Крестоносцы

1

      Лекса возвращался по дороге, что шла под речкой, так что вернулся воспоминаниями к первым дням. Когда армию этого села перебили, мирные жители поняли: надо договариваться. Они повыходили из домов, собрались в кучу и двинули к крестоносцам, негласным лидером которых был старший.       Эти люди выглядели жалко. Он не знал, что там думали другие, но сам видел в них дикарей — примитивных, чуть ли не голых, грязных и глупых. Бараны понимали, кто будет новым пасторо, и теперь сами подставлялись, чтобы на них поставили клеймо. Лидер улыбнулся, пряча меч, но не убирая рук от оружия.       — Хотите поговорить так давайте, но учтите: если я вас не пойму, порубаю на части! — Рассмеялся он.       Люди не поняли его слов, но поняли намерения. Дети попрятались за взрослых, вперед вышли женщины и старухи — те, кому уже умереть не жаль. Сейчас они будут мекать, пытаясь заговорить с чужаком, он позволит, чтобы насладиться зрелищем, тогда убьет нескольких для виду, остальных оставит в живых, кто-то же должен показать им путь к следующему селу.       Но она нарушила его планы. Приказав своим разойтись, вперед вышла женщина лет двадцати пяти. Волосы у нее были черные, как бездны, глаза голубые, словно озеро, носила коричневую сорочку до земли, юбку из шкуры и меховую накидку, что делала ее похожей на какую-то знатную даму. На поясе этой женщины висели маленькие кости, на которых были нарисованы таинственные символы, можно было много чего увидеть в глазах: раздражение, унижение, но не страх.       — Меня зовут Воля, я — ворожея, жрица Перуна, духовный лидер этих людей. Скажи, за чем вы пришли сюда? Вам нужны ресурсы, рабочая сила? — Говорила женщина с сильным акцентом, медленно выговаривая каждое слово.       — Дорогая, — оценив эту девушку как очень привлекательную, к тому же норовливую, сказал Лекса, — нам нужны вы, ваша земля и души, которые мы спасем от гиены огненной.       — Душа человека только ему принадлежит, жизнь свою может он посвятить богам, но не душу. Эта земля взрощена нашими предками и без нас будет она такой же, как и другие земли, если вы пришли за землей, так придется с нами жить. — Он видел, она не хотела приглашать чужаков на свою территорию, но приемущество в силе было на стороне крестоносцев.       — Ну а если я просто выгоню всех несогласных в лес, или пущу в речку, к утонувшим? — Потянув руку к груди, округлость которой манила его даже из-под накидки, спросил Лекса.       — Пока боги со мной, каждый грех вам во сто крат воздасться.       Тогда ворожея втупилась в его руку и по ней пробежали мурашки. Лекса замер, гадая, правда ли она может что-то наколдовать, или просто выдумка язычников, а тем временем другие крестоносцы смотрели, они видели его унижение, как воин отошел на шаг, убрав руку, хотя никакой кары с небес не угрожало.       — Нашим воинам нужны продовольствие и ночлег, для начала. Предоставьте их нам, если не хотите, чтобы мы отобрали силой.       Тогда она что-то сказала своим и те закивали, согласились отдать крестоносцвм три хаты, а та девка Светлана лично принесла пищу. Конечно, этого было мало: уже через несколько дней они ходили по селу, грабили и забирали все, что считали нужжным, а эта глупая переговорщица молча наблюдала, стоя на пороге своей хаты. Лексе сразу она приглянулась, и девушка, и елка, что росла около ее дома, но ни того, ни другого он взять не мог, ведь на следующее утро ладонь посыпало какой-то красной гадостью, и это точно не случайность была.       Размышляя над этим, он вернулся в дом, дом, который таки смог отобрать у ведьмы. Дочь Мария спрыгнула с качели, побежав на встречу отцу. Ей было уже почти пятнадцать, единственный его ребенок, такая хорошая, что сразу видно: вся в него пошла. Спрашивала, как идут дела, скоро ли повыгоняют тех язычников. Отец ответил, всему свое время, а большая их часть либо покрестилась, или сама драпанула. Он оставил дитя играть, а сам зашел в хату, где его уже должен был ждать ужин, или будут у жены проблемы.       Миска супа таки стояла на столе, и лучше бы ему быть досоленым — думал Лекса. Женщина его возраста, имя которой он через раз забывал, была полной и седеющей, совсем уже ему неинтересной, но крестоносец дал обет Богу и должен был оставаться с этой бабой, пока она не умрет.       — Ты у Мартина был, поговорил с ним? — Уперев руки в боки, спрашивает она.       — Да какое там! Люциан позвал, не могу же я игнорировать волю Господню. — Отмахиваясь от нее, сосредотачивается на супе муж.        — А дочь родную, значит, можешь? Он уже все нервы мне извел: и так и эдак к ней сватается, никакого покоя!       И так было с того самого дня, как его семья сюда приехала. Правда, сватался тот Мартин только при матери невесты, к отцу не цеплялся, так что не очень он верил в эту ложь.       — Да что он сделает, без моего-то разрешения? Крестоносец у брата никогда без проса не возьмет, а теперь ступай, постели мне, глупая женщина, ничего толкового от тебя не дождешься.       После к нему и дочь подошла. Она уже, очень пристыженная и напуганная, повторила слова матери: ухаживает за ней крестоносец, а сама она не хочет себе мужа, хотя бы до тех пор, пока тут нечисть гуляет, оставаться будет с отцом. Лекса розсудил, что ум она тоже от него взяла и что дельные вещи говорит. Ну, если уже малышка просила, так и быть: завтра он пойдет к Мартину и поговорит с ним как мужчина с мужчиной.

