Драконий университет

      Я не смогу к этому привыкнуть. Это не внезапная мысль, которая могла бы меня осенить неожиданно и стала бы переломным моментом, изменившим все. Нет, я знал это с самого начала, с того момента, когда еще шел соглашаться на эту сделку. Знал и все равно пришел. И теперь эта мысль, это тяготящее знание сопутствовало мне почти каждый день. И самое ужасное — неведение, как долго это будет длиться. Когда ты знаешь, что учеба в университете закончится через полтора года — это успокаивает тебя, дает пространство для торга со своими силами и возможностями; когда тебе вырывают зуб, ты осознаешь, что это лишь миг боли, а потом будет все хорошо. Когда ты расстаешься с близким человеком, подсознательно ты все равно понимаешь, что боль, чувство утраты, негодование от несправедливости — это временно, несколько недель, или месяцев, или лет, но однажды они утихнут, перестанут быть вечными, сопутствующими, останутся легкой ностальгией, жизненным опытом. Я же не знаю, сколько это еще будет длиться. Продержусь ли до конца, и будет ли конец этому? Не знаю. И от этого только хуже.       Я не спал. В очередной раз отрубился во время секса с ним ближе к утру, как это обычно бывало. Всякий раз, когда он двигался ко мне, я с отчаянием думал: «Ну почему я не могу уснуть или потерять сознание раньше?» Иногда я пытался притвориться бессознательным в надежде, что он прекратит, но он не останавливался до тех пор, пока сам не кончит. Иногда, когда он был не в духе или сильно возбужден, он мог трахать меня «спящего» до тех пор, пока не испытает удовлетворения или пока это ему не наскучит. Часто мои спектакли разгадывались из-за одного-двух грубых и неосторожных движений: я вскрикивал и был вынужден открыть глаза, первое, что я видел — улыбающееся лицо Аргенти. Он улыбался снисходительно, как ребенку, который пытается доказать, что горло у него болит не из-за мороженого и холодного молока. А мне отчего-то становилось стыдно, неловко и при этом чувство ненависти и злости поднимались во мне с новой силой. Мне невыносимо было знать, что он все понимает, но не желает прекратить.       Аргенти спал за моей спиной, как всегда, на спине, свесив одну руку с края кровати, а другую подложив под затылок. Я лежал и слушал его дыхание, оно все еще принадлежало спящему человеку. Я никогда не видел, как он спит, я всегда просыпался на боку спиной к нему, часто уже тогда, когда Аргенти уходил по делам, но я абсолютно точно знал, в какой позе он спит, даже с каким выражением лица. На стене в изголовье кровати висела картина. Весьма странная, но, мне кажется, достаточно говорящая о хозяине дома. На картине был изображен Аргенти на той же кровати, на которой мы спим каждую ночь (на это указывали узоры в виде роз на деревянной вставке в стене). Он спал, свесив правую руку, его пальцы были расслабленно сложены, как на картине «Сотворение Адама», левая рука была подложена под голову так, что острый белый, как известняк, локоть был направлен чуть ли не вверх. Длинные волосы равномерно и как будто нарочно аккуратно лежали на подушке, один локон скромно покоился на его шее. Лицо было умиротворенное, но не как у покойника, а наоборот полное чего-то живого, будто бы он мог в любой момент открыть глаза, а может, всего мгновение назад он в желании пошутить или притвориться сам прикрыл их. Казалось, в нем было и мужское и женское — длинные волосы, слишком тонкие черты лица, расслабленные и бледные руки, но массивная нижняя челюсть, широкая грудная клетка, пресс и это мужское самодовольство в чуть растянувшихся губах. Какой-то демон. Это мог бы быть просто странный портрет спящего человека, может, полубога, если пытаться искать какие-то смыслы, аллюзии, но одна деталь извращала всю композицию, особенно в моих глазах.       С правой стороны картины на самом краю так, что сначала они даже не бросаются в глаза, сливаясь со светлым постельным бельем, лежали две кисти рук. Их владельцы выходили куда-то за сюжет картины. Одна ладонь была маленькой, тонкой и хрупкой с длинными ногтями — женская. Вторая, повернутая тыльной стороной вниз, была мужской. И вот из целомудренного полубога Аргенти превращался в сладострастника, каким и был. Я не мог не думать, что женская рука вполне могла принадлежать моей сестре.       