклинать, приучая собственных потомков к кресту. Он научит их читать и подарит книги: Библию и святое письмо, жития святых, расскажет про героев, которые отдавали жизни, борясь с неверными, и они заменят так хорошо знакомым этим малышам богатырей-хранителей земли. В конце концов, новое поколение превратится в образцовых граждан империи, а от народа дикого, варварского, не останется и следа.       В самый разгар того детища пошел дождь, погасив кучу, которая смешала в себе идолов, солому и несколько человеческих останков. Люциан велел людям разойтись, сказав, что сам с этим разберется, но, чесно говоря, не разобрался. Даже в проповиде священник не сознался в этом: кучу он приказал перетянуть в яму, что потом стала подвалом для новой церкви, там она оставалась и по сей день, он сам не знал, почему.       Это что-то — жуткое и отвратительное — каждое утро будило его своим завыванием и скрежетом, иногда казалось, что оно двигается в углу, куда его закинули. Но священник держал это и дальше — как напоминание о том, что он победил.       Не вспомнил он и о том, как ворожея Воля приходила к новопостроенной церкви, и уже точно не для того, чтобы креститься. Она сказала, что сохранит верность своим богам, в какой подобе они бы ни были. Люциан прогнал ту сумасшедшую, после чего позвал к себе Лексу. Он сказал крестоносцу, чтобы тот не боялся ведьмы, ведь чары ее больше не работают, и тот сделал то, что, наверно, должен был сам священник: избавил язычников их духовного лидера.       Но сейчас эта погань снова подняла головы. Вот уже какая-то новая ворожея повела свою паству прочь из этого села: искать сторонников. И они найдут, о да, найдут и придут. Сам Люциан сделает все возможное, чтобы этого не допустить, но и крестоносцы должны быть напоготове. Охранять землю обетованную, отдать жизнь за свою веру.       Паства сказала, что она готова, после чего вернулась домой — на ужин и молитвы перед сном. Все, кроме Лексы: ему было приказано сбегать в местную кузню и принести то, «о чем мы раньше говорили».

3

      День в подвале произвел на Дэниса решительно положительное влияние. Больше он не раздумівал о том, чья єто земля, не осмеливался спросить у Бога, почему тот послал их в єто село. Он был смиренный, напуганный, готовый снова отдать священнику душу, лишь бы тот забрал его от сюда.       — Ну так что, скажешь мне, куда мятежники двинулись? — Став напротив него, спросил Люциан.       — Не знаю, Светлодара мне ничего не сказала. Попросила пропустить через переправу, это все.       — Ты и правда считаешь, что этого достаточно, чтобы очистить свое имя перед Господом? — Подняв брови, српашивает священник.       — Но мне больше нечего дать. — Обреченно говорит юноша.       — В таком случае, будешь платить кровью.       Он достает кнут и заходит за спину пленника. Первый удар разрезает рубашку, тот лишь тихо стонет, а вот когда прилетает второй, кричит, с третим уже не как мужчина, даже, а как новорожденный ребенок. Хорошо, Бог очищает его от грехов, пусть благодарит громче, чтоб все те духи язычников слышали, чтоб они оглохли тут, в подвале новой церкви.       — Кайся, кайся, сын мой, Богу не нужны твои слова, ему нужна жертва.       — А они приносят человеческие жертвы Перуну… — Тяжело дыша, отвечает пленник.       Это очень злит Люциана. Как смеет этот грешник сравнивать святой крест и грязный пантеон?! Он стегает его сильнее, рразрывая кожу как тонкую нить. Кровь начинает капать на пол, за спиной самого священника деревянное нечто ревет и стонет.       — Что еще ты узнал от этих язычников, а, говори!       На этот раз юноша решает промолчать и через секунду об этом жалеет. С мешочка на поясе инквизитор достает соль. Он сыпет щепотку — в конце концов, дорогая вещь — на самые глубокие раны, боль загорается с новой силой.       — Говорили, что старик, которого я убил, был чумаком, привозил соль ко всем близлежащим деревням… Какая ирония.       Юноша переводит дух, святой отец позволяет. Пот стекает со лба, кровь — со спины. Смотря на него, Люциан чувствует приятное покалывание в теле, особенно там, где Сатана воплощает плотский грех. Тогда инквизитор наклоняется к пленному, грубо схватив за волосы.       — Было что-то еще?       Минута молчания, тут надо немного подождать. Сплюнув на пол, молодой крестоносец добавляет кое-что к своим показаниям.       — Говорили, что заберут вашу душу, отомстят каждому, кто пришел сюда с мечем.       Это было то, что его братья звали чистой слезой, последняя истина, которую говорит человек, если правильно и долго пытать. Правда, юноша был почти дитям, так что долго не пришлось. Как раз тогда в подвал спустился Лекса, он принес то, о чем просили.       — Хорошо, значит, пора заканчивать. Я даю тебе последние слово, Денис, помолись за свою душу.       Сначала юноша всхлипывает, надеется, что сможет вымолить прощение, но когда понимает, что жалость не поможет, начинает говорить.       — Я не знаю, какому богу молиться, ведь мой — кровавое чудовище. Остается только надеяться на то, что я поступил по совести, потому что гукач меня больше не донимает. Я хочу увидеть Светлодару, хочу легким духом встретить рассвет в этом раю, и никогда не попадать к тем воротам, что уготовал мне ваш Бог.       — Что-же, если такими были твои последние слова… Преступай, Лекса.       Ему не надо было повторять дважды. Поставив Дэниса на колени, старший крестоносец замахнулся тем самым — старым кузнечным молотом — и ударил им по голове товарища. Череп треснул, как бутылка под ногой крепкого мужчины, кости разлетелись на части а мозг брызнул на пол. Лекса ударил еще дважды, а тогда, вытерев молот одеждой трупа, закинул его себе на спину.       — Не переживайте, ваше святейшество, мы их из-под земли достанем, для этого Денис нам не нужен.       — Благословляю. — Сделав соответсвующий жест, сказал инквизитор. — А его отнеси вон в ту кучу, раз так хочет быть со своими богами, пусть будет.

4

      Люциан проснулся среди ночи. Может, и не спал он совсем, а может, слишком хорошо спал, и сон тот превратился в кошмар. Во сне та горелая куча — место последней оргии языческих богов — дотянулась наконец-то до свежей крови, поглотив труп страдческого Дєниса, тогда, словно большое черное яйцо, раскололась, и с нее появился он.       С седой бородой до пола, в вышиванке, которую тот снял с молодого крестоносцв (в конце концов, тот сам одолжил ее у старого деда с местной хаты). Был с густыми бровями, опирался на толстую палку. Хоть и старый, стоял он там величественно, как хозяин, стоял и смотрел на священика, ожидая, приглашая.       Ноги уже были готовы понести в подвал, чтобы проверить, но инквизитор остановился. Это же то, чего нечисть хочет от них — чтобы те играли по правилам, велись на провокации всяких чертей и духов. Они считают, как жили на этой земле, значит есть у них на нее право, но это ошибка — теперь католики решают, что тут на самом деле, а что — только старые легенды, лишенные смысла.       Поэтому, поцеловав нательный крест, Люциан снова ложиться спать — ему еще на утреннюю службу вставать. Он довольно быстро засыпает и снова видит тот подвал, как странный дедуган с нетерпением ждет, постукивая палицей об пол. Его равномерный стук чем-то напоминает дождь, который и правда собирался пройтись над селом, но это, наверное, обычное навеивание, если же нет…       — Дождь — это ничто в сравнении с разрушенной плотиной, мы забрали сотни ваших жизней, а вы едва ли парочку на тот свет утащили.       Люциан говорит это глумливо, частисно с гордостью за свое племя, и этот неотесанный дед его понимает, каким бы древнем ни казался. Он кивает, протягивая руку к священнослужителю, тот снова просыпается.       