2

      Дождь прошелся минувшей ночью: под ногами вместо земли плавало болото, в воздухе хозяйничали туман и осенний холод, выйдя за порог, ты чувствовал себя мокрым, грязным, а местные вообще носов не высовывали, наверное, чувствовали какую-то беду.       А она таки случилась: молния попала в церковь и то не один раз, силы природы разнесли здание на куски, оголив подвал, где, как новые, политые свежей кровью, выблескивали идолы, готовые принимать свои жертвы.       Крестоносцы окружили то место, молча наблюдая за оскверненной святыней. Никто не осмеливался подойти, хотя нужно было тех идолов снести. Просто… было у них предчувствие, предчувствие, хорошо Лексе знакомое.       Он не раз видел, как Воля что-то говорила своим, расхаживая по селу. Делала странные движения руками, раздавала травы, даже позволила себе такую наглость — засмеятся. Воин Божий всегда кричал на нее, говорил, чтобы прекратила богохульство, а она только улыбалась и шла прочь, всегда идя мимо него.       Сколько раз он мог схватить ее за волосы, как хотелось поставить строптивую на колени, заставить просить прощения перед всеми на площади… А не мог, чорт возьми, не мог, потому что каждый, кто той ведьме дорогу переходил, натыкался на неприятности. Один сорвал кости с пояса, так живо тему так скрутило, что три дня не выходил из дома, второй меч обнажил — замер, смотря в глаза ведьмы, простоял так до захода солнце, третий в хату зашел, чтобы нажиться, так деньги, которые вынес, превратились в мокриц. А что будет, если ту ведьму убить? Не хотел Лекса этого проверять.       Среди других зрителей крестоносец заметил Мартина — светловолосого юношу лет двадцати трех, довольно крепкого, даже не покалеченого войной. В целом, тот произвел на него хорошее впечатление (даже вспомнилось, как воитель разрубал одного язычника пополам, так хорошо владел мечем), но разговора было не избежать.       — Мартин, а ну-ка отойдем. — Говорит он, махнув юнцу рукой.       Тот кивает, послушно следуя за старшим. Остальные стоят как зачарованные, не замечая их, оно и к лучшему — разговор должен остаться личным.       — Слышал я, ты к моей дочери Марии сватаешься, так почему же у меня не просишь благословения?       Парень побледнел, схватив одну руку другой. У него был страх перед Лексой — опытным капитаном своего отряда, и это было хорошо, собственно говоря, еще одно качество, которое мужчина должен ценить в потенциальном женихе для дочери.       — Я думал, жену вашу проще будет уговорить, а она уж потом с вами как-то договорится. У меня и приданное есть — я тут его много нажил — и Люциан — кажется, теперь уже покойный — мне велел найти супругу, а свадьбу я готов хоть завтра сыграть. — С нетерпеливым запалом выпалил юноша.       — Погоди, видишь, какая несуразица творится. Как же венчаться, если церкви нет? Вот закончится вся эта неразбериха с язычниками, тогда подумаю, и правда, пора б уже Марии в жены…       Он правда был неплохим кандидатом, как на Лексу, но все же должен был дождаться свадьбы. Если и тут подопечный подчинится капитану, если исполнит его приказ, это станет началом долгих и тесных семейных отношений, а пока что не стоит об этом думать.       Понимая, что работы ему сегодня не светит — биться крестоносцы точно не собираются, а в ином случае что ему делать? — Лекса вернулся домой, издалека увидев, как кто-то на качеле катается. Вот же Мария, мечтательная его дочь, единственная и любимая но все же… Пора выдать ее замуж за достойного человека, ведь на дочерях не женятся, а быть отцом старой девы он не хочет.       — Что ты там сидишь, не вечер еще, ану марш в дом матери помогать! — Кричит издалека Лекса.       Но подойдя к дому замечает, что это совсем не Мария. Голова болтается на плечах, волосы прилипли к щекам, руки мертвенной хваткой схватились за веревки, ноги задубели, только мех колышется на ветру, он — самое живое, что осталось на этой женщине.       — Ах, это ты. Ну что, будешь меня пугать? Делай что хочешь, Воля, да теперь это мой дом и ты тут не хозяйка! — Безстрашно заявляет Лекса.       На то призрак ничего не отвечает, так и сидит, качаясь с легким последождевым ветерком, а когда Лекса моргает наваждение пропадает, но качеля все еще качается.