Эта картина, повешенная в самое сокровенное и тайное место в доме, говорила все об Аргенти, говорила, что для него самое важное в его жизни. И как же меня это злило. Я почти каждый день видел эту картину, сначала обманываясь изящным образом полубога, сочетающим мужское и женское, а потом смотрел на эти две руки с краю и вспоминал сестру, свою прошлую ночь. И Аргенти становился вновь безобразным и надменным, живущим с идеей вседозволенности.       Эгоист, единственные ценности которого — это он сам и похоть, красота похоти.       Он зашевелился за мной, дыхание стало быстрее и короче. Я замер, прикрыл глаза и попытался дышать глубже. Аргенти сел, зевнул, провел ладонью по лицу и привалился ко мне. Он навис надо мной и заглянул мне в лицо, его рука скользнула мне на грудь, стиснув ее, он уткнулся мне в плечо:       — Когда ты притворяешь, у тебя ресницы мелко дрожат.       Я промолчал, но открыл глаза. Мне на лицо упали его пряди волос.       — Что-то болит? У меня с утра есть время, могу завезти тебя в больницу.       У меня всегда что-то болит после времени с ним, но неужели он ни разу не подумал, что мне просто может быть стыдно идти в больницу после такого?       — Я попросил домохозяйку укладывать тебе еду с собой. Чтобы твоя сестра не ждала, когда ты приготовишь ей.       Я молчал. Ему от меня нужен только секс, обмениваться любезностями я не хочу.       Аргенти встал, потянулся и обошел кровать, чтобы присесть передо мной, я отвел взгляд к прикроватной тумбочке, чтобы не смотреть на его обнаженное тело.       — Чего молчишь? — он коснулся моего лица, словно намеревался силой мне раскрыть рот, чтобы выудить оттуда слова. — Как же ты все же красив. И почему твоя сестра так долго скрывала, как ты выглядишь, если бы я увидел тебя еще тогда, то, возможно, твоя сестра оставалась бы сейчас в трезвом уме.       Я с гневом и злобой взглянул на него. Насколько я знаю, Аргенти впервые увидел меня, когда я в 15 лет окликнул их на улице, случайно встретив. Я не знал, как выглядит ухажер сестры, поэтому просто обрадовался, увидев ее, не обратив внимание на сопровождающего. Тогда я не понял, почему она посмотрела на меня с испугом и постаралась поскорее уйти. Если прикинуть и прочитать контекст в словах Аргенти, то он желал узнать меня еще в начале их отношений с сестрой, когда я был значительно младше. Сестра взяла заботу обо мне, лишившись всего и начав искать простых денег, когда мне было всего двенадцать лет.       — Ты так удивлен, — он улыбнулся. — Купить можно все, был бы товар и продавец.       Я сел, отпрянув от него. Мне хотелось вновь вскинуть голову на картину, которая была за мной, я боялся при новом взгляде понять, что одна из рук не женская, а детская.       — Тебя что-то интересует? Ну же, задай вопрос! — он сложил руки на кровати и опустил на них голову, улыбаясь. Ему словно нравилось то презрение и негодование, которые только росли во мне с каждым новым его словом.       — И что стало.? — я боялся закончить. Я надеялся, что он рассмеется мне в лицо и скажет, что я наивный дурак, раз поверил, что он способен на подобное.       — Одна, насколько я слышал, совсем недавно стала довольно известной проституткой в крупном клубе. Другой наркоман, временами приползает ко мне и требует денег на новую дозу, угрожая раскрыть то, что творится у меня в спальне. Я ему даю, но не из страха — чего мне бояться, ведь и общественное мнение, и суд — это участники купли-продажи. Нет, я даю ему деньги просто из интереса — что же с ним будет дальше. Еще одна сошла с ума, не знаю, что с ней сейчас, но тогда она меня очень повеселила. Когда она сошла с ума, выбежала голая из дома, крича обо мне и том, что она пережила ночью (конечно она это исказила через детскую призму, но звучало это достаточно неоднозначно, чтобы докопаться до правды), мне пришлось много денег потратить на заглаживание дела. Про остальных не знаю, меня это мало интересовало.       