На этот раз осмелившись выглянуть в окно. Или ночь без месяца такая темная, или правда дождевые облака — непонятно. Все неясно, так же как и будущее на этой земле… Нет, все-таки понятное — тут расцветет еще один английский город, очередное украшение их величественной Империи, а иначе и быть не может!       Так что, вспомнив про свои силы, Люциан становится на колени и молится Богу. Эта молитва просит его как можно скорее подарить рассвет и разогнать все тени, а вместе с тем и сомнения. Бог, он как король, ведь королю свои кровь и благословение подарил. Он точно знает все наперед, есть у него какой-то план, как привести крестоносцев к победе.       Закончив, инквизитор снова ложится спать, на этот раз с усмешкой на устах. И снова видется ему тот дед в подвале, но на этот раз остатки идолов лежат вокруг него, словно кланяясь, от тела Дэниса ничего не осталось, а сам он обращается к священнослужителю:        — Вас бог-король сюди послав, і буде за те йому кара, та не він йшов вашими ногами, не він вашими руками вбивав. Годі вже за подоли його ховатися, виходь на чесний бій, або вмирай як боягуз.       Лицо наливается кровью от такой наглости. Только язычники могут так на Всевышнего клеветать, при этом еще короля грязью поливать. Не знают они, ой не знают, что будет, когда король разозлиться. У их предводителя нет такой власти — как захочет когото побить, холопы сами его побьют, на все должна быть причина. А король не ищет никакой причины, он и есть причина, его желание — сам по себе божественный закон, вот как строится порядок. Варвары… Они и останутся варварами, им того не знать.       — Не понимаю я твоего варварского наречия, ты по-английски говори. — Так, словно и не сердитый он, говорит Люциан.       И снова просыпается, но теперь сердце у него стучит как бешеное. За окном полился дождь, в каплях его чувствуется крик на этом самом «варварском наречии». То плачут люди, которых затопило с прорванной плотины, стенаются бунтовщики и солдаты, которых поубивали божьи воины, побиваются дети, потерянные в далекой дороги к Англии, мертвецы, чьи могилы разорили, и просто те, кто крестоносцам не понравился, так что пришлось их убить.       — Заткнитесь, заткнитесь, чур вам всем, нечистые! — Кричит священник, они его не слышат, но он хорошо чувствует их.       В этот раз спокойно заснуть не получается. Приходится спрятаться под подушку, накинуть одеяло на голову и вообще, громко-громко читать молитвы, чтобы хоть как-то их заглушить. Ну, ничего, вот солнце взойдет и отступит вся нечисть. Как там говорила Воля, та ворожея проклятая — ночь время мертвецов, так что днем они должны в сырой земле прятаться.       Так что, пересилив себя, Люциан засыпает. Теперь видит он как в подвале с тех сгоревших трупов выростают новые идолы — покрытые свежей кровью и каплями дождя, снова создают они тот проклятый круг, что ж то за язычники и с пепла восстанут! Дед стоит в центре того действия, наблюдая за гостем, и все еще руку протягивает, словно предлагает поучавствовать в этом бесовском ритуале.       — А, черт с тобой, не пойду, вот сейчас как…       Но договорить он не успевает. Ударят старый палицей и земля содрогается. Теперь вспоминаются и другие слова ворожеи — это же Перун, бог грома, балом правит.       Люциан просыпается, но дрожь никуда не уходит. Прямо перед ним, разлетевшись на части, открывается крыша, впуская вспышку света. Последний раз кричит колокол, гепнув с колокольни на пол. Выростает у священника сотня глаз и видет он как ссыпаются мечи, из которых лепили храм, как горят иконы, осыпаясь на пол, как одна за другой ударяют молнии. А капище с подвала выростает все выше и выше, возвышаясь над горой пепла. Смотрит она на все это, но конечно же как дух. Дух чужака, которого убило в ту неспокойную ночь.