3

      Наконец-то дело по духу! Чертовщина розыгралась с новой силой и крестоносцы снова стали к бою. Лишенный своего духовного лидера, они, однако, не отступили. И пускай случаи нападения всяких духов участились, они просто отправили гонца в Англию, чтобы прислать нескольких священников, а сами остались держать оборону.       Лексе все равно, скольких парней эти язычники положат в могилу: десятки, сотни, тысячи, главное то, что они победят, а там уже можно будет взятся за написание истории. Ну а их, ту сотню или тысячу умерших, назовут героями, а язычники, чем бы они не оправдывали свои нападения, останутся грязными варварами-убийцами, потому что историю пишут победители, детка, так что главное им сейчас победить.       Патруль рыцарей двинулся за речку, туда, где уже замечали какие-то странные движения ночью. Не иначе, как неверные подобрались, а ему того и надо. Когда приходит время решать все дипломатией, налаживать торговлю или лепить миски из глины, Лексе скучно, а вот во времена отважных битв он тут как тут.       Эта земля следит за ним: листья шелестят, опадая под ноги чужака, за спиной шумит река, словно подгоняя вперед, к какой-то ловушке, в воздухе висит угрожающий запах звериных шкур, непонятно откуда, ведь зверей — по крайней мере больших — рядом нет. Глянув на минутку в сторону воин замечает Волю. Сидит себе на ветке дерева, игриво развазав пояс, а рубашка трепочет на ветру, оголяя ноги чуть ли не до колен. Поясок она повесила на ветку, ласково подмигивая ему. А вот черт тебе, ведьма, не дождешься!       — Будьте внимательны, здесь кто-то есть.– Конечно, говорит он это не про призрак ворожеи. Лекса привык иметь дело с более реальными вещами.       Мужчина делает еще несколько шагов вперед, остальные остаются на месте. И вот на него, словно гром посреди ясного неба, налетает какое-то странное существо. Нет, не дух, человек, но какой. Лицо вымазано кровью, одетый в медвежью шкуру, мышцы выпирают словно броня, глаза горят безумством. Это то, что знающие крестоносцы окрестили берсерком — сумасшедшие воины, которых создали в преисподней. Лекси всегда хотелось побороть что-то такое, так что он вступает в бой.       Меч сталкивается с топором, выдавая сном искр. Враг напирает, имея преимущество в силе, но он ослеплен гневом, крестоносец — нет. Свое удовольствие он получит только после смерти язычника, а словянина или скандинава, это не так важно.       Второй удар целится в ноги, воин Божий ловко прыгает, рубанув плече оппонента. Тот, выдавая что-то между руганью и рычанием, заливается красным, шкура прилепает к телу еще сильнее, больше не снимет, триклятое порождение Сатаны!       Тем временем с засады налетают другие — приблизитеьно девять разведчиков, крестоносцев одиннадцать, силы более-менее равны. Однако, Лексу не волнуют те, другие, он зацикленный на тому одном, который теперь умудрился ударить его обухом топора по колену, чуть не сбив с ног. Выругавшись, крестоносец толкает врага, ударяя в пах, тот, сжавшись в клубок, падает на землю и Лекса, не теряя возможности, протыкает мечем голову берсерка. Заберет себе как трофей его топор или вроде того, но сначало отрубает это неподобие и насадит на палицу, чтобы другим была наука.       Разобравшись с главной проблемой, капитан наблюдает за остальными, время от времени отдавая приказы. Конечно, парни юные, неопытные, но пока что сами справляются. Его потенциальный сват не рвется вперед, но хорошо держит удар, когда нападают. Неплохо. Выходит, не останется его дочь вдовой.       Что-же, отец увидел достаточно и теперь, сев на камень, просто слушает мелодию войны: прекрасные крики слабых, побежденных и пораненных, рев оружия, боевые кличи самых заядлых воинов с обоих сторон. Молитвы среди них нет, хотя Бог начал войну, но не он ее делает.