Я смотрел на него дикими глазами. Преступления надо мной, над моей бедной сестрой, даже над ее молодым человеком я мог как-то осознать, смириться с ними. Потому что мир взрослых такой — безжалостный и неподчиняющийся законам морали. Но дети — это была та черта, переход которой решил для меня все в одночасье. Нет, я не буду больше это терпеть, я не вернусь сюда, сегодня же соберу вещи, сестру и исчезну с ней. Терпеть гнусности от такого человека, как он, зная, на что он покусился, я не смогу. Это те рамки, которые навсегда оставят меня «тварью дрожащей». Он мне ненавистен, бесчеловечен. Ни один комфорт, ни одни деньги, ни один проект не смогут меня заставить остаться в этом положении. Если бы сестра не оберегала меня, то я тоже разделил бы их участь.       Я замер вновь. Внезапно я понял, что сестра знала обо всем этом, но не могла уйти, потому что у нее на шее висел я. Как же я ненавижу себя. Ненавижу за то, что не умер, не потерялся, остался ей после родителей, ненавижу, что был беспомощным ребенком. Из-за меня она знала обо всем этом и не могла уйти от человека, которого ненавидела, для которого не было ничего святого. Может, она начала разлагаться, ломаться еще до произошедшего с ее любимым. Может, бездействие, пока рядом совершается такое преступление, уже давно подточило ее?       Я вскочил и стал одеваться, не глядя на него.       — Ты такой злой? Что же у тебя на уме?       — Подлец, гад, сволочь! Как такого, как ты, еще земля носит! — гнев и бессилие. Потому что я знаю, что все, что я могу — лишь кричать на него, но это ничего не изменит. Он и дальше будет творить свои злодеяния.       — Ха-ха-ха-ха-пха! — он искренне и даже почти невинно рассмеялся, отчего у меня по спине пошли мурашки. — Вы точно брат и сестра. Точно то же твоя Елена кричала примерно лет 10-13 назад, когда впервые увидела ребенка, которого выводили из моего дома. Продолжим ваш тест на родство.       Аргенти встал, я ломанулся к двери, не желая больше его слушать и видеть, но он в несколько шагов настиг меня и схватил за руку. Резко одним движением он толкнул меня к стене, я ударился затылком и сморщился. Он стоял передо мной, не давая возможности уйти.       — И что, хочешь уйти, разорвав нашу сделку? Не боясь провала проекта Яшмы?       — Плевать я на него хотел! — я смотрел исподлобья, одно его грязное слово, еще одна мерзость из его деяний — и я с легкостью накинулся бы на него с кулаками.       Он приблизился ко мне, обхватил меня за поясницу, пытаясь прижать к своему голому телу, но я отчаянно упирался, толкаясь и нанося хаотичные удары.       — Если ты прямо сейчас выйдешь отсюда, то, придя домой, не найдешь там Елену. Если мои люди заметят, что ты собираешься сбежать, ты не найдешь Елену. Ты не будешь знать ничего о ее судьбе. Она ведь сейчас тоже, как ребенок, — он улыбнулся, я затих, слушая все это. — И? Твое решение?       — Мне придется остаться, — я сказал это как вывод, но не смог и нотка вопроса все равно проскочила.       — Да, придется. Так же осталась и твоя сестра, когда я ей сказал, что она не увидит своего милого родственника. Я знал о тебе, не знал, как ты выглядишь, но знал, где тебя найти. И Елена осталась.       Он приблизил лицо ко мне, намереваясь поцеловать меня, но я неожиданно на эмоциях, не имея над собой власти, поднял руку и резко дал ему пощечину, потом еще одну и еще, исступленно я бил его и бил по лицу, почти не ощущая в руках сил, но слыша звонкие удары по его щекам и вискам.       Аргенти схватил меня за запястья, прижал меня к стене и с какой-то довольной злостью вперился в меня.       — Вот именно этим вы с сестрой и отличаетесь. Она после угрозы смиренно легла под меня. На той же кровати, на которой незадолго до этого лежал ребенок. И именно поэтому, потому что и вы отличаетесь, и ваши обстоятельства, я не могу оставить тебе той же свободы.       Он поднял мои руки, перехватил их одной ладонью, а сам дотянулся до телефона, лежащего на тумбочке, он кого-то набрал, глядя все время на меня.       — Изымайте ее. Осторожно, она очень нам еще дорога, — он посмотрел на меня и усмехнулся. — Куда везти знаете. Если без приказа обнаружу на ней повреждения, головой заплатишь.       