4

      Домой крестоносец возвращается после обеда уставший и злой. Та кучка язычников — как он думал, там были словяне вперемешку с викингами — была только группой разведчиков, но они как следует утомили его воинов. Самому Лексе пришлось лезть в бой и не раз, ему даже щеку порезали, чуть не насквозь, но к счастью обошлось. Оставалось только надеятся, что они перебили всех.       Он переступает порог и снова видит ее: Воля сидит на качеле, в этот раз неподвижно, наблюдая за ним.       — Что вылупилась, чего тебе надо?! — Кричит он, не желая видеть никаких духов сегодня.       Но ворожея никак не реагирует, разве что взгляд переводит на небо. Она просто отдыхает во дворе, около СВОЕГО дома, так, будто он был ее и останется до конца веков, и это неабыкак бесит.       — Эй, если ты не заметила, теперь это мой дом. Проваливай от сюда, ненормальная!             Он приближается к ней и девушка вытягивает руку так же, как в день ихней первой встречи. Там нету ножа или меча, просто пустая ладонь, что торчит прямо напротив его глаз.       — Ти мені нічого не зробиш, відступись. — Говорит ведьма, все еще не напугана после того, что тут случилось.       Подходя к ней Лекса с радостью напоминает: как они сломали дамбу и потопили полсела, как вывозили детей в Англию и убивали тех, кто отказывался помагать, как ограбили живых и мертвых, добавив немного к своему скромному гонорару, а она знай себе повторяет «ти мені нічого не зробиш».       Так что, наконец-то подойдя к ней, мужчина хватает за горло и начинает душить. Несмотря на всю нереальность шея ворожеи вполне настоящая, даже теплая: можна почувствовать, как артерии пульсируют под пальцами. Он сдавливает сильнее, улыбаясь ей, словно сумасшедший, ну, ты боишься, или все еще играешь из себя недотрогу? До сих пор ждешь своих богов, хоть никто уже не спасет твоей жизни? На это девушка только улыбается.       — Ос-та-но-ви-сь… — Вдруг слышит Лекса.       Моргает, и вместо ворожеи видит на земле Марию, вот она правда напугана таким поведением отца. Стоит только ослабить хватку, как девушка вырывается, начинает кашлять, а тогда заливается слезами. Признаться, и самому крестоносцу стало стращно. Только что он чуть не задушил единственную дочь, чтобы убить уже мертвую. Это место… Вот же чертова земля!       — Прости, дорогая, я не хотел, она сводит меня с ума.       — Отец, давай просто уедем от сюда, вернемся в Англию. Я больше не хочу слушать о демонах и ходить на похороны! — Обращаясь к нему, словно к Господу в молитве, умоляет дочь. Она такая юная, и конечно же, как и каждая юная девушка, желает покоя и мира в собственной жизни.       — Не могу. Если крестоносцы отступят, язычники еще могут решить, будто бы это их земля и что у их богов тоже есть власть. Такого не должно случиться. Если уж Бог захотел, пути назад нет. — Отвечает Лекса бесспорным тоном.       — Ну тогда давай хотя бы сидеть тихо, чтобы нас эти твари не трогали.       Он дает ей слово, что так оно и будет, по крайней мере, жена его не высунется — эта баба умеет только молчать и пол заметать. Что же касается Лексы, он тоже пойдет на отдых, но только позже, когда крестовый поход завершится.