Он кинул телефон на пол, я чувствовал, как бледнею.       — Теперь, если ты решишь сбежать, твоей сестре придется туго, если ты будешь своевольничать — Елене будет туго. Но не волнуйся, я не самодур. Пока ты исполняешь наш договор и пока не строишь мне козни, твоя сестра будет жить даже в большем комфорте, чем прежде. И ты сможешь видеться с ней — дай-ка подумаю — раз в четыре дня.       — Нет… — я замотал головой, будто бы это еще могло что-то изменить.       — Как когда-то ты был цепью сестры, теперь она стала твоими кандалами. Раз в два дня ты обязан у меня появляться, иначе ей придется тяжко, — Аргенти снова приблизился к моему лицу, я остался недвижим, его поцелуй не нашел отклика.       — Знаешь, чем твоя сестра меня раздражала в последние годы? Своим отчаянием, пассивностью и убитостью. И удивительно, как же прекрасно отчаяние в тебе. Знал бы — запер бы твою дорогую сестру еще несколько лет назад. Горе тебя украшает, такой комплимент не каждому можно сказать, — он склонился к моей ключице и укусил, я не сопротивлялся, просто рассеянно смотрел. В голове был штиль, я ни о чем не думал, не строил планов. Потеря контроля над ситуацией, потеря возможности защищать сестру выбили из-под меня почву.       Меня вновь начали раздевать, я не сопротивлялся. Наверное, мы бы переспали, но в тот момент, когда Аргенти уже подхватил меня под бедра на руки, телефон, брошенный на пол, зазвонил. Он бросил меня на кровать, сам ответил на звонок и раздраженно вздохнул.       — Придется продолжить вечером, — он снова склонился ко мне, целуя и покусывая шею, внизу он терся об меня. — Единственный минус твоего очарования отчаяния — ты не способен на минет. Так что увидимся вечером, не совершай глупостей — твоя сестра теперь в моих руках.       Он неспешно собрался, сходил в душ, оделся, даже принес мне завтрак на второй этаж. Я все это время лежал и смотрел перед собой. В моем поле зрения был идеально белый потолок и часть картины Аргенти. Теперь мне казалось, что обе руки на краю картины принадлежат мне. Мне-ребенку и мне-нынешнему. Это судьба, рок, от которого мне было не уйти. Сестра просто ненадолго отсрочила мой ад. Чем я нагрешил? Почему я попал к этому бесу?       — Ты так опоздаешь в университет, Авантюрин, — надо мной склонился Аргенти в костюме, его волосы были уложены, все в образе было идеально, словно он стал скульптурой. Искусство вечно, как и человеческие пороки.       Его взгляд вновь впился в мое лицо, он действительно наслаждается моим отчаянием, моим горем и страхом, потом он опустился ниже, в районе груди. — Такое имя, а я на тебе не видел ни одного украшения с ним. Надо будет исправить.       — Уйди.       Я не выдержал. Как после всего, что произошло за это утро он может оставаться таким спокойным, непосредственным?       — Главное ты оставайся, — он ухмыльнулся. — Все равно вечером я снова окажусь здесь, все равно вечером ты послушно ляжешь на эту кровать и будешь терпеть все, что я сделаю, хотя для тебя все это противно и невыносимо. Твоей сестре было легче хотя бы потому, что она женщина, для нее связь со мной не была противоестественна. А вот тебе лучше поскорее сбить с себя спесь. Проще жить будет. Мне не нужен еще один сломанный человек.       Он ушел. А я все лежал и смотрел, смотрел, смотрел перед собой. Временами у меня даже пересыхали глаза, потому что я забывал моргать. Очнулся я через несколько часов. Рассеянно сел на кровати, посмотрел на портрет, не выдержал и снял его со стены. Он был на нем с закрытыми глазами, но я не мог отделаться от чувства, что за мной все время следят. Мельком я подумал, что будь я героем мелодрамы, то разорвал бы портрет, но нет. Я просто снял его, отвернул от себя и поставил к стене.       По воле случая я увидел, что у портрета часть холста загнута внутрь. Я расправил его, но мне хватило на эту скрытую часть всего одного взгляда. Портрет Аргенти оказался только половиной картины. На второй половине, которую он намеренно спрятал, были владельцы рук. Моя сестра и тот самый бедный юноша. Я попал в дом Дьявола.