5

      Снова возвращаясь к той ночи… Она была незабываемой. Когда Люциан прибыл в село люди неабыкак перепугались, ведь рядом с ним никакие заговоры не работали и чертовщина успокаивалась. Что, язычники звали своих богов на защиту? У крестоносцев тоже была тяжелая артелерия!       Важно было не только захватить неверных, но и заставить их поверить, вырвать с корнем все эти глупые мифы, начиная от странных слов и заканчивая тем, как те одевались. В конце концов вера, то такая хитрая вещь, она пробирается в сказки, приметы, праздники, традиции, а тогда резко возобновляется с чего-то мелкого. Словно бурьян — одно семя со временем может испортить всю работу.       Так что когда священник начал возводить церковь на старом капище люди подняли шум: это была не просто какая-то примета, а основной столб ихней веры. Крест, который позже установят на верхушке, будет словно флаг на поле боя, а когда здание упадет язычники, ясное дело, будут радоваться, но тут дело в другом.       Воля не стала на то смотреть, только повторила свое (на понятном ему языке) что прийдет еще справедливость и вернулась в хату. А Лексе уже давно та хата нравилась, к тому же, ворожея там жила совсем одна. Так что крестоносец, оставив строительство на других, пошел за ней.       Эта девка не давала ему покоя, постоянно всплывая в мыслях. Ее строгое лицо, темные волосы, фигура, которую покрывала какая-то рубашка и меховая накидка… Она была не ровня его женщине, понятно — никогда не стала бы мести пол, потому что так муж приказал, и рта на замке не держала бы, да и вообще, на таких девках не женятся. И все же… Очень уж приятно ее покорять, ламать ту спесь и смотреть, как женщина, которая пыталась строить из себя сильную, впадает в слезы, когда ты берешь то, что надо.       С такими мыслями он даже к Люциану обратился, и на удивление, тот нашел ответа. Хотя, ясное дело, что нашел — это же Бог дал мудчине желание женщин, и Он сказал своему ставленнику, как с тем обращаться. «Бери ее, только так, чтобы детей потом не было» — вот что говорила Библия устами святых. Даже жена, от которой он получал письма, согласилась с этими словами. Эта баба не только слова поперек не ставила, она еще и радовалась, что ее муж будет выбивать дух из языческой монахини, или кем там у них были те ворожеи.       Она пошла не в хату, а в сарай за дровами — сама все испортила, он хотел сделать все на кровати. Лекса разозлился, но это только больше возбуждало — словно она знала про его намерения, но и дальше жила себе как невинная овечка, веря, что боги ее защитят.       Он врывается к сарай, выбивши двери с ноги, Воля пугается, уронив дрова, но когда оборачивается к нему лицо у нее снова каменное, словно и не было никакого испуга. Помахав незваному гостю рукой, девушка говорит «вертайся, вертайся» и так до тех пор, пока он не подходит к ней, повалив на земляной пол.       Конечно, темноволосая красавица сопротивляется, даже достает ритуальный нож, но опытный воитель быстро откидывает его прочь. Он придавлевает ее коленом, быстро снимая ремень со штанов, но та не теряет надежды, сложив пальцы в кулак и ударив прямиком меж ног. Лекса матерится. На нее, или на себя за неосторожность, а тогда дает девке хорошей пощечины, после чего ударяет лицом в землю, так, что ей кровь из носу идет.       — Хотел же по-хорошему, ты, сука!       Но конечно же такие девки не ценят милости мужчины. То, что он сначала не хотел ее убивать, то, что хотел сделать это на кровати — разве же это не милость? Ну а ее желание — это уже дело сотое, в конце концов, в мире бывают хорошие мужчины, и плохие, которых женщины довели, а вот принцев, которые исполняют все твои желания, не существует, такие просто недостойны зваться мужчинами.       Так что теперь Лекса сдирает рубашку, под которой ничего нет. Похоже, сама только сорочка у язычников уже нижнее белье, по крайней мере такая, до пола, ну, в Англии порядочные женщины носят панталоны, и это отгоняет некоторых желающих, а эта так и просится, чтобы с ней как следует поработали.       Поэтому крестоносец не теряет времени, проникая в девушку в полусознании. Она все еще понимает — это видно по глазам. С каждым его движением те наполняются печалью, скорбью, но слезы так и не выступают. Вроде сейчас есть еще какая-то причина корчить из себя героиню!       — Запомни, баба похотливая, желания крестоносца — желание Бога, и ты будешь, о да будешь ему подчиняться! — Кричит он, схватив девушку за горло.       Она ничего не отвечает, но со временем даже прекращает сопротивляться, но от того не станвоится лучше. Девушка с шикарным телом просто лежит под ним как бревно, касаешься к ней как к тряпичной кукле, даже глаза стали пустыми, словно душа ее покинула тело.       О, это все снова те ведьмаческие фокусы, но Лекса не из пугливых. Он заканчивает свое дело за десять минут — и все это время она держалась куклой. Ему не понравилось, конечно, победа над врагом всегда приятна, но он не ожидал, что будет так — могла бы хоть заплакать или закричать.       — Значит, ты играешь со мной в мертвеца? Ну так и быть тебе мертвой! — Теперь он точно решил.       Лекса тянется к ножу, на свой риск слезая с девушки. Она лежит неподвижно, смотря на него стеклянными глазами, и все же, когда крестоносец перерезает горло, ведьма уже себя не контролирует. Она дергается в конвульсиях, кашляет и выплевывает кровь с каким-то странным шипением.       — Вернеться, вернеться… — Повторяет Воля, пока окончательно не затихает.       Что же, теперь можно подарить ей последний покой. Почему-то Лекса передумал говорить всему селу, что изнасиловал и убил их духовную лиледршу. Может, потому что они растеряются намного сильнее, если она просто исчезнет, а может, какой-то сумасшедший селянин решит отомстить, и тогда капитан рыцарей уже не проснется.       Он решает, что елка хорошо подходит для такого дела. Под ней ничего не растет, к тому же земля рыхлая, можно быстро ее выкопать. В этот раз никакого сопротивления — ну конечно, это чертово место только радо принять ведьму на покой.

6

      За ужином Лекса сам не свой: как они только посмели вырвать его из дома, послать на эту унизительную работу. Бороться с капищем язычников, то дело для рядовых вояк — не для капитана. Он уже семь шкур с себя содрал, но так и не добился никакого результата — те идолы выростали вновь, словно их и не рубали топорами. Конечно, он не хотел, чтобы жена об этом знала, и она, понимая мужа, держала рот на замке.       — А Мария, где же она? — Спросил муж, ведь за ужином дочери не было.       — В сарай пошла за дровами, что-то долго ее нет. — Позволила себе поволноваться женщина. По крайней мере, когда дело доходило до ребенка он мог послушать.       Однако в тот день Лекса был очерь раздражен и даже к дочери не проявил милости.       — Значит я пойду и покажу ей, что бывает, когда ворон считаешь.       Он вышел во двор полный решимости, но уже там, в царстве темноты, как-то потерял свою уверенность. Подходя к сараю крестоносец увидел следы сапог, и то была совсем не женская нога. Лекса открыл двери, выставив свечку впереди себя, и увидел ужасающую картину.       Мария лежала там в разорванном платье, с растрепаными волосами, вся перемазанная грязью. Она была живой, но лучше бы умерла, ведь на изнасилованую невесту нет желающих, а что самое худшее — это же позор для отца, ведь он ее не уберег. Лучше б умерла — вот что снова и снова крутилось в голове. Но что теперь он мог сделать? Только покарать того, кто надругался.       — Отец… — Прошептала девушка, пытаясь подняться, но жест руки остановил ее.       — Нету у порченых женщин отца. — Уже все решив для себя, сказал Лекса. — Иди домой к той бабе, пусть она тебе слезы вытирает, а я пойду разбираться с тем, кто это сделал. Конечно же, то мог быть только один человек.       Девушка знала, что в такие моменты не было смыла отца просить. Иногда она была для него любимым дитям, золотом, сокровищем, а бывало и так, что он всю злобу на ней сгонял. В любом случае, одежды у нее больше не было, так что Мария попросила что-то, чтобы прикрыться, и Лекса сжалился, отдав свою мантию.

7

      Мартин сидит в своей хате, что когда-то принадлежала местному. Он даже не прячется, да и рубаха в штаны криво заправлена — сразу понятно, чем он занимался, только одно интересно: на что рассчитывал?       Он овтечает, что нет уже времени ждать. Юнец понимает, к чему идет, и не хотел бы умирать, не возлежав с любимой женщиной. А ты разве не видишь, Лекса? Те варвары, которых ели как поубивали — только разведчики, а вот уже этой ночью настоящие придут. Глаза их горят, оружие просит крови, никто не доживет до утра. Никто… Разве что только призраки.       На это Лекса отвечает, что плевать он хотел, пусть хоть вся его семья умрет за Божие дело, но дочка должна была оставаться чистой, невинной, или венчаной, замужней. Как же теперь Марии жить с таким позором?       Мартин говорит, что много кто живет. Есть же эти девки языческие, которых и он, и другие не раз по кругу пускали — сидят себе тихо, мишки, и прядут пряжу, словно и не случилось ничего. И мужья у них либо мертвые, либо запуганные, вот и нечего боятся. В такие времена, разве ж это грех?       Но он должен знать, понимать разницу между языческой девкой и праведной католичкой. Должен, а не понимает — глубый мужик, переоценил его Лекса. Как вдруг лицо Мартина меняется, превращаясь во что-то женское. Эти глаза, эти черные волосы, теперь они будут вести его в ад.       «Вернеться» — наконец-то крестоносец вспоминает перевод этого слова, а может, и не знал никогда, а вот сейчас в голове закрутилось. И он точно уверен, ведь теперь все сложилось. Воин видит разницу между своей и чужой женщиной, а грязная язычница — нет.       Так что капитан больше не станет себя сдерживать! Он схватит меч и полетит на ту ведьму, и она не будет молчать: с каждым ударом только громче смеяться будет, истекая кровью и разлагаясь, словно труп собаки на дороге. Так они и будут скубстись: он будет резать ее плоть, не слыша криков Мартина, она драть его ногтями, оставляя такие раны, словно то мужские руки… Сколько будет длится это безумие, неизвестно богам — не чужим, не своим, и все же оно закончится.       Его оборвет стрела — горящая, с рунами, что нанесены на острие. Она прилетит в хату с криком на скандинавском языке, который, наверно, только Воля могла бы понять. Тогда Лекса поймет, что порезал Мартина, и самого его несколько раз пырнули ножом.       Обессиленный, он упадет на пол, чтобы сгореть, как те проклятые язычники на своих похоронах. Так ему еще повезет, что не увидит битвы, ведь кара уже идет на врагов.